Летучие собаки

Хельмут возражает: «Но мы-то пока здесь».

Хольде: «У них был страшный вид».

«У детей?»

«Нет, у больных. Там, в самой глубине, стоял один и прятался, у него даже рта не было».

Хельга: «Ты все выдумываешь, чтобы нас запугать».

«Нет, на самом деле. Никакого рта. Только дырка».

«Прекрати!»

Последнее слово Хельга выпаливает так решительно, что в записи от 29 апреля настает пауза — на некоторое время воцаряется тишина. Словно каждый в одиночку пытался вытеснить нахлынувшие воспоминания о раненых. А может, всем показалось сомнительным Хельгино толкование недоговоренной мамой фразы. Или в тот момент старшая поняла, что сама не верит своим словам и, значит, все попытки успокоить малышей напрасны.

Некий Швегерман, адъютант отца, утверждает, будто собственными глазами видел, как около семи часов вечера мать вошла в детскую спальню. А через несколько минут появилась снова; лицо у нее было серое. Увидев Швегермана, женщина, рыдая, бросилась к нему на шею, она с трудом могла говорить. Постепенно адъютанту, который во время допроса беспрестанно теребит распустившиеся ниточки на месте сорванных петлиц, удалось разобрать из ее лепета главное: только что она убила своих шестерых детей. Женщина едва держалась на ногах. Швегерман проводил ее в зал заседаний, где уже ждал супруг. Тоже бледный как полотно. Он все знал, хотя не было сказано ни слова. И долгое время молчал.

Телефонист Миша добавляет, что мать шестерых детей с мертвым лицом вышла из передней и проследовала мимо телефонной станции в кабинет мужа, там села за стол и, вся в слезах, стала раскладывать пасьянс. А приблизительно через двадцать минут снова скрылась наверху. Но муж не показывался. Миша, не удержавшись, рассказывает, как однажды Швегерман негодовал из-за якобы недвусмысленных предложений со стороны Хельги.

Версия о том, что у матери случился приступ слабости и она была совершенно невменяема, расходится с показаниями других источников, согласно которым женщина первым делом сварила кофе, а потом вместе с мужем, Аксманом и Борманом принялась «задушевно болтать» о прошлом, как выразился один свидетель. Кемпка также сообщает, что супруги внешне казались спокойными и сохраняли самообладание, когда около 20 часов 45 минут он на прощание вновь посетил их в бункере. Шофер то и дело прерывает свой рассказ и прислушивается, словно вместе с ним говорит еще кто-то. Мать напоследок попросила его при встрече передать сердечный привет Харальду, сыну от первого брака.

Из реконструкции событий явствует следующее: около 17 часов 30 минут мать уложила шестерых детей в кровать и дала им снотворное, предположительно фруктовый сок с вероналом. А после того как дети заснули или по крайней мере погрузились в полубессознательное состояние, залила им в рот синильную кислоту из ампул. Для этого ей приходилось наклоняться над каждым ребенком, который лежал ближе, чтобы дотянуться до следующего. А дети уже ничем не могли ей помочь: ни сесть, ни открыть рот, чтобы принять смертельный яд. Обработать тех, кто спал на верхнем этаже двухъярусных кроватей, оказалось тем более трудно, особенно в неудобном для такого занятия коричневом платье с белой отделкой, надетом матерью в преддверии своего смертного часа; тут требовалась известная ловкость, чтобы в тот момент, когда другая рука приподнимала голову ребенка, смертельный яд не пролился.

Дети легко позволили проделать над собой всю процедуру, только со стороны Хельги мать встретила сопротивление, и, так как никакие уговоры не помогали, ей в конце концов пришлось силой влить яд старшей дочери.

Кто излагает обстоятельства дела подобным образом? Достоверность этих показаний весьма сомнительна. Мать не могла справиться одна, без посторонней помощи. Автор данного заявления, не желающий назвать своего имени, очевидно, что-то скрывает. Кто в последний вечер находился в детской вместе с матерью? Еще раз, запись от 30 апреля: перед тем как дети начинают подражать моему голосу, тот еще слышен в отдалении. Мы вместе поем колыбельную: «Завтра утром проснешься опять, стоит Господу лишь пожелать». Какие ясные голоса! Несмотря на усталость, малыши стараются петь в унисон.

Но сейчас пение расстраивается из-за глухих стонов, доносящихся из соседней квартиры: ох уж эти любовные игры перед рассветом.

Девочка совсем голая. Тут нет никаких сомнений, хотя видны только обнаженные узкие плечи. Тело до подмышек накрыто светлой парусиной. Голову приподнимают, и парусина с левой груди немного сползает вниз, подбородок слегка заострен, полные неплотно сомкнутые губы, маленький нос, под широкими надбровными дугами — закрытые глаза, длинные ресницы, вздернутые брови и гладкий, без морщин лоб. Как безупречно, как равномерно светится кожа, какой здоровый цвет лица, если бы не синюшные пятна и зеленоватый налет, из-за убранных со лба волос тем более бросающийся в глаза. Темные волосы от самых корней неестественно натянуты, тело, можно сказать, висит на них; рука в перчатке принадлежит работающему в морге солдату, который крепко держит за шевелюру голову мертвой двенадцатилетней девочки, поворачивая ее к объективу на фоне черного фартука, из-за чего фотографируемое лицо кажется еще бледнее.

Шестеро детей в легких ночных рубашках обнаружены на кроватях в отдельной комнате бункера имперской канцелярии. Сегодня она разрушена до основания. И где-то там, под землей по-прежнему лежит плитка шоколада, раскрошенная во время взрывов обломками бетонных стен. У всех шестерых явные признаки отравления. Для опознания тела были перевезены в предместье Берлина — Бух, где размещался отдел контрразведки Смерш 79-го стрелкового корпуса Первого Белорусского фронта, туда же доставили лиц, хорошо знавших детей.

При вскрытии трупа Хельги составлен следующий акт. Внешний осмотр: тело девочки, возраст около пятнадцати лет, хорошей упитанности; в голубой ночной рубашке с кружевами. Рост один метр пятьдесят восемь сантиметров. Объем груди шестьдесят пять сантиметров. Цвет кожных покровов и наружной слизистой бледно-розовый с вишневым оттенком. Со стороны спины тело покрыто трупными пятнами ярко-малинового цвета, не исчезающими после нажатия. Ногти синеватые. В области лопаток и ягодиц кожа в силу давления характерно бледная. На животе вследствие разложения грязно-зеленая. Форма головы вытянутая; волосы темно-русые, заплетенные в косички; лицо овальное, к подбородку заостренное. Лоб чуть покатый. Цвет бровей темно-русый. Ресницы длинные. Цвет радужной оболочки голубой. Нос прямой, правильной формы, маленький; глаза закрыты. Рот закрыт. Кончик языка слегка прикушен. При переворачивании трупа и надавливании на грудную клетку изо рта и носа выделяются сгустки крови и ощущается слабый запах горького миндаля. Строение груди нормальное, соски маленькие, в области подмышечной впадины волосяной покров не обнаружен. Живот плоский. Внешние половые органы развиты нормально. Большие срамные губы и лонный бугорок до верхнего края симфизы покрыты волосами. Девственная плева кольцеобразная. Осмотр внутренних органов: слизистая оболочка синеватого оттенка. Содержимое кишечника как обычно. Матка упругая, длина четыре сантиметра, ширина три сантиметра, толщина два сантиметра. Устье матки щелевидное, закрытое.

В акте указаны косички, но на посмертной фотографии волосы у Хельги распущены. Чьи руки их распустили? Руки патологоанатома в резиновых перчатках?

Вздрогнула первая птичка, теперь проснулась по-настоящему, начинает петь, тут же в ответ с других деревьев раздается щебетание. Ночь подошла к концу, вот он, этот момент. Что можно действительно восстановить по записям? Я много раз прослушал каждую пластинку. Я узнал все голоса, и свой собственный, и голос матери. А может, лучше уничтожить матрицы? Нет, только не это, у меня не хватит духу стереть последние дни шестерых детей, я не хочу уступать их тишине, этих малышей, вечером накануне своей смерти еще слушавших сказку, которую я им рассказывал.

Это было 30 апреля. Последняя запись, последняя встреча. На следующий день к обеду весь воск, вся аппаратура были собраны и частично уничтожены прямо на месте, в бункере. Итогом девяти вечеров, начиная с 22 апреля, стали девять восковых матриц. Раскладываю все по порядку и записываю данные. Но здесь, на кухонном столе, не девять, а десять пластинок. Неужели мы начали 21 апреля? Или в один вечер записали две? Нет, возможность сменить пластинку ночью совершенно исключалась. А вечером 1 мая по распоряжению Штумпфекера я уже делал копии. Или однажды была проведена утренняя запись? На другом аппарате, у меня в комнате? А может, дети, которые знали о моей работе, сами пожелали наговорить в микрофон? Нет, против воли отца ни один бы не осмелился. Ни даты, ни номера. Здесь явная ошибка, запись сделана не мной.

«А вдруг там господин Карнау, вдруг он уже пришел?»

Эту пластинку я слушал в самом начале, краткий разговор между Хельгой, Хайде и матерью.

«А вдруг там господин Карнау, вдруг он уже пришел?» Вот последние слова, которые можно разобрать. Нет, действительно запись сделана не мной. По своему качеству она гораздо хуже, просто не сопоставима с другими, в оживленной болтовне шестерых детей ничего не расслышать. Судя по всему, документ создан человеком неопытным: после вопроса Хельги поначалу слышны только шумы, не поддающиеся расшифровке. Но ведь, кроме меня, никто не знал о спрятанном микрофоне, о записывающем устройстве под кроватью… И вдруг глухой взрослый голос! Женский или мужской? Не определить, говорят слишком отрывисто. И словно издалека: «Да, да, о да».

С этого момента больше ни одного слова. Только звук глотания, повторяющийся шесть раз. Что там, крик? Или всхлипывание? Потом только дыхание. Сбившееся дыхание детских легких. Оно слабеет и становится тише. И вот уже ничего не слышно. Воцаряется мертвая тишина, хотя игла по-прежнему бежит по звуковой дорожке.