Вкус заката

Уже на этой стадии лично для меня кое-что прояснилось. Стало понятно, почему Семен Аркадьевич адресовал свою добрую подругу Тамару именно ко мне!

Вот уже несколько лет подряд в самом начале марта я на неделю-другую улетаю в Ниццу, спасаясь от сезонной депрессии.

Должна признаться, что я с трудом переношу продолжительную холодную зиму. Даже чистейший и свежайший белый снег радует меня всего лишь от тридцати минут до пары часов – в зависимости от того, радуюсь ли я ему на открытом воздухе или же в хорошо отапливаемом помещении. А когда снег лежит долго и превращается в ноздреватую серую массу, образующую неуютные бугристые бортики вдоль скользких тропинок… Когда подтаивающие сугробы сочатся ледяной водой, проникающей в самые крепкие сапоги и ботинки… Когда с крыш и карнизов к моей непокрытой голове тянутся опасно острые и тяжелые сосульки… Когда день так короток, что поутру я всерьез задумываюсь – а есть ли вообще смысл вылезать из постели? Когда небо то черное, то серое, а голубизны нет и в помине… Когда фрукты и ягоды сплошь безвкусные, тепличные, а цветы можно найти только в магазине или на кладбище, каковое место вполне соответствует моему февральскому настроению… Тогда я хандрю, мрачнею, теряю волю к победе и каждую ночь заново ищу смысл жизни, вполне очевидный мне в теплое время года. На исходе зимы я делаюсь такой раздражительной и нервной, что хотя бы из соображений гуманного отношения к ближним должна лишать этих самых ближних сомнительных радостей общения со мной!

Приблизить конец зимы в родных краях не в моих силах, но зато мне вполне по средствам улететь навстречу весне. И я не проявляю оригинальности, традиционно выбирая для своей сезонной миграции Французскую Ривьеру.

Это не так далеко, как экзотические острова, и не так дорого, как отдых в Сочи, поэтому уже в середине зимы, обессиленная депрессией и авитаминозом, я водружаю на свой рабочий стол запылившийся плакатик с лозунгом собственного сочинения: «Ницца! Нельзя не соблазниться!» – и начинаю готовиться к приятному путешествию.

Ах, Ницца! Там тепло и солнечно даже в феврале, а в самом начале марта на изумрудных газонах во множестве пестрят цветы. По набережной трусцой бегают сосредоточенные курортники в спортивных костюмах и гоняют на роликах улыбчивые мужчины в деловых костюмах, с портфелями и мобильными телефонами в руках. На песчаных пляжах в Каннах и галечном берегу в Ницце уже загорают нетерпеливые приезжие из северных стран. Морская гладь похожа на изящную чеканку по светлому серебру, берег в туманной дымке имеет отчетливо голубой цвет, и роскошные пальмы всем своим видом утверждают, что зимняя депрессия здесь попросту невозможна.

Кто-то упрекнет меня в отсутствии патриотизма, но на самом деле можно сказать, что я беру пример с русских классиков.

В теплой Ницце, а не в промозглом Питере делал черновые наброски ко второму тому «Мертвых душ» Николай Васильевич Гоголь.

Именно на Лазурном Берегу переживал потерю любимой женщины Федор Иванович Тютчев.

В Ницце сочинял свою оперу «Руслан и Людмила» Николай Андреевич Римский-Корсаков.

В Ницце жил, писал и умер Александр Иванович Герцен.

Здесь с удовольствием бывал Антон Павлович Чехов, имя которого и нынче можно увидеть на фасаде двух отелей города – «Бо Риваж» и «Оазис». В последнем, кстати, останавливались и Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, и Владимир Ильич Ульянов-Ленин… Почти сплошь приличные, многими уважаемые люди!

Вот и я не хуже других, совсем как герой рассказа Бунина «Генрих» из «Темных аллей»: «Вечером совсем летнего дня на вокзале Ниццы» уже без раздражения и грусти, а лишь с удивлением могу думать о том, что «на родине сейчас двадцать градусов мороза».

Да и потом, когда я уже возвращаюсь домой, солнце Лазурного Берега еще долго греет мое сердце – как раз до тех пор, пока и у нас не наступят теплые деньки.

Так вот, к чему было все это отступление: моя многолетняя привычка дезертировать с поля битвы зимы и весны известна многим. Семену Аркадьевичу в том числе.

– Полагаю, что в Ниццу за Мариной Тарасовой и ее спутником наша родная милиция не последует? – спросила я, в общем-то не сомневаясь в ответе.

– Конечно, нет! С какой стати? – Лейтенант Петров пожал квадратными плечами. – Да и зачем? Ну, улетела взрослая барышня на курорт с любовником, ну, не предупредила об этом свою заботливую мамашу. И что тут такого?

– По нынешним временам – ничего аморального.

Я особенно охотно согласилась со сказанным по той простой и понятной причине, что тоже имею обыкновение улетать на Лазурный Берег не одна.

Обычно у меня есть очаровательный спутник, общество которого существенно добавляет прелести курортным дням и ночам. Вот только на этот раз Андрей подпортил мне проверенный временем сценарий. Узнав, что я для него не Единственная и Неповторимая, я решила лететь в Ниццу без сопровождения. В конце концов, и во Франции люди живут, и мужчины тамошние – вполне галантные кавалеры. Авось не пропаду я в одиночестве!

– А кто этот мужчина, с которым улетела Марина, вы случайно не выяснили? – спросила я лейтенанта.

– Конечно, выяснили, и вовсе не случайно! Это было нетрудно.

Лейтенант Петров вынул из папки другой листок и помахал бумажкой в воздухе, не позволив мне ее забрать.

– Спутник Марины Тарасовой – ее институтский преподаватель немецкого языка, Антон Сергеевич Орленко. Шестьдесят два года, русский, судимостей не имеет, проживает в нашем городе по адресу: ул. Белопольская, 117-21, в собственной двухкомнатной квартире.

– Жена, дети, внуки? – горько усмехнувшись, спросила я.

Мне было жаль, что все оказалось так банально и пошло. Пожилой развратник, пользуясь своим статусом, соблазнил глупую студенточку – какой избитый сюжет!

– Нет, детей и внуков у Орленко не имеется, а жену он похоронил два года назад. С тех пор живет один.

Лейтенант заглянул в свою шпаргалку и поправился:

– Еще у него собака была, породистая, колли. Умерла три месяца назад. Соседи рассказывают: он по своей собаке убивался больше, чем по жене!

– Не уверена, что данный факт характеризует его положительно, – пробормотала я. – Впрочем, это дает хоть какую-то надежду. Человек, измученный потерями и одиночеством, на старости лет отчаянно влюбляется в прелестную юную девушку, в отношении которой у него самые серьезные и благородные намерения…

– Вы это сейчас что мне рассказываете? – с интересом спросил лейтенант.

– Аннотацию нового романа.

Я потерла лоб и покосилась на милицейскую папку:

– У вас еще что-нибудь?

– Да нет, это все.

Лейтенант Петров с треском застегнул «молнию» папки, встал с дивана и протянул мне руку для пожатия:

– Могу лишь добавить, что обратные билеты у Орленко и Тарасовой на девятое число. Так что ждем. А вам всего доброго! Рад был познакомиться с настоящей живой писательницей.

Это прозвучало как косвенное признание в том, что у милицейского лейтенанта огорчительно много знакомых мертвых писательниц, и я захотела утешить его маленьким призом:

– Хотите, подарю свою книжку с автографом?

Лейтенант хотел, и я легко и с удовольствием исполнила это его желание. А когда милицейский товарищ, прижимая к груди пестрый томик с моей фотографией на задней обложке, удалился восвояси, я вернулась к компьютеру, вошла в Интернет и на сайте нашего местного педагогического института нашла Антона Сергеевича Орленко. Мне было интересно посмотреть на героя Маринкиного романа.

Антон Сергеевич меня разочаровал. Я настроилась увидеть привлекательного пожилого господина вроде Алена Делона в старости – благородного, породистого, с мудрыми глазами и печатью мысли на высоком челе. Но чело оказалось низким, а порода – самой что ни на есть дворовой. Небольшая квадратная фотография в разделе «Преподаватели кафедры романо-германской филологии» демонстрировала мясистое лицо с отвисшими щеками, лохматыми бровями и крючковатым носом. Возможно, снимок был неудачный, но и натура, чувствовалось, далека от эталона мужской красоты. Могла ли симпатичная восемнадцатилетняя девушка влюбиться в такого типа?

– Э-эй, проснись! – покликала я свой внутренний голос.

Он скорее способен был вспомнить типичные настроения и переживания восемнадцатилетней умницы-отличницы, сочиняющей стихи для факультетской стенгазеты и втайне мечтающей о большой и чистой любви. Что-то от меня такой, несомненно, должно было сохраниться в глубине души.

– Думаю, если этот Антон Сергеевич умный и интересный собеседник, если он живо интересуется ее мнением, внимателен к ее настроению, заботлив, галантен и не скуп на подарки и комплименты, то девочка вполне могла закрыть глаза и на возраст, и на внешность, – помолчав, с сожалением ответил внутренний голос.

– Можно, конечно, и с закрытыми глазами, но я лично люблю видеть, с кем я и как! – цинично огрызнулась я.

– И что, разве всегда так было?

Я замолчала, внутренний голос тоже.

Неприятный тип Антон Сергеевич Орленко с фотографии буравил меня пристальным взглядом светлых, как стальные гвоздики, маленьких глаз.

– Да пошел ты! – с вызовом сказала я ему.

Я щелкнула мышкой, закрывая институтский сайт, открыла в разделе «Избранное» закладку страницы авиакомпании, регулярно совершающей прямые рейсы из нашего города в Ниццу, и без раздумий забронировала билет на завтра. Один билет, а не два, как я планировала еще вчера, когда не знала о двойной личной жизни Андрея.

Оплатив билет кредитной картой, я допила свое алкогольное пойло и перешла к следующей стадии подготовки путешествия – бронированию отеля. И тут меня неожиданно постигла неудача.

Оказалось, в гостинице, где я останавливалась ежегодно, на интересующий меня период времени нет свободных мест!

Не поверив информации на гостиничном сайте, я не поленилась позвонить в отель и убедилась, что так оно и есть: массовый наплыв гостей и участников очередной международной выставки в Каннах обеспечил ажиотажный спрос на бюджетные места размещения и в соседней Ницце.

– Не расстраивайтесь, дорогая мадам! Попробуйте поспрашивать в отелях по соседству, – посоветовал мне галантный молодой француз на ресепшене.

Дорогая мадам в моем лице не расстроилась – мадам разозлилась, а злость всегда была для меня мощным двигателем. Сдаваться без боя не в моих правилах. Я проявила упорство: открыла карты Гугл, вбила в строку поиска адрес моей обычной гостиницы и запросила информацию о ближайших отелях. Меня интересовал квадрат «три на три квартала» в районе знаменитого отеля «Негреско».

На мой взгляд, это самое красивое место в Ницце, очень удобное и для пешеходных прогулок, и для старта коротких экскурсий по окрестностям. Я собиралась, как всегда, съездить на поезде в Монако, а то и подальше – в итальянский городок Сан-Ремо, воспетый поп-кумирами моей юности. Поэтому было крайне желательно поселиться не слишком далеко от железнодорожного вокзала.

Я отметила свое пожелание – «вблизи вокзала» – галочкой в соответствующей клеточке, кликнула мышкой, и премудрый Гугл выдал мне карту, густо усеянную перевернутыми «капельками» указателей.

– Есть из чего выбирать! – подумала я вслух, приступая к детальному изучению предложения.

Отели разряда «Пять звезд» я забраковала сразу – в Ницце это слишком дорого. «Три звезды» – вполне нормально. Правда, как раз на отели этой категории была ориентирована целая армия моих конурентов – участников Каннской выставки. При ближайшем рассмотрении оказалось, что в большинстве гостиниц уже нет свободных одноместных номеров, а на шикарные «люксы» и многокомнатные апартаменты я не замахивалась.

В итоге весь мой выбор свелся к трем вариантам. Я могла забронировать двухместный номер в «Ибисе», стандартный одноместный в «Марриоте» и улучшенный одноместный в «Ла Фонтен».

Рассмотрев фотографии на сайтах отелей, я решила, что «Ибис» мне не подходит: он расположен максимально далеко от моря и максимально близко к вокзалу, так что я получу определенное удобство в передвижении по Французской Ривьере, но зато лишусь той очаровательной атмосферы, которая есть на первой и второй линии. Кроме того, мне не понравилась архитектура «Ибиса». В коробке из бетона и стекла я и на родине могу жить сколько захочется!

«Четырехзвездочный» «Марриот» был хорош по всем статьям. И расположен прекрасно, в первой линии у моря, и номера комфортные, и сразу два бара в холле – немаловажный плюс для одинокой дамы, которая не прочь: а) чего-нибудь выпить и б) чего-нибудь выпив, с кем-нибудь познакомиться. Но цена за последний свободный номер кусалась больно-пребольно!

Отель «Ла Фонтен» на фотоснимке представляла главным образом незатейливая вывеска из светящихся газовых трубочек. Она была расположена параллельно водосточной трубе – вертикально, ибо никак иначе просто не могла поместиться на узком фасаде. Зато место было превосходное – в трех кварталах от моей любимой Английской набережной, в двух сотнях метров от «Негреско», рядом с музеем. И в пятнадцати минутах ходу от вокзала! Даже в десяти, если идти бодрым походным шагом.

– К тому же Лафонтен – это не только «фонтан» по-французски, а еще и знаменитый баснописец! – нашел неожиданный аргумент мой внутренний голос. – Ты писатель, он писатель – почему бы вам не встретиться таким образом?!

Прайс отеля «Ла Фонтен» меня приятно удивил. Чтобы убедиться, что я все поняла правильно, интересующий меня номер свободен и доступен, в том числе по цене, я разорилась на еще один звонок в Ниццу и после короткого разговора с любезнейшим администратором приняла волевое решение:

– Итак, я бронирую улучшенный одноместный номер в отеле «Ла Фонтен»!

Весь процесс занял у меня порядка двух часов. За это время телефон на столе у Санчо звонил трижды. Покончив с отелем, я пошла взглянуть на определитель номера в приемной и убедилась, что все три раза звонил Андрей.

– Нас не догонишь! Нас не догонишь! – злорадно напела я телефонному аппарату и, стыдно сказать, даже показала ему туго скрученную фигу.

Дождавшись возвращения с тренировки по йоге томного румяного Санчо, я объявила ему радостную весть о моем завтрашнем отъезде, под страхом денежного вычета велела в мое отсутствие ходить на работу как обычно и поехала домой собирать чемодан.

4

– Самолет в пять утра, в аэропорту надо быть в четыре, такси заказано на три, сейчас половина первого. Стоит ли ложится спать? – трижды проверив список нужных вещей и сложив их в чемодан, спросила я себя.

И сама себе ответила:

– Не вижу смысла!

Чтобы не клевать носом, я сварила крепкий кофе, влила в чашку рюмку ликера и пошла читать электронную почту, о существовании которой старалась забыть почти двое суток. Мне подумалось, что теперь, когда до моего отлета в другую страну остались считаные часы, я вполне могу позволить себе узнать, что думает о нашем разрыве Андрей. Ведь уже ничего не изменить, правда?

Свежих писем от еще недавно любимого было всего два. В первом он по инерции, еще не поняв моего фатального настроения, увлеченно, многословно и красочно пересказывал свои волнующие эротические фантазии с моим активным участием. Во втором, написанном незадолго до полуночи, содержалось короткое и емкое описание того диагноза, который поставил бы мне практикующий психиатр. Меня оскорбленный Андрей уверенно называл сумасшедшей, а наш разрыв – клинической ошибкой, которая должна быть исправлена как можно скорее.

Исправлений, видимо, он ждал от меня. Надо признать, не без оснований! За последний год я уже трижды ставила в наших отношениях жирную точку, а потом переправляла ее на запятую. Это действительно выглядело уже по-идиотски. Я подумала, что должна объяснить свое поведение.

Сочинение прощально-объяснительного письма заняло у меня все время ожидания в аэропорту. Я набирала текст на сенсорной клавиатуре мобильного коммуникатора, отправила сообщение адресату уже с борта «Боинга» и только после этого отключила, как положено, телефон и закрыла глаза. Уснула я вскоре после того, как шасси самолета оторвались от взлетной полосы.

Я очень люблю летать и делаю это часто. Мне нравится ощущение некой паузы, когда ты зависаешь в воздухе между своей страной и чужой, между настоящей жизнью и придуманной, между нерушимым прошлым и зыбким будущим. В самолете, пересекающем часовые пояса, время относительно, так что мне кажется – я ни к чему не привязана и ничем не ограничена, свободна от любых воздействий и помех. И уж если где-то когда-то и принимать судьбоносные решения, так именно в полете!

Андрей не раз говорил, что наша с ним встреча была суждена на небесах. На сей раз в небесах я окончательно решила наше с ним расставание.

Самолет сильно тряхнуло, рядом кто-то вскрикнул, и я проснулась в недоумении: где я?

Пластмассовая шторка иллюминатора рядом со мной была закрыта. Я подняла ее. Другие пассажиры, я видела, делали то же самое, и не только потому, что об этом выразительными жестами просили бортпроводницы. Самолет пугающе дергался, и всем непременно хотелось узнать, что происходит.

Ничего хорошего я за окошком не увидела: «Боинг», носом вниз, с трудом прорывался сквозь летящую навстречу многослойную серую паутину. Было угнетающе сумрачно, но, когда пятнистую мглу, похожую на разводы черной гуаши, разорвала близкая вспышка молнии, веселее не стало.

– Добро пожаловать на солнечный и теплый Лазурный Берег! – с сарказмом пробормотала я.

Самолет вывалился из тучи, как пудовая гиря из марлевого мешка, с трудом выправился и грузно пошел вдоль берега.

Под крылом, устрашающе близко, рябило серое море. С набережной, до которой, казалось, рукой подать, в хаотичном приветствии махали пальмы. Ураганный ветер гнул их вопросительными знаками, а восклицательные знаки, сопровождающие междометия и испуганную ругань, во множестве реяли в салоне нашего самолета.

Я зажмурилась и покрепче вцепилась в подлокотники.

В этот момент, наверное, стоило горячо помолиться и убедительно пообещать Всевышнему на будущее, если он мне его подарит, безупречно безгрешное поведение, но я удержалась. Мои грехи – это мой выбор, а я после развода с первым мужем, на десять лет заточившим меня у семейного очага, чрезвычайно дорожу свободой воли.

Мелодично тренькнуло бортовое радио. Я бы не очень удивилась, услышав команду надеть спасательные жилеты и приготовиться к встрече с водным миром Средиземного моря, но приятный женский голос совершенно невозмутимо озвучил погодные характеристики в аэропорту города Ниццы и пожелал приятного пребывания на Французской Ривьере. Оказывается, пока я размышляла, покаяться мне или еще повременить, самолет благополучно приземлился.

Ожидая багажа, я сокрушенно думала о том, что в моем списке нужных вещей нет зонтика. А ливень стоял стеной, вбивая в землю пестрые цветы на газонах и заставляя автомобили приседать, как это делают кошки. Собираясь в путь, я не сомневалась, что доберусь до отеля без всяких проблем, однако теперь поняла, что проблема у меня есть, и немалая. Уже на пятиметровой прямой от раздвижных дверей аэропорта до накрытой пластиковым козырьком остановки я здорово промокну, за пятнадцать минут поездки в автобусе не просохну, а целенаправленный, по заранее распечатанной карте, марш-бросок от набережной до гостиницы окончательно превратит меня в мокрую курицу, которая уже завтра сляжет с куриным гриппом.

– Зонтики! Превосходные зонтики!

Чернокожий парень со связкой разнокалиберных зонтов приплясывал у выхода из здания аэровокзала.

– Сколько? – спросила я, подойдя поближе.

Полупустой – в расчете на неспешный курортный шопинг – чемодан на колесиках катился за мной, весело погромыхивая.

– Десять евро!

Я фыркнула, чемодан хрюкнул.

– Пять евро!

Мы с чемоданом величественно проследовали мимо.

– Три! Два!

– Один! – остановившись и обернувшись, сказала я и жестом фокусника выдернула из кармана монетку.