Джон Р.Р.Толкиен. Биография

Раннее сиротство серьёзно отразилось и на характере Рональда. Он с детства был дружелюбным, общительным и весёлым и сохранил эти черты на всю жизнь — по крайней мере, во внешнем поведении. И в зрелые годы он мог с лёгкостью поддерживать беседу с кем угодно и почти на любую тему. Но с ноября 1904 года в его личности появилась новая, довольно мрачная, сторона. Прежде он жил в бедности; ему приходилось постоянно переезжать с места на места, меняя одно неуютное жильё на другое, столь же негостеприимное; он замечал, с какой неприязнью относились дедушка и бабушка к его нежно любимой матери, и отчасти понимал причины этой враждебности; и, наконец, в глубине души он всё ещё хранил горькую память об утрате отца. Все эти лишения закалили его, воспитали в нём терпение и гибкость и научили приспосабливаться к переменам. Однако смерть матери стала для него слишком жестоким ударом судьбы и не могла не показаться ему бессмысленной. Она пробудила в нём глубинное чувство тщетности всех человеческих усилий. Что бы человек ни делал, в конечном счёте всему придёт конец.

Временами отчаяние захлёстывало его и повергало в тяжёлую депрессию. В такие периоды он едва находил в себе силы работать и общаться с людьми — даже с близкими друзьями и родными. Одному другу он писал в минуту уныния: «В каком ужасном мире мы живём! Наш мир омрачён страхом и отягощён скорбью»[12].

В первые дни после похорон Мэйбл родственники Толкиена пребывали в замешательстве: они не знали, как поступить с Рональдом и Хилари. Незадолго до смерти Мэйбл назначила опекуном мальчиков отца Фрэнсиса, но жить в ораторианской общине они не могли. Зашла было речь о том, чтобы отдать их в пансион, но этот вариант быстро отвергли: таких расходов Саффилды не могли себе позволить. Стипендии, которую назначили Рональду в школе короля Эдуарда, хватало только на оплату учёбы, но не на жильё и стол, а Хилари только что прошёл вступительные экзамены и был принят в школу лишь на правах приходящего ученика.

Проблема разрешилась благодаря одной из родственниц со стороны Саффилдов — тётушке Беатрис, которая согласилась поселить мальчиков у себя на Стерлинг-стрит, в бирмингемском районе Эджбастон. Когда-то Беатрис была замужем за младшим братом Мэйбл, Уильямом, но тот умер несколькими месяцами раньше сестры, и Беатрис осталась одна в довольно просторном домом с несколькими свободными комнатами. Она всё ещё была в глубоком трауре, да и от природы не отличалась сердечностью и радушием. Она отвела мальчикам большую комнату и готовила им еду, но не выказывала ни малейшего интереса к их занятиям и переживаниям. Однажды Рональд зашёл на кухню и в ужасе увидел, как Беатрис помешивает в очаге кучку пепла — всё, что осталось от писем и личных бумаг его матери. Тётушка не желала племянникам ничего дурного — просто у неё было чёрствое сердце. Она подумала, что мальчикам эти бумаги ни к чему, и решила от них избавиться.

Поначалу жизнь на Стерлинг-стрит повергала Рональда в уныние. Он снова вернулся в мрачные бирмингемские трущобы, в тот же район, где они жили с матерью до периода недолгой реднэлской идиллии. Из его спальни видны были только крыши и заводские трубы; он лишился даже таких маленьких радостей, как проезжающие под окном поезда. Беатрис почти не общалась с мальчиками, и в доме было темно и скучно, особенно в долгие месяцы той первой зимы после смерти Мэйбл. Первое Рождество без матери стало для Рональда самым печальным за всю его жизнь.

Однако в жизни братьев была и светлая сторона: они привыкли полагаться на церковь и дружбу с отцом Фрэнсисом, и теперь проводили в ораторианском храме едва ли не больше времени, чем на Стерлинг-стрит. Каждое утро Хилари и Рональд мчались вдоль по улице, мимо школы Святого Филиппа и своего бывшего дома на Оливер-роуд, к воротам церкви. Они прислуживали отцу Фрэнсису на мессе и делили с ним утреннюю трапезу. Затем они отправлялись в школу — пешком или, изредка, в омнибусе. А в четыре часа, когда заканчивались занятия, братья встречались у школьных ворот и возвращались в храм, где пили чай и проводили вечерние часы со своим опекуном.

Столь тёплые отношения с отцом Фрэнсисом укрепили в душе Рональда привязанность к католичеству и решимость пойти по стопам матери. Ни Толкиены, ни Саффилды не отважились опротестовать волю Мэйбл и оторвать её сыновей от римской церкви. Праздничные дни мальчики проводили в гостях у Мэй и Уолтера Инклдонов, играя со своими двоюродными сёстрами — Мэй и Марджори. И в доме деда и бабки их всегда принимали с радостью.

Кроме того, Рональд любил учиться, и это также отвлекало его от мрачных мыслей. В школе он пользовался всеобщей любовью, как у однокашников, так и среди учителей. Он увлекался самыми разными предметами и охотно занимался спортом. Особенно его привлекало регби. К концу 1905 года Толкиен стал первым учеником в классе и обрёл близкого друга в лице Кристофера Уайзмена.

Кристофер был на год младше Рональда, но их объединяло немало общих интересов. Кристофер был очень способным учеником и в том же 1905 году занял второе место по успеваемости. Так между ними зародилось дружеское соперничество, не прекратившееся и по окончании школы. Оба они страстно увлекались языками и исторической лингвистикой. Джордж Бруэртон, который несколькими годами ранее приобщил Рональда к сокровищнице среднеанглийского языка, теперь почувствовал, что оба его лучших ученика созрели для изучения другого древнего языка — англосаксонского. Так они познакомились с памятниками дочосеровской литературы и, прежде всего, с великим древнеанглийским эпосом — «Беовульфом».

На летних каникулах, когда, в отличие от каникул пасхальных, не приходилось напряжённо готовиться к экзаменам, Рональд и Хилари большую часть времени проводили в ораторианском храме. Кроме того, раз в году отцу Фрэнсису удавалось ненадолго вывозить их из Бирмингема. Обычно они отдыхали в дорсетском городке Лайм-Риджис. Они останавливались в уютной гостинице «Три чаши» на Брод-стрит, целыми днями гуляли по взморью и скалам и порой даже купались в холодных горных озерцах.

Отец Фрэнсис был не просто другом семьи, взявшим на себя обязанности опекуна. Он по-настоящему заменил мальчикам отца. Он любил их, как родных сыновей, и относился к ним обоим с искренним уважением, так что Рональд и Хилари могли поверять ему все свои заботы и беседовать с ним куда свободнее, чем большинству мальчиков их возраста удаётся общаться с родными отцами[13]. Поэтому отец Фрэнсис быстро понял, что в гнетущей атмосфере дома на Стерлинг-стрит им приходится нелегко.

К счастью, у него уже был на примете другой вариант. Он был хорошо знаком с местным виноторговцем мистером Фолкнером и его общительной женой, каждую неделю устраивавшей музыкальные вечера, на которых часто бывали священники ораторианской общины. Фолкнеры владели большим домом на Дачис-роуд в гораздо более респектабельном районе, чем Эджбастон, где жила тётушка Беатрис. Фолкнеры сдавали комнаты внаём, и отцу Фрэнсису стало известно, что одна большая комната на третьем этаже пустует. В феврале 1908 года Рональд и Хилари упаковали чемоданы, попрощались с тётушкой Беатрис и в очередной раз перебрались на новое место.

Рональд был очень доволен. Сам по себе дом на Дачис-роуд оказался довольно неприглядным: стены его заросли ползучими растениями, а комнаты были загромождены уродливой мебелью. Однако здесь было чисто и светло — особенно по сравнению с мрачным жилищем на Стерлинг-роуд. Фолкнеры были людьми гостеприимными, и в доме постоянно слышались музыка и смех. Сама миссис Фолкнер прекрасно музицировала, вела светский образ жизни и изо всех сил стремилась войти в высшее общество, но это не мешало ей оставаться весёлой и жизнерадостной и относиться к братьям Толкиенам с искренней приязнью.

Кроме того, Фолкнеры жили на широкую ногу — с подобной роскошью мальчикам ещё не приходилось сталкиваться. В доме даже была горничная, молодая девушка по имени Энни. Конечно, Рональд всё ещё тосковал по сельской жизни и вольным просторам Сэйрхоула и Реднэла, но и на Дачис-роуд оказалось вовсе не так уж плохо. А на следующий день после новоселья, расположившись в своей комнате на третьем этаже и разобрав чемоданы, Рональд и Хилари спустились к обеду и обнаружили, что они — не единственные постояльцы в этом доме. Комнату прямо под ними, на втором этаже, занимала молодая и очень хорошенькая девушка, изящно сложённая, сероглазая, с модной по тем временам короткой стрижкой. Её звали Эдит Брэтт. Ей было девятнадцать лет, и Рональду, который был почти на три года младше, она показалась соблазнительно зрелой.

У Эдит было с ним много общего. Её мать, Франсис Брэтт, умерла пятью годами раньше, а отца своего она не знала, так как родилась вне брака. В конце 1888 года Франсис уехала в Глостершир, где 21 января 1889 года и родила дочку. Но затем она вернулась в Бирмингем и поселилась в районе Хэндсворт, где и растила дочь, не обращая внимания на пересуды соседей и упрёки родственников. Семья Брэттов была довольно зажиточной, и Эдит выросла в более комфортабельной обстановке, чем братья Толкиены. Её отправили на воспитание в женский пансион, и уже в раннем возрасте у неё проявились музыкальные способности. К десяти годам Эдит играла на фортепиано так хорошо, что появилась надежда со временем отдать её в музыкальную академию. Но с безвременной смертью матери в 1903 году все эти далеко идущие планы рухнули. Впрочем, недостатка в средствах Эдит не испытывала: в наследство ей досталось несколько земельных участков в Бирмингеме. А в доме Фолкнеров ей позволяли играть на фортепиано — правда, только популярные мелодии и лёгкую классику, так как миссис Фолкнер терпеть не могла гаммы.

Не удивительно, что Эдит и Рональд быстро поладили: они были сиротами и считали самих себя и друг друга жертвами несчастливых обстоятельств, что и помогло им найти общий язык. Впоследствии Толкиен неоднократно говорил своим детям, что он и Эдит в каком-то смысле спасли друг друга от невзгод, которые обоим пришлось претерпеть в детские годы.

Поначалу их отношения ограничивались шутливым флиртом. Комната Рональда находилась прямо над комнатой Эдит, и когда весь дом засыпал, молодые люди подавали друг другу условный сигнал и переговаривались, сидя подоконниках. Позже начались и свидания вне дома — Эдит и Рональд уходили поодиночке, а затем встречались в одном из бирмингемских кафе или отправлялись на долгую велосипедную прогулку за город. Сидя у ручья или в тени большого дуба, она поверяли друг другу свои надежды и мечты, свои планы на будущее. Так в то долгое, жаркое лето 1909 года дружба их переросла во влюблённость.

Какое-то время об их отношениях никто не догадывался. Хилари никому не обмолвился ни словом; молчали и Хелен Фолкнер[14], и служанка Фолкнеров Энни. Но в конце концов о тайных свиданиях Рональда и Эдит прознала некто миссис Чёрч — хозяйка кафе, в котором часто бывали молодые люди. Однажды заметив их за столиком, она не замедлила сообщить об этом опекуну Рональда. Узнав о том, что Рональд встречается с девушкой, отец Фрэнсис тотчас же вмешался.

Рональд выбрал неподходящее время для романтического увлечения. Ему нужно было готовиться к непростым вступительным экзаменам в университет, а мысли об Эдит отвлекали его от занятий. Отец Фрэнсис понимал это и был крайне озабочен. Он немедленно послал за Рональдом и, строго отчитав его, запретил видеться с Эдит и потребовал сосредоточиться на учёбе. Он велел своему воспитаннику немедленно порвать отношения с девушкой, добавив, впрочем, что через три года, когда Рональд достигнет совершеннолетия, никто не помешает ему возобновить роман, если к тому времени они с Эдит не охладеют друг к другу. Но пока что Рональд должен был полностью посвятить себя подготовке к экзаменам. Кроме того, ему предстояло покинуть дом Фолкнеров, а Эдит было решено отправить в Челтнем.

Рональд подчинился своему опекуну безоговорочно. Он любил и уважал отца Фрэнсиса и понимал, что опекун не желает ему зла, но лишь заботится о его будущем. И умом Рональд признавал его правоту. Но по натуре он был эмоциональным юношей, и перспектива трёхлетней разлуки с возлюбленной глубоко его огорчила.

В разгар этих бурных событий, в конце лета 1909 года, Рональду пришлось ехать в Оксфорд. Он сел на поезд, явился на экзамен и, несмотря на расстроенные чувства, постарался проявить себя с самой лучшей стороны. Вечером того же дня Рональд тщетно искал своё имя на доске объявлений в зале приёмной комиссии. Он не выдержал экзамен, а следовательно, не мог рассчитывать на стипендию, без которой путь в университет ему был закрыт.

Возвратившись в Бирмингем, Толкиен на какое-то время погрузился в уныние. Должно быть, ему казалось, что всё пропало: ведь он потерял любимую девушку и не смог добиться стипендии. Он понимал, что через год сможет ещё раз попытать счастья в университете, но провал на экзамене всё равно стал для него тяжёлым ударом. Это Рождество оказалось почти таким же печальным, как в 1904 году, и страницы дневника, начатого Рональдом с 1 января 1910 года, полны горестных жалоб на судьбу.

Надежд на лучшее будущее новый год не принёс. Братьев переселили на новую квартиру неподалёку от дома Фолкнеров, а Эдит в скором времени предстояло отправиться в Челтнем. Рональд решил попрощаться с возлюбленной перед долгой разлукой и, нарушив своё обещание отцу Фрэнсису, договорился с Эдит о тайной встрече, чтобы провести с ней хотя бы ещё один день. Они встретились за городом, в кафе, где никогда раньше не бывали. Рональд повёл Эдит в ювелирную лавку и купил ей в подарок на двадцать первый день рождения наручные часы, а Эдит купила ему ручку — в подарок к восемнадцатилетию. В тот же день они поклялись хранить верность друг другу и договорились, что через три года обязательно встретятся вновь.

Но отец Фрэнсису каким-то образом узнал об этом свидании и призвал Рональда к ответу. На этот раз священник был в ярости. Ослушание воспитанника он воспринял как личную обиду. Толкиен пытался объяснить, что он всего лишь хотел попрощаться с возлюбленной, но опекун был неумолим. Он объявил, что отныне и вплоть до двадцати одного года Рональду запрещается не только видеться и разговаривать с Эдит, но и общаться в письмах.

Рональд был потрясён и сломлен. Он бесконечно жаловался на свои горести в дневнике и часами стоял на перекрёстке близ Дачис-роуд, чтобы увидеть, как его любимая проходит мимо или проезжает на велосипеде. Он молился о случайной встрече с нею и, по-видимому, не мог думать ни о чём, кроме Эдит.

Но даже этим «случайным» встречам вскоре был положен конец. Отцу Фрэнсису стало известно, что Рональд по-прежнему виделся с девушкой. Быть может, слухи были преувеличены, но так или иначе на сей раз опекун вышел из себя и пригрозил лишить Толкиена финансовой поддержки и не дать ему поступить в университет.

Итак, Рональду пришлось смириться. Но Эдит никто не запрещал общаться с возлюбленным, и она написала ему прощальное письмо, снова заверив юношу в своих нежных чувствах. Рональд приободрился и в день её отъезда снова вышел бродить по улицам. Он надеялся в последний раз встретить Эдит. И это ему удалось — в последний раз перед трёхлетней разлукой. Он увидел издали, как она едет на велосипеде к железнодорожной станции, к новой жизни, которая ждала её в Челтнеме.

Вскоре Рональд понял, что теперь ему остаётся только одно: с головой погрузиться в учёбу. Если Эдит сдержит обещание, он увидится с ней сразу же, как только ему исполнится двадцать один год. Но тем временем ему предстояло играть по правилам — если, конечно, он хотел состояться в жизни, сделать карьеру учёного и выйти победителем хотя бы в этом отношении.

Рональд по-прежнему страдал, но в душевных муках его характер и воля закалились. Он полностью сосредоточился на учёбе, и центром его жизни стала отныне школа короля Эдуарда. Обиды на отца Фрэнсиса Рональд не затаил — он понимал, что опекун действует в его интересах. Но на смену детским забавам и жизни под крылом ораторианской общины пришли серьёзные интеллектуальные увлечения и общение со старшими соучениками в тесном дружеском кругу. Рональд стал больше заниматься спортом и, несмотря на хрупкое сложение, был избран капитаном регбийной команды. Игра ему очень нравилась, однако в первом же триместре ему сломали нос и он сильно прикусил язык[15].

Кроме того, Рональд основал школьный клуб, члены которого почти каждый день собирались после занятий в библиотеке, а иногда — за чаем в универсаме Барроу на Корпорейшн-стрит, в центре Бирмингема. Этот так называемый «Чайный клуб» состоял из четырёх старших учеников, носивших гордый титул «библиотекарей». Позже двое членов клуба предложили сменить название на «Барровианское общество» (в честь универсама Барроу), но остальные возражали, и в конце концов было решено объединить два названия и впредь именоваться «Чайным клубом Барровианского общества», или ЧКБО.

Клуб составляли четверо лучших учеников, которым вскоре предстояло почтить своим присутствием аудитории самых привилегированных высших учебных заведений. Кроме Рональда, в него входили уже известный нам Кристофер Уайзмен, сын директора школы Роберт Джилсон и мальчик помладше, Джеффри Бах Смит, которого друзья называли просто Джи-Би-Си. Каждый день они встречались в библиотеке, тайком кипятили воду в чайнике на спиртовке и пили чай с печеньем и сэндвичами. За чаем шла беседа о предметах, в увлечении которыми четверо друзей и нашли общий язык, — о древних языках и мифологии. Они декламировали отрывки из «Беовульфа» и «Сэра Гавейна и Зелёного рыцаря»[16], говорили о классической музыке и о своих текущих делах и делились друг с другом всеми открытиями, которые им удалось совершить за последнее время в мире книг, искусства и «высокой культуры». Во многих отношениях эта небольшая группка послужила моделью для будущих «Инклингов» — знаменитой группы интеллектуалов, ядро которой составили Толкиен, К.С. Льюис и другие оксфордские профессора. Это был клуб юных единомышленников, которых связывали между собой общие интересы, любознательность и высокие моральные принципы.

В декабре 1910 года Толкиен снова приехал в Оксфорд. Ему предстояла вторая, последняя попытка сдать вступительный экзамен. На сей раз он чувствовал себя более уверенно — и не без оснований. Он хорошо подготовился и уже имел представление о том, какого рода вопросы ему будут задавать. И его ожидания оправдались: он выдержал экзамен и был принят в Эксетер-Колледж[17] с открытой классической стипендией[18]. Занятия должны были начаться в октябре следующего года.

Рональд надеялся получить более престижную повышенную стипендию (составлявшую сто фунтов в год) и в глубине души был уверен, что заслужил её. Но и шестидесяти фунтов в год вкупе с небольшим пособием на поступление в университет, выплаченным в школе короля Эдуарда, и содержанием, которое назначил своему воспитаннику отец Фрэнсис, при экономной жизни должно было хватить на весь курс обучения. На радостях Рональд нарушил данное опекуну обещание и телеграммой известил Эдит о своих успехах, а та ответила ему поздравительной телеграммой без подписи.

В школу короля Эдуарда, где ему предстояло доучиться ещё два триместра, Рональд вернулся в бодром расположении духа. Разумеется, он по-прежнему тосковал по Эдит, но он сознавал, что собственными силами только что преодолел одно из величайших препятствий в своей жизни. До воссоединения с возлюбленной оставалось всего два года, и к тому времени он будет уже студентом второго курса.

Глава 3. Оксфорд

Между Оксфордом и Бирмингемом пролегает настоящая пропасть: трудно поверить, что эти города отделяет друг от друга всего пятьдесят миль. Словно бы в знак того, что ему наконец удалось пробить себе дорогу в жизни, Толкиен прибыл в Оксфорд на широкую ногу: один приятель, Дикки Рейнольдс, привёз его на автомобиле, что по тем временам было ещё редкой роскошью. В тот день стояла невыносимая жара, и Толкиену с Рейнольдсом пришлось долго искать остальных студентов, пока не выяснилось, что все ушли на реку.

В 1911 году в Оксфордском университете господствовала классовая система. Безусловно, здесь были и серьёзные студенты, желающие учиться и делать карьеру своим умом. Но большинство составляла «золотая молодёжь», сыновья (и, в редких случаях, дочери) аристократов, твёрдо знающие, что им в любом случае обеспечена степень третьего класса, а затем — место в Сити, в армии или во главе одного из отделений отцовской корпорации. Студенты, принадлежавшие к среднему классу, и выходцы из рабочей среды (попадавшие в Оксфорд крайне редко) учились усердно, но выживали только благодаря стипендиям. Они общались в основном между собой и, как правило, не поддерживали никаких отношений с богатыми студентами, которые отдавали предпочтение более престижным колледжам — Крайст-Чёрч, Модлин и Ориэл. Одним словом, для богатых здесь было всё точь-в-точь, как в «Возвращении в Брайдсхед»[19]. Однако некоторый отблеск роскоши падал и на учащихся победнее. Да иначе и быть не могло: ведь несмотря на кастовую замкнутость, молодые люди из среднего класса, выпускники государственных школ, вели в целом такой же образ жизни, что и их богатые сверстники. Они тоже учились пить и курить и открывали для себя радости ночных пирушек в кругу друзей. Кое-кто знакомился и с «экзотикой» наподобие кокаина или опиума, а отдельным счастливцам удавалось даже приобщиться к сексу.

Толкиен был типичным «бедным студентом», и самое сильное впечатление в Оксфорде на него произвела не столько сама возможность учиться и расширять свой кругозор, сколько тот факт, что перед ним наконец открылась перспектива полнокровной жизни, немыслимой для воспитанника ораторианской общины и не идущей ни в какое сравнение с детскими забавами ЧКБО. Но он получил весьма консервативное воспитание и с ранних лет был приучен чтить авторитеты, так что откровение этой небывалой свободы снизошло на него далеко не сразу.

Он начал курить трубку и пить пиво. Друзьям он уделял больше времени, чем учёбе, а на развлечения с этими новыми друзьями уходило немало денег. По субботам, когда под дверь его комнаты просовывали «бэтл», то есть отчёт о сумме, израсходованной на содержание, для Толкиена это неизменно оказывалось неприятным сюрпризом (как, впрочем, и для большинства его современников). К концу первого курса он влез в долги, что было совершенно типично для студентов, но лично у него вызывало беспокойство.

Впрочем, всё это не означает, что интеллектуальные развлечения перестали его интересовать. Он вступил сразу в два дискуссионных клуба — колледжское Эссеистское общество и Диалектическое общество. Атмосфера в этих клубах напоминала собрания ЧКБО в библиотеке школы короля Эдуарда, и Толкиен почувствовал себя в родной стихии.

Большую часть времени он проводил в чисто мужской компании, что отчасти объяснялось строгими общественными нравами. Неженатым мужчинам дозволялось общаться с незамужними девушками только под надзором. Кроме того, девушек-студенток в Оксфорде было немного, и они посещали отдельные лекции в женских колледжах Леди-Маргарет-Холл и Сент-Хилдаз. Толкиену и его друзьям такое положение дел представлялось вполне естественным, и жизнь в мужской компании в известном смысле давала им возможность продлить беззаботное детство. Разумеется, Толкиен не забывал об Эдит и, вероятно, по-прежнему тосковал о ней вечерами, оставаясь наедине с собой в пустых колледжских комнатах. Но тем не менее, все эти молодые люди, недавно покинувшие стены закрытых мужских школ и расставшиеся со своими собственными «чайными клубами», тянулись друг к другу и полагали, что присутствие женщин стало бы для них только помехой.

Никакого оттенка гомосексуальности в подобных отношениях не было — во всяком случае, для Толкиена. Позже он утверждал, что впервые услышал о существовании гомосексуализма только в армии. Этот сугубо мужской мир был, скорее, сродни товариществу мальчишек, играющих в пиратов или ковбоев и индейцев. Но поскольку размахивать деревянными мечами и втыкать перья в волосы восемнадцатилетним юношам уже не пристало (по крайней мере, в трезвом виде), то им оставалось лишь состязаться в остроумии и мериться силами в интеллектуальных играх. По сравнению с большинством своих современников, которые в этом возрасте уже зарабатывали себе на хлеб тяжёлым трудом, оксфордские студенты не знали забот и жили как в сказке. Но так или иначе, именно им — как и их предшественникам на протяжении многих поколений — предстояло встать на страже научных, политических и военных интересов Британии.

Кроме того, не учиться, конечно же, было невозможно. И в этом отношении Толкиену снова повезло: он встретил ещё одного учителя-энтузиаста, вдохновенного и преданного своему делу. Доктор Джо Райт не имел ничего общего со стандартным образчиком оксфордского профессора. Он родился в маленьком йоркширском городке и с шести лет работал на местной шерстобитной фабрике. В школу он так и не пошёл, но к пятнадцати годам неожиданно открыл для себя целый мир, который прежде был ему недоступен, — мир чтения, письма и иностранных языков. Он самостоятельно освоил грамоту и пошёл в вечернюю школу, где стал изучать французский и немецкий, а вскоре занялся и латынью. В восемнадцать лет он бросил фабрику и сам открыл вечернюю школу в одной из пустующих комнат материнского дома. Накопив немного денег, он отправился путешествовать по Европе и добрался до Гейдельберга, где в конце концов получил докторскую степень. К тому времени он выучил русский, старонорвежский, древнесаксонский, древнеанглийский и ещё множество других языков, древних и современных. Вернувшись в Англию, Джо Райт поселился в Оксфорде, где его вскоре назначили на должность заместителя профессора сравнительного языкознания. В 1892 году (в год рождения Толкиена) Райт написал «Учебник готского языка», который юному Рональду довелось прочесть ещё в школьные годы по совету Бруэртона.

Райт был строгим и требовательным учителем, но Толкиен со своей стороны проявлял исключительные способности, и вскоре Райт понял, что его ученик питает к языкам глубокую, чистую любовь и от природы чувствителен к течению и ритму слов и звуков. Ещё в школе Толкиен глубоко изучил латынь и греческий, а также, благодаря поддержке компетентного и увлечённого наставника, познакомился с некоторыми другими древними языками, в том числе старофинским и старонорвежским. Теперь же, с помощью профессора Райта, Толкиен проник ещё глубже в этот таинственный мир и увидел, сколько скрытых взаимосвязей можно обнаружить в языках разных культур, подчас весьма отдалённых друг от друга географически и хронологически.

Таким образом, первый год в университете пролетел почти незаметно. По-видимому, так счастлив Толкиен был только в раннем детстве. Поддерживать равновесие между развлечениями и учебными нагрузками он научился довольно быстро. Конечно, у него накопились долги, но это было делом таким обычным, что его, пожалуй, сочли бы чудаком, будь у него всё в порядке со счетами. Церковь в этот период Толкиен посещал очень редко, но вера его не пошатнулась. Наконец, в лице Джо Райта он обрёл прекрасного наставника, способного поддержать в нём искренний интерес к учёбе. Короче говоря, жизнь его приближалась к идеалу, и счастье его омрачалось теперь только тревожными мыслями об Эдит.

Друзья и учёба помогали ему отвлечься от тоски по возлюбленной, но он по-прежнему был пылко влюблён и с нетерпением вёл счёт дням, отделявшим его долгожданного совершеннолетия. И наконец этот день настал. Накануне своего дня рождения, поздно ночью 2 января 1913 года, Толкиен написал письмо Эдит, в котором ещё раз признался ей в любви и выразил желание воссоединиться после столь долгой разлуки.

На следующее утро он отправил письмо и стал дожидаться ответа. Но через несколько дней его мечты столкнулись с суровой реальностью: в ответном письме Эдит сообщила, что недавно обручилась с другим молодым человеком — Джорджем Филдом, братом её старой школьной подруги, Молли Филд, жившей в Челтнеме.

Эта помолвка должна была положить конец всяким отношениям между Эдит и Рональдом. Однако Эдит намекнула в письме, что в действительности вовсе не любит Джорджа и приняла его предложение только из опасения, что Рональд её забыл. Побоявшись остаться в старых девах, она завязала роман с единственным из близко знакомых ей молодых людей, подходящих для брака.

Но Толкиен ни на мгновение не забывал о возлюбленной и не хотел её потерять — особенно теперь, когда мучительный срок ожидания кончился. 8 января он приехал поездом в Челтнем. Эдит встретила его на платформе, и они проговорили до самого вечера. Убедившись в том, что Толкиен действительно её любит, она пообещала разорвать помолвку и выйти замуж за него.

Поначалу бедный Джордж Филд возмутился и очень расстроился: ведь он любил Эдит, хотя та и не отвечала ему взаимностью. Но Эдит осталась непреклонна. Её не смутили ни пересуды соседей, ни упрёки со стороны челтнемских блюстителей нравов. Теперь она уверенно связывала своё будущее с молодым человеком, который сдержал клятву верности, данную три года назад.

Но и Эдит, и Рональду предстояло в эту зиму немало испытаний. В январе-феврале 1913 года Толкиену пришлось напрячь все силы для подготовки к экзамену «хонор-модерейшнз»[20] — первому из двух экзаменов на степень бакалавра классической филологии. В первый год обучения он не занимался систематически, а это означало, что всего за два месяца ему нужно было наверстать упущенное за целый курс. Кроме того, воссоединение с Эдит и частые поездки в Челтнем отнимали много времени. Поэтому Толкиена нисколько не огорчило, что по результатам экзамена ему присудили только вторую степень.

Но наставники Толкиена в Эксетер-Колледж были разочарованы. Несмотря на то, что заслужить первую степень было чрезвычайно трудно, они полагали, что это высшее отличие вполне доступно для студента, которому удалось в своё время добиться стипендии и который достаточно предан делу науки (по крайней мере, из благодарности за то, что его вообще приняли в университет). И всё же в экзаменационных работах Толкиена было нечто неординарное. И хотя по совокупности оценок он получил лишь вторую степень, работу по своей специальности — сравнительному языкознанию, которое он проходил под руководством Джо Райта, — Толкиен написал почти безупречно. Экзаменаторы не только оценили эту работу на «отлично», но и особо отметили её выдающиеся достоинства. В результате совет профессоров колледжа во главе с ректором, доктором Фарнеллом, предложил Толкиену перевестись с классической филологии на факультет английского языка и литературы.

Толкиену это предложение показалось разумным. Литература Древней Греции и Рима, изучение которой составляло основу курса классической филологии, никогда его особенно не интересовала. Древние мифы германских народов и легенды, сохранившиеся в записи на старонорвежском (древнеисландском) языке привлекали его несравненно больше и представлялись в каком-то смысле более «правдивыми». Конечно, английский язык и литература подходили Толкиену не идеально, но, по крайней мере, этот вариант был удачнее классической филологии. Этот учебный курс возник в Оксфорде относительно недавно и, как явствовало из самого его названия, разделялся на две группы дисциплин. С одной стороны, студенты должны были изучать структуру и развитие языка от древних времён до современности, а с другой — читать и анализировать литературные произведения, написанные после XIV века.

Толкиен намеревался заниматься исключительно лингвистикой. Так называемая «современная» литература его не интересовала. Шекспира он считал незаслуженно перехваленным и многие его пьесы откровенно недолюбливал. Ни Драйден, ни Мильтон не привлекли его интереса надолго, а писатели XVIII — XIX веков, чьи произведения составляли основу учебного курса на факультете английского языка и литературы, и вовсе вызывали у него отвращение.

К счастью, в наставники ему назначили ещё одного талантливого и разностороннего преподавателя — новозеландца Кеннета Сайзема, который был старше самого Толкиена лишь на четыре года. Поначалу Сайзем показался Толкиену очень холодным и замкнутым, но затем обнаружилось, что свой предмет он знает и излагает в совершенстве, и вскоре Толкиен привязался к своему наставнику и проникся к нему искренней симпатией. Тексты, входившие в обязательную программу, Толкиен одолевал с трудом, но языковые дисциплины и проблемы кросс-культурных и лингвистических взаимосвязей чрезвычайно его привлекали. Эта тематика, хорошо согласовавшаяся с его темпераментом и интересами, и предопределила его дальнейшую карьеру на поприще филологии.

А перед Эдит Брэтт тем временем встала другая проблема — ничуть не менее серьёзная, нежели та, с которой столкнулся Толкиен при подготовке к экзамену. По ряду причин влюблённые не торопились объявлять о своей помолвке. Во-первых, Толкиен опасался, что известие об их воссоединении вызовет недовольство у его бывшего опекуна, отца Фрэнсиса Моргана. Разумеется, никакой власти над Рональдом отец Фрэнсис больше не имел, но старые привычки изживаются долго. Во-вторых, Толкиен до сих пор не рассказывал об Эдит ни одному из своих друзей. Ни его товарищи по ЧКБО, ни новые университетские друзья даже не подозревали о её существовании. Но главная причина промедления заключалась в том, что Эдит ещё не была готова перейти в католичество.

Для Толкиена обращение Эдит в католическую веру было непременным условием их дальнейшей совместной жизни. Англиканскую церковь он ненавидел. В его глазах она олицетворяла собою всё зло, по вине которого его мать безвременно ушла из жизни. При этом со своими родственниками Толкиен, как ни странно, продолжал поддерживать добрые отношения, хотя в глубине души также винил их в смерти матери. Он тепло общался с Уолтером Инклдоном и регулярно навещал и Саффилдов, и свою бабушку по отцовской линии. Но религиозную организацию, к которой они принадлежали, — англиканскую церковь — он презирал всей душой.

Особой набожностью Эдит не отличалась, но обращение в католичество всё же представляло для неё проблему. Прежде всего, она была воспитана в англиканской вере и традиции католицизма были ей чужды. Она не скрывала, что исповеди ей неприятны, и никогда не чувствовала того духовного облегчения, которое якобы испытывают благочестивые католики после отпущения грехов. Вдобавок, ей не по душе были суровые требования католической веры. Она терпеть не могла утренние мессы, и с годами, когда ей стало часто нездоровиться, она решительно отказалась поститься и посещать вместе с мужем богослужения в шесть часов утра.

Кроме того, подчиниться условию Рональда ей мешали и не менее серьёзные причины мирского характера. «Дядя» Джессоп, глава семьи, в которой Эдит жила в Челтнеме с 1910 года, был убеждённым протестантом и ненавистником Рима. Эдит знала, что стоит ей лишь заявить о своём переходе в католичество, как её без лишних церемоний попросят убраться из дома Джессопа. И, наконец, вся светская жизнь в Челтнеме была тесно связана с местной приходской церковью.

И всё же Эдит понимала, что не сможет выйти замуж за Толкиена, не выполнив его просьбу. Рональд просто не мыслил себе совместной жизни с женой-англиканкой. Без сомнения, он сознавал, что Эдит достаточно проницательна, чтобы воспринять это условие как испытание её любви. И всё же он был непреклонен: его супруга во что бы то ни стало должна следовать той же вере, что и покойная Мэйбл Толкиен.

Разумеется, такое требование было не лучшим способом восстановить отношения после долгой разлуки. Эдит наверняка раздражало, что её, по сути дела, насильно принуждают стать католичкой. Но, тем не менее, она смирилась — как поступила бы в то время почти всякая женщина, оказавшаяся в её положении. Она любила Рональда, а он любил её; кроме того, он подавал большие надежды. Он был нежным, заботливым и внимательным. Эдит отчаянно хотела выйти за него замуж и начать наконец нормальную жизнь: ведь ей было уже двадцать четыре года, и существование на правах старой девы в претенциозном и скучном обществе Челтнема её не устраивало.

Взвесив все «за» и «против», она пришла к выводу, что назначенная Рональдом цена за счастье не столь уж высока, и весной 1913 года сообщила «дяде» Джессопу о своём решении. Как она и предполагала, «дядя» тут же велел ей искать другое жильё и убираться из его дома.

Эдит была готова к такому повороту событий. Она заранее решила поселиться вместе с одной из своих кузин — Дженни Гроув, женщиной средних лет, страдавшей искривлением позвоночника. Они быстро подыскали себе временное жильё в Уорике, неподалёку от Челтнема, а затем перебрались в небольшой домик в том же городке. Местный священник, отец Мерфи, начал наставлять Эдит в католической вере (впрочем, к своей задаче он отнёсся без особого энтузиазма).

Летние каникулы — с конца июня и до конца августа — Толкиен провёл в Уорике. Жених и невеста впервые смогли вместе посетить церковь и присутствовать на обряде благословения. Толкиен был вне себя от радости и в своём дневнике описывал это событие в экзальтированных выражениях, но какое впечатление оно произвело на Эдит, осталось неизвестным.

Не вызывает сомнений, что отношения между Эдит и Рональдом окрепли именно благодаря тому, что все окружающие пытались разлучить влюблённых. И несмотря на то, что любовь их была взаимной, многое друг в друге их раздражало, и нередко дело доходило до ссор. Слишком много времени они провели в разлуке и слишком недолгим было знакомство до этого вынужденного расставания, — поэтому неудивительно, что жених и невеста плохо знали друг друга. Более того, минувшие три года прошли для них в разных условиях, и оба они во многом изменились. Расставшись с Эдит, Толкиен обрёл утешение в мужской компании, сначала — со школьными друзьями в ЧКБО, а затем — с оксфордскими приятелями. Он вкусил свободу независимой холостяцкой жизни и, что ещё важнее, приобщился к жизни в учёной среде.

Своё призвание Толкиен искал довольно долго. В школе он был первым учеником, но в тот период, когда они с Эдит жили на Дачис-роуд, трудно было представить, что впереди его ожидает научная карьера. Способности его раскрылись в полной мере уже после расставания с Эдит — и, можно предположить, не без влияния этой разлуки.

Эдит же была совершенно чужда науке и не получила систематического образования. В детстве она выказала исключительную музыкальную одарённость, но развить этот талант ей не позволили. Никто её не поощрял и не поддерживал, никто не заботился о том, чтобы её природный дар расцвёл и принёс плоды. И если в юные годы она ещё питала надежды стать профессиональной пианисткой или хотя бы учительницей музыки, то ко времени воссоединения с Рональдом от всех этих планов давно уже пришлось отказаться.

Кроме того, жених и невеста не вполне сходились характерами. Эдит была независимой и весёлой девушкой, несмотря на то, что все окружающие постоянно пытались подавить в ней эту искру жизни. В детстве она, как и Толкиен, хлебнула горя. Она тоже рано осиротела и постоянно переезжала из дома в дом; настоящей семьи у неё не было. Правда, она старалась таить свои разочарования, но время от времени обида всё же прорывалась, и нередко из-за какого-нибудь пустяка между влюблёнными вспыхивала ожесточённая перепалка.

Толкиену, со своей стороны, трудно было выражать свою любовь к Эдит иначе, чем в сентиментальной и слегка покровительственной форме. В письмах он называл её «малышкой», а её жилище в Уорике — «маленьким домиком». Столь незрелые представления о любви между взрослыми и вполне современными людьми объяснялись не только неопытностью, но и слишком сильным впечатлением от прочитанных книг. Чарльз Моузли справедливо отмечает, что многие люди переносят романтические литературные представления о любви в реальную жизнь, и Толкиен не был исключением:

«Разумеется, прочитанные книги на всех накладывают свой отпечаток. Если вы день за днём будете читать романы и поэмы, в мире которых женщин возводят на пьедестал, чтут и едва ли не обожествляют, а главными достоинствами мужчин признаются отвага и честность, щедрость и честь, то в конце концов вы станете мыслить в тех же категориях (и, возможно, это только пойдёт вам на пользу)»[21].

Всё это прекрасно, но независимую женщину, которая давно уже привыкла во всём полагаться только на себя, такой подход не мог не раздражать. Не удивительно, что отношения с женихом вызывали у Эдит смешанные чувства. Рональд заставил её перейти в свою веру, оставался равнодушен к её музыкальным способностям и не пытался приобщить её к своим научным занятиям. И в то же время он душил её своими покровительственными и незрелыми изъявлениями чувств.

По-видимому, эти разногласия и побудили их отложить официальную помолвку ещё на какой-то срок. Летом 1913 года Толкиен отправился во Францию в качестве воспитателя при двух мальчиках-мексиканцах. В Париже к ним присоединился ещё один мальчик и две тётушки. На Толкиена была возложена обязанность познакомить их с культурной жизнью французской столицы.

Поначалу задача казалась несложной, но вскоре она обернулась такими неприятностями, которым Толкиен искренне предпочёл бы даже ежедневные ссоры с Эдит. Прежде всего, к своему величайшему смущению, Рональд обнаружил, что все его достижения в сравнительном языкознании и способность писать учёные эссе о самых мудрёных и загадочных тонкостях старонорвежского или англосаксонского языка совершенно бесполезны в быту: на испанском он не мог связать и двух слов, да и его французский, мягко говоря, оставлял желать лучшего. Так что его подопечные, не знавшие английского, попросту его не понимали.

Более того, он сразу же невзлюбил французскую кухню, а французы, в особенности парижане, показались ему людьми грубыми и неотёсанными. И в довершение всех бед, маленькие мексиканцы, которых ему надлежало учить и воспитывать, не проявили ни малейшего интереса к французской культуре и не хотели видеть ничего, кроме пошлых туристических достопримечательностей. Кое-как уговорив их посетить Бретань, Толкиен надеялся обрести утешение в прекрасных ландшафтах и тонких винах, с которыми у него ассоциировалась эта провинция. Но дело кончилось тем, что они застряли в Динаре — приморском городке ничем не лучше Блэкпула[22] и, по мнению Толкиена, ровно настолько же вульгарном.

И здесь их поджидало главное несчастье. Когда вся компания отправилась на очередную прогулку по улицам, одну из тётушек сбила машина, вылетевшая на тротуар. Через несколько часов пострадавшая скончалась от тяжёлых внутренних повреждений.

Так эта бедственная поездка окончилась настоящей бедой, и Толкиен вздохнул с облегчением, когда наконец договорился об отправке тела покойной в Мексику и передал родственникам мальчиков всю ответственность за их дальнейшую судьбу. Сойдя с парохода в Дувре, он дал себе слово, что никогда больше не возьмётся за подобную работу.

Осенью 1913 года начался третий курс его обучения в Оксфорде, и после столь бурного лета Толкиен был только рад вернуться к занятиям. Конечно, его по-прежнему беспокоила напряжённость в отношениях с Эдит, но теперь ему было на что отвлечься от волнений. Он погрузился в студенческую жизнь с головой и мало-помалу приобрёл привычку к роскоши. На деньги, вырученные за злополучную поездку во Францию, он приобрёл новую, довольно модную, мебель, украсил стены своих комнат популярными в то время японскими гравюрами и обзавёлся новым гардеробом. В хорошую погоду он плавал на плоскодонке и регулярно играл в теннис. Его избрали президентом дискуссионного клуба и с небольшой группой друзей основал ещё один клуб — под названием «Шахматная доска». Члены его главным образом ходили друг к другу обедать, тешась изысканными яствами и дорогими винами.

А Эдит тем временем скучала в Уорике. Городок был очень красив (хотя и не шёл в сравнение с Оксфордом), и здесь тоже имелся довольно престижный университет, да и жизнь была гораздо веселее, чем в благочинном Челтнеме, но Эдит была лишена всех радостей светского общения. Её кузина Дженни была воплощённым образчиком старой девы. И хотя письма Рональда нередко лишь раздражали Эдит описаниями беспечной студенческой жизни, всё же их писал человек, который любил её и за которого ей в скором времени предстояло выйти замуж. А Дженни была «профессиональной» старой девой. Так что скучающей Эдит хватало одного взгляда на свою бедную кузину с её горбом и явными признаками надвигающейся старости, чтобы вернуться с небес на землю и честно признать, что она должна быть благодарна Рональду, несмотря на все его досадные недостатки. Быть может, именно это и помогло ей продержаться в этот трудный период.

Толкиен между тем нашёл для себя удобный ритм жизни, который сохранил и в дальнейшем, до самой старости. Отдавая дань студенческим развлечениям, он находил и время для серьёзной работы. Несмотря на привычку засиживаться допоздна в кругу друзей за графином коньяка и проводить тёплые дни на реке, лениво любуясь с палубы ялика нависшими над водой ивовыми ветвями, он сумел выиграть премию Скита[23], которую Эксетер-колледж присуждал за успехи в изучении английского языка, и встал на верный путь к степени первого класса.

В январе 1914 года Эдит была принята в лоно католической церкви. Церемония была назначена на 8 января — первую годовщину воссоединения влюблённых. Через несколько недель они объявили о помолвке, и отец Мерфи, наставник Эдит, благословил их на брак. Обе церемонии состоялись в местной церкви Уорика — довольно убогой, если не сказать уродливой. Но для Рональда и Эдит обстановка значения не имела. К этому времени оба они уже свыклись с мыслью, что их отношения никогда не будут идеальными — и никогда таковыми не были. Слишком уж несхожими были их интересы и характеры. Но они прожили в разлуке достаточно долго, чтобы осознать эти различия и научиться с ними мириться. Они поняли, что смогут быть счастливы друг с другом, невзирая ни на что.

Вернувшись в Оксфорд к началу зимнего триместра, Толкиен, по-видимому, чувствовал себя счастливым как никогда. Как ни странно, он до сих пор не сообщил о своих отношениях с Эдит ни старым школьным приятелям, ни оксфордским друзьям. Но теперь хранить тайну не имело смысла. Толкиен написал письма своим товарищам по ЧКБО, и те ответили поздравлениями. Обручившись с девушкой, о которой он мечтал с восемнадцати лет, он мог наконец взглянуть в будущее с уверенностью и надеждой. Жизнь казалась ему прекрасной и светлой, ни единого облачка на горизонте больше не было. Ни он, ни Эдит, ни его друзья даже вообразить себе не могли, что не пройдёт и года, как начнётся война, в которой безвременно оборвутся жизни миллионов их сверстников.

Глава 4. Женитьба и война

Немного найдётся в Англии таких мест, где жизнь с объявлением войны изменилась бы столь резко и неожиданно, как в Оксфорде. Ещё в начале лета 1914 года молодые люди из университета шумно праздновали окончание учебного года. Плоскодонки запрудили реку, громко хлопали пробки шампанских бутылок, погода стояла прекрасная, экзамены остались позади. А затем, как обычно с наступлением летних каникул, город опустел. Богатые студенты разъехались по своим поместьям или отправились путешествовать. Те же, кто, подобно Толкиену, учился на стипендию, возвратились под скромный родительский кров или взялись за летнюю подработку, чтобы накопить немного денег к октябрю, когда их снова подхватит и закружит буйный вихрь студенческой жизни.

Но такого октября, как в 1914 году, Оксфордский университет не знал за всю свою историю. Европа уже стояла на краю пропасти. 28 июня 1914 года наследник Австро-Венгерской монархии, эрцгерцог Франц Фердинанд, погиб вместе со своей женой в Сараево от руки сербского террориста. Правительство Австро-Венгрии немедленно обвинило сербское правительство в соучастии и месяц спустя объявило Сербии войну.

Мир между европейскими государствами и так держался на хрупких основаниях, и установить эту относительную стабильность в своё время удалось лишь благодаря сложным дипломатическим манёврам. Убийство австрийского эрцгерцога вызвало «цепную реакцию» общеевропейского масштаба. Россия, давний противник Австро-Венгрии, объявила о всеобщей мобилизации, а Германия использовала это как повод для объявления войны России. Союзная России Франция, в свою очередь, приступила к мобилизации, в результате чего Германия объявила войну и ей. В силу «сердечного согласия»[24] Англия вынуждена была поддержать Францию и 4 августа 1914 года объявила войну Германии и Сербии.

Так-то и случилось, что осень 1914 года студенты Оксфорда встретили не за праздничным столом в честь начала нового учебного года и не на теннисных кортах, а в тренировочных лагерях. Отсюда им предстояло отправиться во Францию, на поля сражений, где к тому времени уже пали тысячи профессиональных солдат, служивших в составе Британских экспедиционных войск.

На первом этапе войны всеобщей мобилизации в Англии не проводилось, но страсти разгорались так стремительно, что уже к осени сотни тысяч молодых людей записались в добровольцы. Однако Толкиен к их числу не примкнул. Он намеревался заслужить долгожданную первую степень, а потому предпочёл вернуться в Оксфорд, отложив военную службу до следующего лета. Приехав в Оксфорд в первую неделю октября, он с потрясением обнаружил, что университет почти опустел. Из прежних его друзей в колледже остался только признанный непригодным к воинской службе Колин Каллис, один из членов клуба «Шахматная доска».

Поначалу жизнь в обезлюдевшем университете показалась Толкиену невыносимой, и в письме к Эдит он жаловался на ужасную скуку. Но затем они с Каллисом решили перебраться из унылых университетских комнат на квартиру неподалёку от Эксетер-колледжа, на Сент-Джон-стрит. В то же время Толкиен записался в Корпус военной подготовки[25] и приступил к муштре в университетском парке, которая, как ни удивительно, ему даже понравилась.

Новости с фронта приходили неважные. Осенью 1914-го на волне ура-патриотических настроений поговаривали, что война кончится победой «уже к Рождеству». Но вот Рождество миновало, а 1915 год вместо победы обернулся мучительной позиционной войной. Сотни тысяч солдат засели в окопах, протянувшихся через поля Северной Франции на целые мили. Лишь узкая полоска «ничейной земли» в несколько сотен ярдов отделяла друг от друга враждующие армии, и никакими атаками и контратаками сдвинуть линию фронта не удавалось. К весне 1915 года возник дефицит боеприпасов, и боевые действия приостановились. Но то была лишь краткая передышка. За первый год войны на одном только Западном фронте погибло более миллиона солдат, и все понимали, что перестрелки вскоре возобновятся и унесут ещё миллионы жизней.

Теперь, когда Оксфорд опустел, Толкиен смог всерьёз сосредоточиться на учёбе. И пока Эдит в Уорике терпела повседневную рутину и неизбежные в дни войны лишения, Рональд усердно трудился. В июне 1915 года он сдал последний экзамен по английскому языку и литературе, а через несколько дней узнал, что ему присудили отличие первого класса.

Но отпраздновать это событие Толкиен не успел. Обязательства перед Корпусом военной подготовки и обычные для военного времени проблемы с транспортом не позволили ему даже съездить в Уорик и разделить свой триумф с Эдит. Его распределили вторым лейтенантом в полк ланкаширских стрелков, где служил и один из его друзей по ЧКБО, Дж.Б. Смит.

Ближайшие поля сражений на Западном фронте находились всего в сотне с лишним миль от Оксфорда, и во многих семьях уже оплакивали молодых людей, павших при Моне и под Ипром. Но для Толкиена и других новобранцев, только что прошедших подготовку, война со всеми её ужасами всё ещё казалась чем-то далёким и ненастоящим.

Нашим современникам, привыкшим моментально узнавать новости из любого уголка планеты, трудно себе представить, как мало известий в те времена поступало с фронта и как медленно шли даже эти скудные сообщения. Не было ни радио, ни телевидения, а в газетах боевые действия описывались хоть и во всех подробностях, но с большим опозданием. Даже погибших хоронили на месте, а не доставляли домой с последними почестями.

Моторного топлива не хватало, цены на продукты подскочили, но в целом гражданскому населению не пришлось столкнуться с такими тяготами, как в годы второй мировой войны. В первую мировую английские города почти не бомбили, и те, кто оставался дома, не видели других солдат, кроме восторженных новобранцев, садившихся на пароходы в Портсмуте, Саутгемптоне и Дувре, и перебинтованных, искалеченных и обожжённых ветеранов, возвращающихся в английские госпиталя[26].

В тренировочном лагере Толкиену ничего не оставалось, кроме как убивать время в ожидании отправки во Францию. Он занимался строевой подготовкой и отращивал усы. Он слушал лекции о роли и задачах офицера и об уходе за оружием, обучался чтению карт и методам ведения военных действий. После роскошной оксфордской жизни, где студенты регулярно обедали в колледжской столовой, имели доступ к одной из лучших в мире библиотек и вели неторопливые беседы, сидя в кожаных креслах за стаканом хорошего портвейна, казарменное существование не могло не показаться Толкиену унылым и суровым. Теперь его окружали профессиональные солдаты и зелёные новобранцы, молодые люди, которых война оторвала от фабрик и полей и поставила под ружьё. И Толкиену, как офицеру, предстояло командовать этими людьми и вести их в битву. Возможностей для учёных диспутов, бесед и раздумий больше не представлялось. Армейская пища была почти несъедобной, спать приходилось на узкой койке, крыша над отхожим местом протекала, и, что самое ужасное, солдатская жизнь оказалась нестерпимо скучной.

Впрочем, кое-какие развлечения находились. Вскладчину с приятелем Толкиен купил мотоцикл и наконец-то смог навещать Эдит в Уорике, когда ему удавалось получить увольнение на несколько дней. Эти встречи радовали обоих. Перед лицом грозящей разлуки, которая могла оказаться вечной, Эдит, по-видимому, окончательно смирилась со всеми недостатками своего жениха.

В тот же период Толкиен сделал первые заметки о мифологии, которой предстояло завладеть его воображением на всю оставшуюся жизнь. Семя, из которого впоследствии выросло величественное древо «Сильмариллиона», зародилось в его уме именно в эти дни неопределённости и тягостного ожидания.

После полугода начальной подготовки Толкиен решил специализироваться на связном деле. Он выучил азбуку Морзе и научился обращаться с сигнальными флажками и полевыми телефонами, работавшими на основе проводной связи (вдоль всего окопа протягивали длинный провод).

На Рождество Толкиену удалось ненадолго вырваться в Уорик, и они с Эдит наконец решили пожениться. В новом году Рональда должны были отправить во Францию, а по статистике первых полутора лет войны средняя продолжительность жизни солдата на фронте не превышала нескольких недель. Кроме того, со дня на день ожидался «большой натиск», грозящий огромными потерями. Наступили страшные времена.

Обсудив ситуацию, Эдит и Рональд решили назначить свадьбу на среду 22-го марта 1916 года. Отцу Фрэнсису Моргану Толкиен, в обычной своей манере, сообщил об этом лишь за пару недель до венчания. Он опасался, что бывший опекун примет это известие враждебно. Однако отец Фрэнсис послал жениху и невесте самые тёплые поздравления и предложил обвенчать их в ораторианской церкви Бирмингема. Но было поздно: Рональд уже обо всём договорился с отцом Мерфи, и долгожданное бракосочетание состоялось в Уорике.