Невидимое зло

— В «Хондехуке» его не было, — заверил Корнелиус. — Я в этом уверен.

— А не могли его найти в заповеднике, где она погибла? — высказал предположение Кальдер.

— Если и нашли, то мне об этом ничего не известно.

— Но если полиция его все-таки нашла, она вовсе не обязательно сообщила бы вам об этом, — не сдавался Кальдер.

— Должна была.

— Если, конечно, не хотела что-нибудь скрыть, — заметила Ким.

— И тогда у нас тем более нет никакой возможности узнать правду сейчас, — подвел черту Корнелиус.

— А я все-таки попытаюсь, — заявила Ким. — Ради Тодда и ради себя самой. И Алекс мне в этом поможет.

Корнелиус пристально посмотрел на Кальдера, потом перевел взгляд на Ким.

— Я сказал, что это все впустую. Оставьте это! Я ясно выразился?

Ким взглянула на Кальдера.

— Более чем, — сказала она примирительным тоном и с мягкой улыбкой. — Эдвин, ты не мог бы налить мне еще воды?

Кальдер вел свою «мазерати» по темным дорогам Норфолка обратно в Ханхем-Стейт.

— Ты мастерски раскрутила Корнелиуса, — похвалил он.

— Он и сам хотел выговориться. Во всяком случае, объяснить, почему уехал из Южной Африки.

— Но во всем, что касается смерти Марты, он непоколебим. Будто намеренно не хочет знать, что с ней произошло.

— Не буди лиха… — ответила Ким. — Но так не получится. Каким бы могущественным человеком он ни был, он все равно не имеет права решать, что Тодд должен, а чего не должен знать о своей матери. Или Кэролайн, если уж на то пошло.

— Мне она понравилась, — признался Кальдер.

— Да. Она хорошая женщина и очень похожа на Тодда, но не так зациклена на себе. — Она бросила на Кальдера быстрый взгляд. — Извини, я не должна была так говорить. Мне очень стыдно.

Какое-то время они ехали в неловком молчании.

— Как ты думаешь, Корнелиус говорил искренне? — спросил Кальдер.

— Ты имеешь в виду, не утаивал ли что-нибудь?

— Именно.

Ким немного подумала.

— Не знаю. Это как раз и бесит. Совершенно очевидно, что, вспоминая об этом периоде, он испытывает настоящую боль, и здесь он искренен. Но я не верю, что он рассказал нам все о причинах, во всяком случае, обо всех. Ты ведь поможешь мне, правда, Алекс? Выяснишь, что происходит и что он скрывает.

— Можешь не сомневаться, — заверил Кальдер. — Мне не нравятся люди, разрушающие такие чудесные старые самолеты, как «Як». Особенно когда я сижу за штурвалом.

Когда он и добрались до коттеджа Кальдера, Ким сразу ушла спать. Эмоциональное напряжение, в котором она находилась последние дни, окончательно измотало ее. Кальдер за ужином пил совсем мало, так как ему еще предстояло вести машину домой, но теперь он налил крепкого солодового виски из графина, подаренного отцом в день совершеннолетия, сел в кресло и включил для фона музыку, заранее приглушив громкость. Том Уэйтс как раз подошел под настроение.

Он размышлял над просьбой Ким помочь ей. Их с Тоддом действительно чуть не убили, но именно поэтому самым разумным для него было бы вести себя тихо, показывая всем, что он ни для кого не представляет угрозы. Он не сомневался, что именно так посоветует поступить сестра. Но отступать было не в его характере. В смерти Марты ван Зейл было слишком много странного. Тодд и Ким, ни перед чем не останавливаясь, задавали трудные вопросы, и им нужна была его помощь, особенно сейчас. И будет неправильно проявить трусость и уйти в сторону. Кроме того, он не сомневался, что может за себя постоять.

Ким его восхищала. Те качества, которые он так ценил в ней в студенческие годы, теперь обрели зрелость. Она не уступила Корнелиусу и удивительно ловко его разговорила, хотя на душе у нее сейчас очень тяжело. Она не отступит и доведет до конца начатое мужем. Ким, без сомнения, очень любит Тодда, хотя в машине у нее и вырвалась эта фраза насчет его зацикленности на себе. Ей явно не нравилось играть при нем роль второй скрипки в каком-то захудалом городке Нью-Гемпшира. Но выглядела она отлично: ее худощавость уступила место соблазнительным формам женщины в самом расцвете лет. И эта улыбка! Он всегда считал, что своей необыкновенной улыбкой, заставлявшей человека чувствовать себя единственным и неповторимым, она одаривала всех без исключения, но теперь ему казалось, что она приберегает ее конкретно для него. Ее новая улыбка — та, которой она улыбалась ван Зейлам — была по-прежнему дружелюбной, но не такой открытой и более сдержанной. Для нее Кальдер представлял собой надежное прошлое в ненадежном настоящем. Не вызывало сомнений, что она ему доверяла и нуждалась в нем. Это ему нравилось.

Он вспомнил тот вечер много лет назад, когда проник на вечеринку в колледже, карабкаясь по стенам домов и перепрыгивая с крыши на крышу. Наблюдая за ним, Ким ужасно переживала, и на ее лице была написана неподдельная тревога, что очень не понравилось парню, с которым она пришла и который оплатил их входные билеты. Уже совсем поздно ночью, когда вечеринка закончилась и этот парень, имени которого Кальдер не помнил, уехал к себе, они с Ким решили вернуться в Грантчестер пешком вдоль реки. Наступало утро, было очень тихо, по гладкой поверхности воды неспешно скользили лебеди, а на полях лежал густой туман. Ким в простом зеленом платье выглядела просто потрясающе. Было очень прохладно, и Кальдер накинул ей на плечи свой смокинг, купленный им на той же неделе в магазине «Оксфам»,[24] а сам, оставшись в одной рубашке, дрожал от холода. Они были навеселе, и оба чувствовали усталость. Утренний воздух, казалось, был пропитан какой-то магией, висевшей в легкой полупрозрачной дымке.

Кальдеру хотелось поцеловать ее. Наконец-то Ким оказалась одна, без эскорта: парень, пригласивший ее на вечеринку, на самом деле ей не нравился. Алексу ужасно хотелось поцеловать ее, но он не решился: испугался, что она его оттолкнет. А может, наоборот, что не оттолкнет, и он превратится в одного из тех ухажеров, которые сегодня есть, а завтра нет.

Он ее не поцеловал, и они остались друзьями. Но после он не раз задумывался о том, что могло бы произойти.

Кальдер взглянул на потолок: она спала в спальне прямо над тем местом, где он сидел. Он со стыдом прогнал мысль, которая невольно пришла ему в голову. Господи, у нее же муж лежит в коме! Он залпом выпил виски.

Его мысли перешли к Сэнди. Они познакомились в прошлом году. Она была близкой подругой Дженнифер Тан и помогала ему выяснить, кто ее убил. Они быстро почувствовали взаимное притяжение. Сэнди, высокая, худощавая, с короткими светлыми волосами и маленькими веснушками на кончике носа, работала на крупную американскую юридическую фирму. В Англии она проходила стажировку в Лондонском отделении. После ее возвращения в Нью-Йорк они с Кальдером старались поддерживать связь. Им обоим было на редкость хорошо в компании друг друга. В сентябре прошлого года они провели потрясающую неделю в Тоскани, где остановились в маленьком городке и много путешествовали по окрестным холмам, забредая в крошечные деревушки и чувствуя себя совершенно свободными. Они постоянно разговаривали обо всем и ни о чем, и время летело незаметно. Потом Кальдер летал в Нью-Йорк, чтобы провести с ней выходные, но она всегда оказывалась очень занята по работе: срочные задания, напряженный график, необходимость подготовить документы для клиента к понедельнику. Она тоже приезжала на выходные в Норфолк. Однако планам провести вместе Рождество сбыться не удалось: ей полагалось только две недели отпуска в год, а большинство ее коллег не брали даже их. Для Кальдера выкроить выходные тоже представляло большую трудность: эти дни в летной школе были самыми напряженными и нужны были все инструкторы. Ему удалось выбраться в Нью-Йорк на три дня только в апреле, и та поездка оказалась настоящим разочарованием. У их отношений не было будущего.

Может, ему стоит попытаться их наладить? Оставить аэродром на несколько месяцев и переехать в Америку? Может, даже немного поработать на Уолл-стрит?

Но для таких решительных действий он еще был не готов. Будучи рисковым по натуре, Кальдер тем не менее не хотел подвергать себя такому эмоциональному риску.

Он налил себе еще виски.

С Сэнди ничего не вышло.

Спиртное начало действовать. Чувствуя небольшое головокружение, Алекс снова взглянул на потолок.

Было всего десять часов утра понедельника, а рабочая неделя Бентона Дэвиса уже успела начаться с неприятностей. Он провел целый час на совещании с руководителем кадрового управления Линдой Стаббс и Джеком Гроутом из финансового управления головного офиса в Нью-Йорке. Целью совещания было распределение средств на повышение квалификации между разными отделами. Как руководитель Лондонского отделения Дэвис формально имел право распределить их по своему усмотрению, но в действительности все было не так просто, поскольку реальной властью он не обладал. Ему необходимо было найти компромисс между разными примадоннами, возглавлявшими лондонские подразделения, за которыми стояли свои покровители в Нью-Йорке. А ему хотелось поскорее заняться сделкой с «Таймс» — настоящим делом с настоящими гонорарами.

Когда наконец оба служащих покинули кабинет Дэвиса, вошла его личный секретарь Стелла.

— К вам пришли два человека и просят о встрече. Они из полиции. Из Управления уголовных расследований Норфолка. — Обычно Стелла была невозмутимой, но этот визит явно вызвал ее любопытство — ее брови были подняты в немом вопросе.

Бентон не собирался ей ничего рассказывать.

— Ты говоришь — из Норфолка? Где они?

— Внизу, в вестибюле. Они приехали пятнадцать минут назад, но я сказала, что у вас совещание. Они ответили, что подождут.

Бентон нахмурился:

— Дай мне десять минут, а потом пусть заходят.

— Хорошо. — Стелла направилась к двери, но у самого порога остановилась. — Да, и еще, звонил некий мистер Молман.

— Молман? — переспросил Бентон. — Я его знаю? Где-то я уже слышал это имя.

— У него южноафриканский акцент. И очень сильный. Он просил передать, что очень расстроился, узнав о случившемся с Тоддом ван Зейлом. Еще он сказал, что перезванивать не нужно, и не оставил номера телефона. — Она замолчала, испуганно глядя на Бентона. — С вами все в порядке? Вы будто призрак увидели!

Не отвечая, он смотрел на секретаря с застывшим выражением шока и ужаса на лице.

— Хорошо, — заторопилась Стелла, — я, хм, я попрошу полицейских подождать еще несколько минут. — Она быстро вышла, плотно закрыв за собой дверь.

В двух милях к востоку от Сити, на этаже руководства здания «Гералд» на набережной Мадейра, Эдвин внимательно слушал седовласого и чрезвычайно подвижного журналиста по имени Джефф Халл. Джефф был южноафриканцем, раньше он работал в «Кейп дейли мейл» и быстро сообразил, что с сыном владельца надо дружить. Их отношения значительно укрепились, когда Джеффу удалось раскопать потрясающую информацию о владельце «Гералд» лорде Скоттоне и некоторые детали посещения им общественного туалета на Пиккадилли, что помогло убедить Скоттона продать газету «Зейл ньюс», а не Ивлину Гиллу. Джефф считал себя опытным журналистом, занимающимся расследованиями, но в глазах коллег и даже своего редактора он выглядел беспринципным охотником до сенсаций. Но что бы о нем ни думали, Джефф был неприкасаемым. Он действительно обладал способностью регулярно выдавать сенсационные статьи, некоторые из них «Гералд» даже публиковал.

— Ты быстро управился, — сказал Эдвин. — Нашел что-нибудь?

Джефф протянул ему лист бумаги и принялся грызть ноготь большого пальца, пока Эдвин читал.

— Ты действительно считаешь, что этого будет достаточно? — В голосе Эдвина звучало сомнение.

— Еще бы! — отозвался Джефф.

— Позволь мне сформулировать все для ясности. Брат начальника полиции был арестован за скачивание из Интернета детской порнографии, но обвинений против него никаких выдвинуто не было, так?

— Да, — ухмыляясь, подтвердил Джефф.

— Сам начальник скачивал порнографию?

— Нет.

— Мы знаем, когда он виделся с братом последний раз?

— Нет.

— Так что?

— У нас есть заголовок со словами «полицейский» и «педофил». Это вызовет неподдельный интерес как у обычных читателей, так и у полицейских норфолкского округа. Начнутся вопросы, не надавил ли начальник на своих подчиненных, чтобы снять обвинения.

— А мы можем доказать, что надавил?

Джефф снова ухмыльнулся:

— А он может доказать обратное? А если надавил, то почему? Он что, сам член кружка педофилов? Он работал в столичном отряде полиции нравов двадцать лет назад — я могу покопаться и там. И еще у меня есть знакомый, который состоит на учете как педофил. Я попрошу его подать заявки на все вакансии в Норфолке, имеющие отношение к детям. Кто-нибудь обязательно его наймет. А потом разразится огромный скандал. Но главное — и это действительно так — наш начальник будет знать, что мы под него копаем. И если ему есть что скрывать — а скрывать есть что всем без исключения, — он захочет, чтобы мы от него отстали.

— Я вообще-то рассчитывав на нечто более существенное.

— Поверь, сегодня полицейские боятся скандала с педофилией больше всего на свете. Я позвоню ему сегодня вечером и попрошу подтвердить, что ему известно об аресте брата за скачивание порнографии, а также задам пару невинных вопросов о службе в полиции нравов. И больше ничего не требуется. Никаких деталей, никакого давления, никакой необходимости что-нибудь печатать. Просто надо дать ему понять, с кем он имеет дело. От него требуется всего лишь понимание и мягкосердечие, верно?

— Верно. — Эдвин поразмыслил над этим предложением. В словах Джеффа было много разумного. Завуалированная угроза зачастую действовала намного эффективнее прямого шантажа. — Хорошо, так и сделай.

12

28 июля 1988

Бедняжка Дорис! Сегодня около полудня ей позвонили. Чтобы ее разыскивали по телефону у нас дома, должны быть очень серьезные причины. Она говорила на языке коса и вдруг издала душераздирающий вопль. Крик был ужасным и особенно страшным, потому что обычно она была такой жизнерадостной. Она кричала и кричала. Я хотела как-то успокоить ее, но она не отдавала трубку и дослушала все до конца. А потом повесила ее и разрыдалась.

Ее единственного сына Тандо вместе с тремя другими мальчиками прошлой ночью убили неизвестные бандиты. В их хижину ворвались какие-то белые и застрелили их. Тандо жил в небольшом городке возле Порт-Элизабет — мне кажется, он работал там на автомобильном заводе. Ему было только семнадцать лет. Финнис тоже пришел из сада. Вдвоем старались успокоить Дорис, но она была безутешной. Это понятно — могу себе представить, в каком сама была бы состоянии, случись такое с Тоддом.

Никаких подробностей Дорис не знает. Конечно, ее сына назовут преступником, но я его хорошо знала. Как говорит Дорис, он был хорошим мальчиком.

Я велела Финнису взять машину и отвезти Дорис вечером в Порт-Элизабет.

30 июля

Что за день! Я пошла на похороны. Я подумала, а почему — нет? Мы с Дорис вместе уже восемнадцать лет, и Тандо родился вскоре после того, как она появилась в нашем доме. Кто, черт возьми, может запретить мне поддержать ее из-за цвета моей или ее кожи! Зан тоже хотела поехать, но раз дома не будет ни Дорис, ни меня, мне будет спокойнее, если она останется с Кэролайн. Я вылетела первым рейсом в Порт-Элизабет и взяла такси. Похороны проходили на футбольном стадионе на окраине городка Эйтенхаге — центра автомобильной промышленности в нескольких милях от Порт-Элизабет.

Город оцепил полицейский кордон: молодые люди в камуфляжной форме, размахивавшие оружием. Некоторые сидели на «хиппо»[25] — так они в шутку называют свои пугающего вида бронетранспортеры.

Пришлось их уговаривать, чтобы они пропустили меня — они никак не могли взять в толк, как белая женщина, причем американка, может оказаться другом одной из жертв. Я умоляла и настаивала, пока сержант наконец не сдался. Он пожал плечами, недвусмысленно показывая, что я наверняка сумасшедшая и потому заслуживаю того, на что сама напрашиваюсь.

Прохождение через полицейский кордон было похоже на пересечение границы с другим государством, в котором черные правят черными. Какой-то распорядитель направил меня в сектор, где я должна была сидеть. На стадионе собралось тысяч сорок народу. Он яростно бурлил, представляя собой причудливую смесь страстей, жары и ярких красок. Повсюду были красочные баннеры профсоюзов, черно-желтые цвета ОДФ[26] и черно-зелено-желтые — АНК. Я даже заметила мелькнувший красный флаг Коммунистической партии с серпом и молотом. На платформе с трибуной сидели ораторы, а рядом с ней были расставлены стулья для родственников. Я отыскала среди них грузную фигуру Дорис, но она не могла меня видеть. Моя идея быть рядом и поддержать ее была явно невыполнимой.

Перед ораторами стояли три гроба из темного дерева и один — из светлого. В одном из темных гробов лежало тело Тандо, а в светлом — наверное, совсем малыша.

Я спросила женщину, сидевшую рядом, как это случилось. Она сказала, что их убили полицейские.

— А разве это случилось не поздней ночью?

— Они всегда так поступают, — объяснила она. — Когда их никто не видит. Им не нужна морока с арестами, адвокатами и судами. Они просто убивают. — Она поднесла два пальца к виску, изображая пистолет.

— Но почему именно их?

— Полицейским никогда не нравился Джошуа. Они считали его смутьяном. Люди говорят, что он знал, что его убьют. Но он был храбрым парнишкой.

— А Тандо? Он тоже считался смутьяном?

— Нет, — поразмыслив, ответила женщина, — но он тоже был храбрым. А маленький брат Джошуа вообще был слишком мал, чтобы кому-то мешать.

Я подумала о Тандо, застенчивом и доверчивом юноше, который унаследовал от матери душевную щедрость. Мы с Нелсом предлагали оплатить его обучение в старших классах, а потом в университете, но он отказался, сказал, что хочет работать на автомобильном заводе, где прилично платят. Я уверена, что он не был смутьяном, и насчет его храбрости сомневаюсь. Думаю, он просто оказался не в том месте и не в то время. Я подумала о Дорис и о том, что она думает по поводу таких торжественных похорон. Легче ли ей от того, что ее скорбь разделяют так много людей, или ей было бы лучше остаться одной у могилы сына? Я не знаю. Сама мысль о том, что на его месте мог оказаться Тодд, повергает меня в такой шок, что я просто не могу представить себя на ее месте.

А маленький мальчик в светлом гробу? Он-то кому и чем угрожал?

Похороны длились несколько часов, но время пролетело очень быстро. Сама панихида оказалась короткой, но было много речей, лозунгов, молитв. Молодые люди исполнили ритуальный танец «той-той», ставший символом протеста, и было пение. Чудесное пение. Все присутствующие запели песню «Славься, копье нации», восхвалявшую «Умконто ве Сизве» — подпольные боевые отряды повстанцев АНК под названием «Копье нации», вселявшие неописуемый ужас в сердца белых южно-африканцев. Но в тот момент мое сердце тоже пело со всеми.

Затем молодые люди подняли гробы на плечи и понесли их со стадиона. Я пошла за ними. Хотя белые лица встречались в толпе крайне редко, в основном это были журналисты и фотографы, я ощущала себя ее частью, и меня переполняла неописуемая смесь самых противоречивых чувств: скорби, гордости, печали и радости, какого-то всеобщего подъема.