Солёный арбуз

Он поднес к губам кружку и допил черное пиво.

28

По дороге, бежавшей вниз окраиной поселка под арку с розовым флагом и дальше к спасенному мосту над успокоившейся Джебью и к самому Артемовску, цепочкой шагали строители. Шли в душный клуб Седьмого километра — артемовского пригорода — танцевать и смотреть кино.

По дороге двигалось отмытое и принарядившееся Кошурниково.

Букварь постоял молча и побрел в общежитие. Николая в комнате не было. На одеяле, уткнувшись лицом в голубую стену, бросив ботинки под кровать, спал Виталий. Букварь стащил сапоги и лег на спину

Солнце жарило его и щекотало ему нос и щеки. Он покрутился на колючем коричневом одеяле, но заснуть не смог, и дремота не приходила.

— Виталий, — сказал Букварь, — как ты можешь спать при таком солнце?

Глаза Букваря изучали потолок, все паутиночьи трещины на нем и не могли увидеть, как отнесся Виталий к его словам.

— Нет, на самом деле? Я вот никак не засну.

Соседняя кровать заскрипела, вздрогнула, и по запаху, по щелчку зажигалки Букварь понял, что Виталий закурил.

— Можно и при солнце, — сказал Виталий.

Он, наверное, зевнул, потому что слово «солнце» получилось у него длинным и исковерканным, и Букварь хотел сказать ему: «Ладно. Спи, пожалуйста». Но сказал он другое:

— И все же я никак не могу понять. Вот, знаешь, солнечный спектр раскладывается на семь цветов. Они лежат рядом, яркие и нарядные, как цветные карандаши в коробке. И я принимаю разумом, что эти разные цвета образуют один — белый. Но я никак не могу принять, что человек складывается из разных цветов — красных, черных, зеленых...

Виталий молчал, аккуратные и ровные дымовые кольца, переливаясь с боку на бок, лениво поднимались вверх и к окну, и Букварь подумал, что Виталий не понял его.

— Как совместить смелость человека, энергию его, искренность с подлостью? Эдельвейс — и пошлые слова о «бабах»? Разве все это может составить один цвет? Ты понимаешь меня?

Букварь услышал, как сетка кровати заскрипела, как Виталий повернулся и как ноги его опустились на пол. Букварь приподнялся на локтях. Виталий, сидя на одеяле, пытался найти что-то в кармане брюк и куртки.

— Я тебя понимаю, — сказал Виталий. — Ты, Букварь, представляешь людей одноцветными. Или хочешь, чтобы они такими были. А они — многоцветные. Писаны многими красками. Так уж природа постаралась.

— Ну и что? — спросил Букварь.

— Что, что! — разозлился Виталий. — Лекцию, что ли, я тебе должен причесть о сложности жизни! Или выдать рецепт на будущее, написанный по-латыни? Думай сам! В таких случаях каждый думает сам.

— Я и думаю сам! — Букварь обиделся. — Но ведь я хочу знать и другие точки зрения. Может быть, я пытаюсь изобрести тот самый деревянный велосипед.

— Может быть. Тебе этот велосипед изобрести надо. Просто необходимо. Ты ж на самом деле живешь в первый раз. Ты, и только ты, сможешь открыть для себя сначала огонь, потом колесо, потом велосипед, а потом и нейтроны. Изобретай велосипед, если хочешь на нем кататься. Преврати формулы, выработанные другими людьми, в живое для себя, в живые свои принципы. Думай сам.

— Но... — протянул Букварь. И замолчал.

Виталий повернулся лицом к голубой стене, и Букварь должен был понять, что разговор окончен. Он лег на спину и снова стал изучать на потолке паутиночьи нити трещин.

— Раз уж так, — сказал Букварь, — лучше бы Николай был во всех отношениях подлецом. Глупо этого хотеть, да?

Виталий молчал.

— И Зойка... Не надо было ей приходить. Тащить эту банку меда...

Виталий молчал, и Букварь кончил неуверенно:

— И Кешка...

Он не услышал и не увидел, а просто успел почувствовать, что Виталий соскочил с кровати и метнулся к нему. Букварь повернул голову. Виталий стоял рядом, прямой и резкий, как восклицательный знак. Он кричал:

— Лучше? Кому лучше? Тебе лучше! Чтобы сохранить душевное равновесие! Чтобы осталось неколебимым твое младенческое представление о мире и людях! И тебе ничто не мешало бы думать, что люди делятся на белых и черных, подонков и идеальных, а между ними — четкая граница, и они находятся в состоянии войны! Да ты пойми, старик, что люди — не электрические заряды и не элементарные частицы. Каждый из людей несет в себе и плюсы и минусы! Главное в жизни не контрасты, а полутона. Пойми, ничто не встречается в чистом виде! Нет ничего более вредного, чем выдумывать себе идеалы. И твой Зименко...

— Не трогай Зименко!

— ...И тот пионер, которому поставлен памятник в Березовке, — помнишь, видели? — возможно, был ябедой или однажды не заступился за слабого...

— Ты его не знал и не выдумывай!

— Я говорю условно. Люди писаны не одной краской. Они многоцветные! Они сложные! И это здорово! Да, четыре десятка лет еще не вытравили всю дрянь, что накапливалась тысячелетиями. Но некоторые вещи, естественные для человека, мы по инерции продолжаем называть дрянью. А ведь у человека, помимо всего прочего, есть живущий организм, и ему на самом деле нужно есть, спать и оплодотворяться! Физиологию-то человека, разницу темпераментов пока не переделали... И ты не спрашивай! Сам думай! Сам разбирайся в каше своих мыслей!

— У тебя, что ли, нет каши?

— Есть. Только твою кашу я давно съел! Она манная, с малиновым вареньем!

— Ладно, не кричи. Посмотри. Солнце заходит.

29

Солнце заходило за сопку Золотой конек.

Камней, к которым Букварь привык на Канзыбе, поблизости не было, и он стоял прислонившись к стволу сосны.

Сопка съедала солнце.

Еще минуту назад солнце огромным шаром, горевшим электрическим светом, проглядывало сквозь раскинутые лапы сосен и елей, как к магниту, скатывалось к сопке. Оно крупнело и быстро наливалось огненным соком.

Сопка схватила солнце зубами. Зубы у сопки были мелкие и острые, как у щуки. Днем они зеленели, а теперь стали черными. Зубы эти солнце не кусали, а только держали.

Сопка медленно проглатывала солнце, распухшее и красное. А когда проглотила, слетелись к острым ее зубам черные облака, быстрые и неожиданные, как воронье.

Красный, огненный сок растекся по холодеющему небу, и края неба стали двухцветными, розовато-голубыми.

«А может быть, на самом деле, — подумал Букварь, — пионер из Березовки был ябедой...»

Он выругался со злостью, гоня эту нелепую мысль.

Солнце, зайдя за сопку, словно провело за собой черту и оставило Букваря наедине с его вопросами.

Он решил не уходить от них, а разобраться, разобраться не спеша и до конца. Он опустился на коричневый толстый корень кедра и стал жевать травинку. Букварь вспомнил Кешкины слова, сказанные однажды о нем: «Нет, он какой-то ненормальный!» — и тут же услышал голоса своих суздальских соседей, Мышлаковых. Мышлаковы жили через дом, торговали на суздальском базаре клубникой и крупным мохнатым крыжовником, и у них на дубовом комоде спали мраморные слоны. Встречая мать или отца Букваря, Мышлаковы вздыхали сочувственно: «Сын у вас какой-то странный». Они и Букварю говорили в глаза: «Какой-то ты ненормальный!» — когда он рассказывал им, что в Суздале на одной из колоколен сидит Золотой петушок, а в Кремле живет князь Гвидон. «Гвидон! Там нынче музей, пять копеек за вход, одни идиоты ходят». И когда Букварь, уезжая в Саяны, рассказывал, какие необыкновенные люди строят там трассу, Мышлаковы вздыхали снова: «Ненормальный!»

Значит, и встреча с настоящей жизнью, встреча с ней лицом к лицу испугала и расстроила его, расстроила тем, что жизнь не совпала с образом, который он себе создал, как расстроила в свое время первая встреча с родным городом, и он держится за свои старые представления только потому, что не хочет поверить в правоту тихого и липкого шепота мраморных слонов, дремлющих на дубовом комоде. Значит, все-таки правы слоны, и, хочешь не хочешь, с этим нужно примириться?

Нет! В том-то и дело, что ни слоны, ни Бульдозер, прокричавший «Все вы такие!», не знают ни грана правды. Пусть его представления не совпали с реальностью жизни. От этого люди не стали менее интересными и красивыми. Черт с ними, с этими суздальскими зонтиками и велосипедами! Какое значение имеют они в жизни Суздаля! Черт с ними, со всякими мелочами! Какое отношение имеют они к людям и жизни!

Николай так и остался тем же самым Николаем, который валил деревья на просеке, выгнал вора из таежной деревушки, перебрался с мешком макарон через замерзшую Джебь, который умеет работать от зари и до зари и не из-за денег, а потому что это доставляет удовольствие. Он остался тем же самым Николаем, который и ему, Букварю, помог повзрослеть, стать более уверенным в себе. Это Николай заставил его подняться на столб, выпрямившись, ступая полной ступней, идти по камню, по жизни. Но...

Добавилось «но»... Оно не уничтожило Николая, не перечеркнуло его, оно просто добавилось к нему. Идеал оказался земным.

Сущность Николая не изменилась от этого. Значит, нужно увидеть в каждом — в Кешке, в Зойке, в Виталии — сущность их и отклонения от нее. Значит, не надо бояться этих отклонений и возмущаться ими. Они, видимо, естественны, как естественна сложность мира. Просто надо научиться видеть, что хорошего каждый дает людям, и считать это главным в человеке.

Несколько дней назад, когда он услышал от Кешки о Николае, ему показалось, что небо перевернулось и начало падать. Он тогда шагал тайгой и спешил, хотел увидеть глаза Николая и узнать все. И вот он знает все. И он спокоен. Небо не перевернулось и не упало. Сам он, Букварь, не стал кричать на всю тайгу: «Как же так!» Он только допил минусинское пиво.

Он спокоен. Он знает, что в человеке главное.

Да, пожалуй, в обыкновенном человеке, в людях, строящих дорогу на Тайшет, два начала. Одним, высоким, руководит идея, дело, энтузиазм, другим — природа человека, заботы о еде, о сне, о всякой там физиологии. В разные моменты люди светятся по-разному. Чаще они горят, но иногда и тлеют, ворчат, рассказывают сальные анекдоты, пошло пристают к девчонкам, клянут начальство.

Пусть пока всякие мелочи еще остались в людях. Ведь на самом деле четыре с половиной десятка лет не смогли сразу, одним ударом выкорчевать в человеке насаженное тысячелетиями. Для корчевки этой нужны многие и многие годы. Может быть, века.

И вот поэтому не надо искусственной спешки. Такой, которая бывает, когда исполкомовская комиссия принимает новый дом и вдруг оказывается, что надо переделать плинтусы. В душе-то таких простых вещей, как плинтусы, не бывает. Вот и не надо горячиться, преувеличивать, придавать значение мелочам. Наверное, подумал Букварь, все-таки прав Николай и права скала под названием «Тарелка». Спокойная, умиротворяющая, высилась она над молчаливой тайгой, над мелочными переживаниями и сомнениями, спрятанными зеленым морем.

Так и ты живи! Корчуй старое в самом себе, корчуй непримиримо, но к другим будь терпимым. Не навязывай им своих правил, они только смеяться будут. Люди живут как умеют. И переделывают себя как умеют.

А сам ты от своих принципов не отступай ни на шаг. Пусть тебя считают наивным. Пусть! Раз уж у тебя такой темперамент.

Так думал Букварь.

Он жевал травинку и сидел на толстом коричневом корне, прислонившись к желтому кедровому боку.

Он услышал, как в поселке заревели динамики и шипящие брызги шампанского полетели со старой, довоенной пластинки в тайгу. «Береговых включил свою шарманку — подумал Букварь. — Может, сходить на танцы? Все-таки суббота...»

Он встал.

30

Просыпались неохотно, позевывая.

Будило солнце, жаркое и настойчивое. Оно высвечивало стены и щекотало Букварю пятки, высунувшиеся из-под простыни.

— Даже в воскресенье поспать не дадут! — проворчал Спиркин и в душе пригрозил солнцу.

Кешка в трусах и в майке уже стоял у кровати и что-то прибивал к стене молотком.

— Всю жизнь, как помню себя, — сказал Кешка, — я недосыпал. В будни я давал себе слово выспаться в воскресенье. Ждал воскресенья. А в воскресенье приходилось давать себе слово, что в следующее-то я обязательно высплюсь. И так всю дорогу Я слышал: американская кибернетическая машина подсчитала — если бы человек каждой зимой спал, как медведь, он прожил бы тысячу лет. А мы недосыпаем!

— Такая сейчас эпоха, — сказал Виталий, — в нашу эпоху не выспишься.

Кешка опустил руку. На стене белели две фотографии. Стена отсвечивала. Букварь щурился, морщил лоб и все же не мог понять, чьи это фотографии.

Он натянул перекрашенные солнцем, когда-то синие тренировочные брюки и аккуратно зашнуровал кеды. Пружиня, прыгая шумным коридором, сохранившим прохладу и сырость, он выскочил на улицу, под ели, под бьющее с неба солнце. Он чувствовал себя сильным, ощущал всем существом своим, телом своим брызжущую, безудержную радость. Фыркая, обливался холодной водой, тер мокрым полотенцем нагретую солнцем спину, языком и носом ловил ледяные струйки из ведра, боксировал и возился с орущими и хохочущими ребятами. Потом он снова стал разминаться один, сделал маховые движения и широким, упругим шагом побежал вокруг длинной коробки общежития и вдруг остановился резко.

За углом делал зарядку Николай. В руках у него были гантели, а на пне рядом лежал, поблескивая металлом, съежившийся эспандер. Ноги у Букваря сразу стали тяжелыми и приросли к траве. Он стоял в нерешительности и никак не мог понять, почему он не хочет подойти к Николаю. «Я ведь все решил вчера. Я же решил примириться. Главное — это сущность... — Потом он все же нашел спасительное: — Наверное, надо привыкнуть... Надо привыкнуть...»

Кешка, Спиркин и Виталий сидели за столом и, обжигаясь, пили горячий чай. Букварь подсел к ним и налил себе стакан.

— А где Ольга? — спросил Букварь. — Она устроилась к штукатурам? Кто-нибудь видел Ольгу?

— Нет, не видел, — буркнул Спиркин.

— Устроилась, — сказал Виталий, — в бригаду Самохиной. Вчера уже работала. Они делают клуб.

— Она грустная-грустная, — вздохнул Кешка, — все сидит у себя в комнате. Одна. Даже жалко...

Все замолчали, и Букварь понял, что он зря начал этот разговор. Он захотел успокоить ребят и рассказать им о вчерашних своих мыслях. Но он сказал тихо, шепотом:

— Надо будет сходить к Ольге...

Букварь взял кусок сахара, отпил глоток обжигающей, душистой воды и поднял глаза. Со стены, с фотографий, прибитых Кешкиным молотком, смотрели на него двое.

Слева — черноволосый, широколицый, в темной тужурке с петличками — улыбался Александр Кошурников. На трассе хорошо знали Кошурникова, знали все подробности его жизни и смерти, именем его назвали станцию. Кошурников погиб в сорок втором, там, за горами, у Казыра, шумливого и пенного кизирского брата. Он вел маленькую группу изыскателей саянской дороги, сам был третьим. В тайге, в сотнях километров от жилья, их застигла ранняя зима, набросала снег полутораметровым слоем. Их покинул проводник, у них кончилось продовольствие. Шли по бурелому и колоднику Каждый шаг — невероятное усилие. А сколько нужно было сделать шагов, чтобы выбраться из тайги! Табак пришлось заменить древесным мхом. Они промокли насквозь. Пожгли у костра одежду, а обсушиться не смогли. Падали от усталости, вставали и шли. Тащили материалы изысканий, образцы пород, все, что нужно было для новой дороги. Но Саяны стерегли. Последний плот схватил Казыр и бросил его под лед. Вместе с плотом ушел под лед один из изыскателей. Второй вмерз в лед в нескольких метрах от берега. У Кошурникова уже не было сил, и он не смог вытащить на берег тело товарища. Он выполз на снег. В дневнике его появилась последняя запись: «Очень тяжело. Голодный, мокрый, без огня, без пищи. Вероятно, сегодня замерзну...»

Весной саянские рыбаки нашли дневник Кошурникова с материалами экспедиции. Теперь парни и девчата шестидесятых годов строят его дорогу.

Справа на фотографии был Фидель. Букварь посмотрел в Кешкину сторону:

— Где это ты сумел достать?

— Ну! — сказал Кешка.

Пили чай, позвякивали алюминиевыми ложками о зеленоватые грани стаканов, думали о людях, смотревших на них со стены.

— Они, — сказал Виталий, — пробираясь по Казыру, ничего не знали о том, что происходит в мире. Они словно были на другой планете. А немцы стояли у Сталинграда, немцы могли взять Москву... Понимаете трагичность их положения? Но они шли... Значит, верили...

— Если что случится на Кубе, если снова они полезут, — заявил Кешка, — я проберусь к Фиделю...

— Так тебя туда и пустят!

— Ничего. Я уже бегал в Корею, когда там воевали. Меня поймали только в Улан-Удэ. На полдороге. Я был тогда совсем шкет. Глупый шкет...

— А я так и не решился, — вспомнил Букварь, — а собирался...

— Да, забыл. Вот, — сказал Кешка, — медовые пряники.

Легла на стол коробка, круглая, коричневая, похожая на берестяной короб. На крышке ее расходились кольца, как на срезе пня, и шли темно-коричневой вязью с красными, клюквенными каплями слова «Старая Москва». Пряники были мягкие, сладкие и пахли медом. Налили еще по стакану специально для пряников.

— Я из-за картинки их взял, — сказал Кешка, — мне картинка очень понравилась.

Он перевернул крышку берестяного короба. На тыльной стороне ее был небольшой прямоугольник. Зелеными, желтыми и красными пятнами он передавал картину Васнецова «Строят Москву».

— Это же типичное Кошурниково, — сказал Кешка.

Крышка поползла по рукам. На зеленом склоне холма под деревьями стояли рубленые дома. Бородатые мужики ставили квадратные срубы, спускавшиеся по холму. За холмом, до самого горизонта, толпились леса.