Солёный арбуз

Букварь подумал, что приключилась смешная история. Можно было и не мучиться в бреду, и не валяться сейчас, да еще с больным горлом. Букварь пожалел, что полез в ржавую Канзыбу и переплывал ее. Но потом он решил, что думать так глупо, что вообще глупо жалеть о чем-либо «после драки».

И все же получилось смешно. Если бы телефонная связь на самом деле была нарушена, поступок его назвали бы нужным и оправданным. Даже, чего доброго, подвигом. Но телефон работал. И выходило, что тот же самый поступок оказался глупым и бессмысленным. Дьяконов даже ругался!

«А Кустов! — подумал Букварь. — Это же, верно, негодяй!»

— Букварь! Надо иметь совесть. Буратино сидит и скучает.

Ольга стояла у печки, и у нее в руках были дрова. Короткие, колотые мелко, они пахли Кешкиной баней. Ольга наклонилась к печке, худенькие березовые поленца укладывались в огонь. Рот у печки был красно-оранжевый и прямоугольный. Букварь смотрел на Ольгины руки и на лицо и как будто видел ее в первый раз.

Она ему очень нравилась. Лицо ее озарял березовый огонь, и глаза светились, отражали рыжее прыгающее пламя. А движения ее подчинялись какому-то музыкальному ритму, в них не было ничего лишнего, неуклюжего, они были свободные и пластичные.

Она стояла сейчас совсем рядом, тоненькая, с модной фигурой, как определил Виталий Леонтьев, хрупкая на вид. Но Букварь знал — руки она пожимает, как парень. До боли. С детства Ольга предпочитала компанию мальчишек. Бегала в брюках, с саблей и автоматом в руках, пела «Послушай, Боб, поговорим короче, как подобает старым морякам», играла даже в футбол, вратарем. И выросла озорной и женственной и такой, что ребята на трассе никогда в ее присутствии не ругались матом и не рассказывали «веселых» анекдотов. «Девчонка!» — с уважением подумал о ней Букварь.

— Ольга, посиди на этой табуретке.

— Погоди, Букварь. У меня там борщ.

Дождь шуршал и шуршал по брезенту, и Букварю стало скучно. И он вспомнил, как спешил позавчера с Тринадцатого километра и зачем спешил. И снова поползли тоскливые мысли, и был нужен разговор с Николаем, чтобы вычеркнуть их навсегда.

Забухали у палатки тяжелые сапоги, застучали о деревянный столбик, сбрасывали с себя комья налипшей грязи, стряхивали дождевые капли. Вернулись с просеки ребята.

Букварь быстро повернулся на правый бок, уткнулся носом в брезентовую стену.

— Букварь, ты спишь?

— Нет, — не сразу, неуверенно ответил Букварь.

Он обернулся. На табуретке у кровати сидел Николай. За ним стоял мокрый улыбающийся Спиркин. И Николай улыбался.

Улыбка у него была та самая, от которой у людей улучшалось настроение и становилось тепло на душе. Тепло это рождалось в больших коричневых глазах, обведенных сверху густыми антрацитовыми бровями. Эти глаза обезоруживали и успокаивали.

Букварь приподнялся на локте и заулыбался. Он понял, что никакого разговора не будет, что эти прямые глаза не могут обманывать, что все Кешкины слова — ерунда, глупая и нелепая шутка. Он смеялся, обезоруженный и успокоенный.

— Мы сегодня повкалывали! — сказал Спиркин. — Договорились с Мотовиловым, что, пока уж торчим из-за погоды здесь, будем рубить просеку за Бурундучьей падью.

— Это мы из-за меня здесь торчим! — расстроился Букварь.

— Да брось ты! — сказал Николай. — И не думай. Мы представили, что ты с нами, и работали сегодня за пятерых. Ты спи.

Букварь дремал, когда пришли Виталий и Кешка.

Сквозь сон, сквозь теплую ватную дрему он услышал их голоса, тихие и далекие. Букварь раскрыл глаза и у палаточной двери увидел Виталия и Кешку. Оба они были в грязных, намокших ватниках и курили. У Виталия была ссадина на щеке, а Кешка держал правую руку за спиной, словно прятал что-то.

— Привет, Букварь! — обрадовался Кешка.

Они подошли к Букварю. Кешка продолжал держать руку за спиной, и вид у него был многозначительный.

— Вот, Букварь, держи, — сказал Кешка.

На ладони его лежал крохотный букет мелких, незнакомых Букварю цветов.

Цветов было пять. Тонкие стебли и узкие хрупкие листья были покрыты белым коротким ворсом.

На волосатых стеблях сидели белые звезды. Звезды были многолучевые, лепестки-лучи их в своем белом цвете несли голубые и зеленоватые оттенки. Цветы были скромные, но только на первый взгляд и издалека. Когда Букварь всмотрелся в них, он удивился благородству и нежности белых звезд. Оранжевые жарки тайга «ковала» молотом в кузнице, а эти цветы вышли из ее ювелирной мастерской. Букварь вопросительно поднял глаза.

— Эдельвейсы, — сказал Виталий. — Эдельвейсы.

Букварь попытался вспомнить стихи об эдельвейсах, которые он читал когда-то, но не смог и вспомнил вдруг пьесу Гюго, и даже не пьесу, а фильм, поставленный по ней. Он увидел высокого, гордого испанца, воюющего со скалами, с камнями и горными ручьями для того, чтобы принести остролицей королеве пучок голубоватых звезд, любимых ею, и упасть без сил у ее ног.

— И вы... Вы их искали долго... Где вы их...

— Да там... Мы ходили к скалам, — небрежно сказал Кешка.

— Вообще-то они редкие, — объяснил Виталий, — а на Саянах встречаются. Сибирские.

— Вы рисковали?

— Ну! — засмеялся Кешка.

Он смеялся, а Букварь видел, что глаза у него уставшие и что щека у Виталия ссажена здорово и надолго.

24

Небо стало синим, а дождь все капал и капал.

Ребята устроились у постели Букваря и по очереди вспоминали о всяких интересных случаях. Букварь понимал, что воспоминания затеяли для него. Он слушал Виталия, Ольгу и Николая.

Спиркин сначала смущался, а потом разошелся, начал вспоминать о Феодосии, и нельзя было узнать его.

Спиркин рассказывал о сигаретах.

Сигареты делали на табачной фабрике, в маленьком отсеке, где Спиркин был главным.

В том отсеке стояли две машины. Одна — цвета топленого молока, другая — зеленоватая, как вода в Феодосийском заливе. Машины килограммами поедали мелко накрошенные листья табака и выбрасывали на матерчатую ленту новенькие сигареты «Ливадия». Загорелые руки работниц укладывали сигареты в аккуратные ящики. Ящиков в отсеке стояло много, и все с сигаретами.

Спиркин был механиком и появлялся на работе за час до начала смены. Настраивал машины, поил их маслом, наливал в корытце тягучую черную краску

В семь часов приходили девушки, и сигаретные машины начинали гудеть. Они гудели мягко и даже мелодично. Во всяком случае, так считал Спиркин.

Для него сигаретные машины олицетворяли движение.

Несся форматный барабан, будто бежало по рельсам колесо электровоза, торопились ленты-транспортеры, тянули на себе пахучий табак и нежную папиросную бумагу — быстрее, быстрее! — крутились худенькие валики печатного аппарата, словно хотели обогнать друг друга, летела вперед белая гильза, набитая табаком, стремительная, как «ТУ-104» — быстрее, быстрее! И только один утюг не спешил. Толстый и ленивый, как бычок, он солидно переваливался с боку на бок. Он был самый ответственный.

Он проглаживал на гильзе шов, только что зашитый клеевым аппаратом, просушивал его, счищал клей, подталкивал гильзу к ножу, шипел чуть слышно: «Теперь порядок, режь ее, делай сигареты!» И сигареты падали на ленту, падали... Еще Спиркину нравилось смотреть на руки работниц. Они были ничем не хуже рук музыкантши, которую показывали по телевизору из Симферополя. Как по клавишам, бегали пальцы работниц по сигаретам. Их тоже можно было показывать по телевизору.

Еще Спиркин любил заходить на склад, в комнату размером со школьный класс, тесную и приземистую. Там лежали прессованные кипы сухих табачных листьев, привезенных из Греции, с Кипра, из Болгарии и

Грузии. Спиркин не курил, но любил слушать многоголосие запахов, тонких и грубых. Ему всегда казалось, что это лежат высушенные и спрессованные солнечные лучи.

Еще ему нравилось бродить ночью по сонным и теплым улицам Феодосии. Он шагал по Карантину и по курорту, мимо мавританского дворца табачного короля Стамболи, владевшего когда-то их фабрикой, мимо развалин генуэзских башен, мимо серых и коричневых камней, так много видевших за шесть неспокойных столетий. Ветер нес с моря соленые запахи, а на черном бархате неба, как и полагается в подобных случаях, светилась ленивая луна.

Еще Спиркин любил ловить барабульку в зеленой феодосийской воде.

— Что ж ты смотался из своей теплой Феодосии, от своих чудесных машин? — спросил Кешка.

— Знаешь, скучно стало, — сказал Спиркин. — Каждый день сигареты и сигареты. И все. К тому же стыдно было. Все время по радио слышал: где-то люди землю корчуют. А я сижу в тепле, на месте, освоенном другими.

Кешка терпеливо ждал своей очереди и теперь дождался.

Сначала Кешке надо было рассказать о своих друзьях — Василии и Прокофии Поповых, или просто о Попах.

Однажды в детстве Кешка попросил старшего Попа, Василия, выбить ему передний зуб. Кулак у Попа был слабый, и с Кешкиного согласия Поп ударил по зубу молотком. По Васькиному зубу стукнул Кешка.

Потом они оба пошли к зубному врачу, и тот поставил им коронки. И Поп с Кешкой ходили по своей улице, сверкали новенькими мужественными фиксами, вызывая у соседских пацанов приступы острой зависти. Было тогда Кешке лет пятнадцать. Он носил кепку с разрезом и согнутым посредине козырьком, из-под которого виднелась блатная челка, папиросы опускал в уголки презрительно растянутых губ, виртуозно плевал на мостовую, процеживал слюну сквозь сжатые зубы. Он был влюблен тогда в «настоящих» мужчин с фиксами и презирал людей, в их число не входивших.

От тех времен остались у Кешки фикс и две элегические наколки на запястьях: «Не забуду мать родную» и «Они устали».

В восемнадцать лет Кешка украсил себя еще одной татуировкой. На спине полулежал усталый черт с балалайкой в руке и пропеллером вместо хвоста. Копыт у черта не было. Были толстые подошвы с рубцами.

Кешка и Попы часто ездили в Красноярск к родственникам и целыми днями пропадали на Столбах. Остервенело лазали по скалам. В честь вступления в одну из столбистских «компаний» Кешка и дал наколоть на спине эмблему этой «компании».

Но все это было прелюдией к верблюду.

Верблюда с верховьев Енисея, с самого юга Тувы, по горному Усинскому тракту привел в Абакан старый тувинец. У него было желтое лицо с дряблой, сморщенной кожей. У верблюда шкура тоже была дряблая и болталась, как пустая сумка, чудом держалась на верблюжьих костях. Старик привел верблюда к воротам Абаканского мясокомбината «на убийство». Деньги ему заплатили Кешка и Попы. Верблюд был им совсем ни к чему, просто они его пожалели и спасли от гильотины.

Через полгода верблюд стал жирным и важным, и его вполне можно было фотографировать для учебников зоологии. Жил верблюд у старшего Попа, Василия. Кешка и Попы использовали его как транспорт и «для организации аттракционов».

Каждый день по очереди, согласно строго составленному графику, через весь город конвоируемые мальчишками, отправлялись они к месту работы на верблюде. Кешкины дни были вторник и суббота. Верблюда оставляли у ворот мясокомбината, у велосипедной стоянки, привязывали веревкой к металлическому столбу. Ездил Кешка на флегматичном и медленном верблюде к стадиону и на свидания. Если свидания приходились не на субботу и вторник, надо было договариваться с Попами и брать верблюда напрокат.

А однажды Кешка приспособил на боках верблюда два фанерных щита, написав на одном из них: «Любовь — не роскошь, а средство ширпотреба», а на другом: «Не курите вблизи хлебных массивов», и разъезжал по центральным абаканским проспектам...

— Сейчас бы попались мне эти Попы! — воскликнул Кешка. — Гады и обыватели! Ну и что ж, что нам тогда квартиры дали. Ну, дали! А они, гады, со мной сюда ехать отказались! И черт с ними! И с верблюдом!..

Небо в пролете палаточной двери оставалось синим. Букварь смотрел на синий вечерний кусок неба и думал, что ему везет. Он встречает людей необыкновенных, живет с ними и работает с ними. Он делает открытия каждый день. Он открыл комиссара Зименко, взрывника Дьяконова, умеющего слушать мир, тракториста Эдика Зайцева, которому наплевать на Канзыбу. «Я всему умиляюсь, — подумал Букварь. — Восторженный я. Хорошо это или плохо?»

Кешка все еще рассказывал о верблюде, а Букварь думал, что скоро придет его очередь, но ему не о чем будет рассказать. Ничего в его жизни интересного не происходило. Если только о Суздале...

И Букварь стал вспоминать о своем городе.

25

Суздаль — до обидного маленький. Его весь можно прошагать за двадцать минут. В крайнем случае, за полчаса.

Суздаль тихий, как старый дворик на окраине большого города. Тихий и заросший травой.

Он красив всегда. Но красота его мягкая, не яркая, не бьющая в глаза. Ее скрадывают серые тона, серые, унылые облака, туманы и дожди. Суздаль вспыхивает золотом куполов, когда смотрит на него солнце, он позванивает серебром, если неторопливо движется по небу полная луна.

Букварь рос не в самом Суздале, а в нескольких километрах от него, за пшеничными увалами. Если бы он рос в Суздале, он бы привык к нему Суздаль стал бы для него само собой разумеющимся, как выцветшее пальто отца. И он не мог бы мечтать о нем и открыть его для себя.

Из их деревни Суздаль казался сказкой. Мальчишкой Букварь внушил себе, что в Суздале живут пушкинские герои — царь Салтан, и царь Додон, и царица-Лебедь, а иногда, наверное, наезжал в Суздаль и сам Руслан.

Букварь любил смотреть на Суздаль с зеленого холма, устроившись под березами. Он сидел под березами и фантазировал и выдумывал события, происходившие в сказочном городе с золотыми куполами.

Букварь оттягивал свою встречу с Суздалем. Он не хотел разрушать сказку Ему хотелось так и жить, так и взрослым стать, веря в сказочный город. Но однажды он все-таки поехал в Суздаль. По дороге он доказывал себе, что расстраиваться не надо, что, конечно, Суздаль обыкновенный, просто очень старый.

И все же Букварь расстроился. Он приготовил себя ко всему, но не смог поверить сразу в то, что люди в Суздале носят современные костюмы, что они говорят о маргарине и событиях в Португалии и ездят на велосипедах, что храмы, такие красивые издали, стоят облупившиеся, старенькие, готовые развалиться. Но больше всего Букваря расстроили зонтики.

Самые обыкновенные зонтики, черные, на проволочном каркасе. Букварь подумал, что зонтики эти шьют, наверное, из крыльев летучей мыши. Разве могли богатыри в кованых доспехах, былые суздальчане, таскать над головой трусливую черную прорезиненную материю на деревянной палке с пластмассовой ручкой?

Еще Букваря расстроила тишина и то, что в Суздале ничего не происходило.

Через год Букварь влюбился в Чапаева, показанного кинопередвижкой, и мог уже смотреть из-под берез на Суздаль спокойно. Суздаль казался теперь ему вовсе и не городом, и не реликвией, а просто цветником. Золотые, белые и розовые цветы стояли по пояс в зелени, выросшей на жирной и сытной земле ополья.

И по суздальским улочкам Букварь ходил теперь спокойно, не возмущался зонтиками и велосипедами. Улочки были тихие, и машины ползли по ним черепахами, без сигналов, и рядом суздальские реки — Каменка и Мжара — не спеша, потихонечку несли свои воды. И в этой тишине, в успокаивающих ритмах, Букварю совсем не верилось, что когда-то Суздаль был столицей.

А он был столицей. Густым, отрывистым и мелодичным звоном переговаривались большие и малые колокола десятков колоколен. Великие безвестные мастера ставили на речных берегах деревянные храмы. Бились суздальские рати с татарами, с волжскими болгарами и новгородцами. И было это все в те давние времена, когда великий князь ростовский и суздальский Юрий Долгорукий еще и не поставил в устье реки Неглинки, в лесах, крохотной деревушки по имени Москва. И князя Юрия самого тогда не было.

Теперь Суздаль жил воспоминаниями. Он был похож на старика пенсионера, отдыхающего в сквере под тенистыми деревьями. Молодость у старика была бурная и богатая событиями, а сейчас ему оставалось часами просиживать на облезлой лавочке, прогревать старые кости.

Но Букварь видел, что старенький Суздаль, живущий воспоминаниями, притягивает и притягивает к себе паломников. По его улицам бродили бородатые студенты-художники с этюдниками, часами сидели у древних камней с открытыми альбомами. Шлялись по зеленым тротуарам восторженные и привыкшие ко всему иностранцы с великолепными проборами и огуречными шарфами.

Букварь пытался понять, чем притягивает их Суздаль. Так и не понял, пока не стал взрослым. А когда стал, когда учился уже в десятом классе, он открыл Суздаль для себя заново, влюбился в его камни и купола.

Понял, что без Суздаля нельзя понять культуры народа русского, души русской. Он видел Суздаль городом-заповедником, музеем, каким он будет.

Он мечтал о многих профессиях. А в десятом классе захотел стать историком и археологом. После уроков, пешком или на попутной, Букварь добирался до Суздаля. Торчал у каменных стен и спящих соборов. Сидел в суздальской библиотеке и листал книги. Книги были толстые, со множеством рисунков и фотографий. Они рассказывали о древнем зодчестве земли русской, о златоверхой Софии Киевской, о храмах Новгорода и Пскова, о белокаменных и красных Кремлях.

Девчонки из его класса в киоске «Союзпечати» покупали фотографии киноактеров. Киноактеры на этих фотографиях были похожи друг на друга, как шлакоблочные четырехэтажные дома, но девчонки их отличали и про каждого могли рассказать много невероятных вещей. И для Букваря каждый храм на фотографии стал знакомым. О каждом теперь он знал все подробности.

Букварь любил сравнивать храмы с людьми из старых былин.

Сначала такое сравнение показалось ему странным. Но потом Букварь понял, что оно возможно. Он считал, что древние зодчие, работая, поглядывали на человека как на модель. Человек тогда жил один на один с природой, со всеми ее фокусами, он еще не изобрел зонтиков и холодильников. И с врагами он жил один на один, рассчитывал только на свои мускулы и прочность меча. И здания, особенно каменные, были для него тогда не только жилищами и храмами, — они были бойцами и тружениками. Такими, как он сам.

Букварь был патриотом Суздаля, но ему больше нравились храмы Новгорода, старшего суздальского брата.

Новгородские соборы и церкви были похожи на воинов. Особенно те, что поставили в одиннадцатом и двенадцатом веках. Они высились каменными Васьками Буслаевыми. Ваську Букварь узнал из былин и видел в кино, в «Александре Невском», богатырем-громадиной с плечами в самую что ни на есть косую сажень.

Храмы новгородские были одноглавыми. Простые, не декорированные кубы. И от этого они еще больше походили на людей. Стояли в детинце, на холмах и по берегам Волхова статные и мощные каменные фигуры с богатырскими плечами и крепко посаженными головами в свинцовых шлемах. Охраняли Русь.

Клали соборы из больших, грубо отесанных камней неправильной формы. Склеивал их известковый раствор, розовый от примеси мелкотолченого кирпича, подрезанный по контурам камней. Не были соборы штукатурены, стояли грубоватые, как булыги, мощные и суровые. Суровые былинные воины.

Суздальские храмы были поизящней, помягче суровых новгородских, белые стены их клали тщательно и ровно, украшений каменных налепили. Головы храмов держались на тонких и длинных шеях, несли большие кресты, и шлемы их не были рассчитаны на те мечи, удары которых выдерживали шлемы новгородцев.

Храмы, устоявшие в Суздале, строили в шестнадцатом и семнадцатом веках. Было тогда на Руси поспокойнее, да и человек набрал побольше силенок. Каменными песнями славил и себя и землю, давшую ему жизнь.

Ездил Букварь часто во Владимир и в Боголюбово. Видел и во Владимире каменных воинов. Золотые ворота, широко расставившие богатырские ноги, величественный и простой Успенский собор с фресками Андрея Рублева, Даниила Черного и их товарищей.

Но стоял рядом с Успенским небольшой одноглавый куб. Княжий Дмитриевский собор, выстроенный Всеволодом Третьим. В одной книге Букварь нашел сравнение собора с величавым князем в белом церемониальном облачении, затканном выпуклыми изображениями невиданных чудищ.