Солёный арбуз

— Это ни к чему, — сказал Букварь. — Только чем же я могу тебе помочь?

Шофер опять устало опустился на мокрый камень. Сказал глухо:

— Ничем.

— Знаешь что... — подумав, сказал Букварь. Шофер поднял голову. Букварь расстегивал ватник, и черные кружочки пуговиц быстро выскакивали из прошитых петель. Букварь сказал:

— Подержи.

Шофер взял ватник и, глядя под ноги, думая о чем-то своем, пошел за Букварем. Они спускались по размытой гальке медленно, потому что Букварь не спешил, шел нарочито спокойно, словно нужно ему было еще раз проверить, какого цвета в Канзыбе вода. Без ватника было холодно, и по коже бежали мурашки. Букварь ступил в воду, ржавая вода стала бить по сапогам, злая, настойчивая, хотела испугать его, отбросить, свалить. Букварь подумал, что в сапогах у него ничего не получится.

Он отступил на несколько шагов и на гальке, перемешанной с потемневшим песком, стал стаскивать сапоги. Портянки были мокрые и черные, и Букварь удивился тому, что сапоги успели промокнуть. Канзыба шумела чуть-чуть потише, будто довольная, что он вышел из ее воды. Шофер стоял молча и вдруг очнулся.

— Ты чего?

— Ничего.

— Ты брось! Не надо! Это ты из-за меня...

— Почему из-за тебя? — обиделся Букварь. — Просто зачем на самом деле взрывать не ту скалу?

Он стоял, переступая с ноги на ногу, потому что камни леденили ему пятки. Он улыбался. Шофер был старше, но Букварь смотрел сейчас на него сверху вниз, как на ребенка, и улыбка у него получалась покровительственная. «Вот так же смотрит на меня Николай...»

— Нечего время тянуть, — нахмурился Букварь, — у меня еще есть дело.

— Погоди, — сказал шофер, — тогда возьми записку. От Кустова. Без нее нет смысла...

Букварь пошарил в ватнике, упрятал записку Кустова, отпечатанную на машинке, в хлорвиниловую обложку паспорта и засунул ее в карман ковбойки.

— Ну, ладно.

Опустив глаза, стараясь не глядеть на бесновавшееся перед ним ржавое море, он пошел к воде. Он не любил входить в холодную воду.

19

Букварь думал, что ему скорее нужно войти в воду, в мутную, быструю воду, и тогда станет тепло, и тогда не будет на длинных ногах мурашек. Во всяком случае, их уже не увидит шофер.

Ему никогда не приходилось стоять в ледяной воде. Он знал, что такое кипяток. Сейчас он стоял в кипятке. Он стиснул зубы и скрипел зубами. Он не шагал — он медленно передвигал ступни вперед, и кипяток хватал кожу все выше и выше. Он не чувствовал, что у него под ногами — камни или песок. Он чувствовал только ожоги. «Долго так будет жечь?» — подумал Букварь.

Он прошел еще один метр, и его сбило с ног.

Обожгло всего, но уже через мгновение Букварь не помнил об этом. Он ничего не помнил. Канзыба схватила его, закрутила, поволокла, била о что-то мягкое и твердое, совала в рот свою грязную воду Ноги у Букваря тащились по дну. Он толкнул ногами убегавшее дно и, спружинив, вынырнул на поверхность.

Слева по берегу бежал шофер. Он размахивал руками и что-то кричал. Его несло назад, он бежал на месте и становился маленьким. Назад несло тайгу, несло берег и скалы на берегу.

«Это меня несет, — подумал Букварь, — как бревно. И так донесет до Игарки, а потом и до Ледовитого...»

Слева проплыла скала и спрятала шофера, продолжавшего бежать на месте.

«Главное, что я держусь. Что я оттолкнулся ото дна».

Надо было плыть, надо было перечеркнуть бешеную Канзыбу, перечеркнуть всю ее от берега до берега. Букварь повернулся в воде, теперь его несло лицом к правому пологому берегу Он пробовал плыть кролем, опустив глаза в воду, работал прямыми, чуть согнутыми в коленях ногами, плавно выносил из воды руки с расслабленными кистями.

Он быстро выдохся. Река плескала в рот, сбивала дыхание. Букварь остановился, откашлялся, решил, что надо плыть брассом.

Гребки его стали ритмичными и сильными, он выдыхал воздух резко и, фыркая, не закрывал глаз, когда опускал лицо в воду, и самое главное — видел правый берег, зеленую щетину и желто-бурую полоску дороги.

Он выбрал маяк. Маяком стала сосна, росшая чуть ниже желто-бурой полоски. Сосна стояла в воде.

Букварь плыл долго, фыркал, видел перед собой выныривающие из воды пальцы. Пальцы казались чужими, пальцами водяного. «Наверное, шлепаю уже полчаса». Он устал, но был спокоен. До тех пор, пока не поглядел назад.

Тогда он испугался. Берег был рядом, метрах в двадцати за его спиной, — ржавые, бурые камни, словно крашенные канзыбинской водой.

Значит, все это время он никуда не плыл. Просто барахтался на месте. Все свои силы потратил на то, чтобы продержаться на воде...

И тогда он понял, что полез в воду зря. Канзыба была настроена серьезно. Он продолжал работать руками, продолжал по инерции, понимая все свое бессилие, бессилие маленького человека, пытающегося спорить с шумящим потоком, способным смести все, что встречается на его пути. Муравей пытался остановить валун, катившийся с горы.

Букварь обругал Канзыбу и себя. К черту! Сил у него осталось только для того, чтобы доплыть эти двадцать метров до берега. Надо повернуть!

Но он не повернул. Видел перед собой сосну, стоявшую по колено в воде, и плыл к ней.

Он был злой, даже взбешенный. С ним это случалось редко. И лицо у него было злое и упрямое. Но выражение это могла увидеть только Канзыба, и она, наверное, увидела его и не стала добрее.

Он решил считать гребки и решил, что, когда досчитает до тысячи, тогда он разрешит себе оглянуться и увидеть ржавые, бурые камни.

Он повернул чуть-чуть влево, чтобы переплыть Канзыбу наискосок, по течению, чтобы использовать ее энергию. Бороться с ней было бессмысленно. Он был согласен пробежать пару лишних километров по размытой дождем дороге.

Букварь все считал гребки и пытался успокоить себя. Он понимал: злостью и бешенством он не сможет победить Канзыбу. И он отталкивал воду расслабленными руками, лениво, как бы нехотя. Как будто он шутил с Канзыбой.

Было непривычно и тяжело плыть в одежде. Рукава то разбухали, наполняясь водой, то опадали, как спустившая камера. Они были скользкие и тяжелые.

В бок и в лицо Букварю иногда тыкались ветки, пучки травы и помятые цветы. Он видел, как вода проносила прямо перед его глазами серые комки — мышей, птенцов или зайчат, — и к горлу его подступала тошнота.

Он опасался встретиться с вывороченными из земли деревьями. Они могли задержать его, нарушить налаженные с таким трудом ритм и дыхание и сбить со счета. И тогда надо было бы начинать счет сначала.

Букварь опасался за свои руки. Они могли подвести его. Он чувствовал, что руки устали и что мускулы уже побаливают, как побаливали после перенапряжений на тренировках.

Он досчитал до девятисот и заволновался. Он считал все медленнее. Он боялся досчитать до тысячи. После этого надо было обернуться, и он мог увидеть те же ржавые, бурые камни в двадцати метрах за своей спиной.

Правый берег как будто стал ближе, но, может быть, это только казалось. Сосны, стоявшей в воде, он уже не видел, его давно отнесло течением. Он решил, что если опять увидит камни сзади в двадцати пяти метрах, то будет считать еще до тысячи, и потом до десяти тысяч, и потом...

Букварь досчитал до тысячи и обернулся. Он был на середине реки.

«Ничего, — подумал Букварь. — Все-таки можно остановить валун».

Он хотел отдохнуть на спине. Но у него не было времени, и он не разрешил себе отдыхать.

Он досчитал еще до тысячи. К правому берегу плыть оставалось теперь метров пятьдесят. Руки болели, работали медленно. «Дорога ползет у самой воды», — подумал Букварь.

И тут у него свело ногу.

В икру вцепился клещ, стянул все мускулы и нервы ноги в крутой желвак.

Букварь испугался. У него никогда не сводило ноги, и он не знал, что делать. Он щипал ногу, царапал ее, но желвак не расходился. Канзыба крутила Букваря, несла, мотала, как лодку, потерявшую управление.

Надо было плыть, волоча предавшую его ногу, работая одними руками. Он бился из последних сил, бился, как ему казалось, полчаса, а может быть час, пока не доплыл, пока не дополз до зеленого правого берега, над которым бежала дорога.

Но Канзыба не отпускала его. Игра с ним доставляла ей удовольствие. Она бросала Букваря к самой траве, к кустам, к земле, и, когда он пытался выпрямиться и встать, хотя бы на колени, она с ревом валила его и тащила обратно. И все-таки, когда Канзыба тащила его обратно, он перехитрил ее, прикинулся безвольным, расслабленным, а сам, собрав все, что было в его мускулах, вцепился в тощий куст и застрял, и Канзыба, обманутая им, через секунду сама подтолкнула его к траве.

Теперь он был уже на земле и пополз по ней, с трудом подтягивая сведенную ногу. Канзыба уже ничего не могла с ним сделать, только со злостью била его по ногам, но сейчас она уже казалась ему смешной.

Букварь лежал молча, лежал долго, ни о чем не думая, просто уткнув лицо в мокрые зеленые травинки.

Он хотел спать. И он заснул бы, если бы ему не показалось, что откуда-то снизу, из-под земли, он слышит приглушенный крик.

Он поднял голову и на том берегу увидел маленького человечка. Человечек бежал, размахивая руками.

Букварь встал и тут же опустился на землю от боли в ноге. Он долго растирал ногу, колол ее, щипал, растирал, пока клещ не разжал свои челюсти. Тогда он встал снова, достал из кармана рубашки синюю хлорвиниловую обложку и вытащил из нее записку Кустова. Записка чуть-чуть подмокла. Букварь помахал белым клочком бумаги над головой. Он хотел, чтобы шофер успокоился.

Букварь выбрался на дорогу, грязную и узкую, и только тут почувствовал, как ему холодно. Его трясло.

До взрывников было километров восемь, и все эти восемь километров надо было бежать. Иначе можно было замерзнуть.

20

Дьяконов стоял расставив ноги. Он кричал:

— Ты идиот! Ты думаешь, тебе дадут медаль? Покажи мне того дурака, который даст тебе медаль!

Дьяконов был сделан из жести. У него были серые жестяные глаза и худое жесткое лицо. Брезентовый плащ сидел на нем колом, ломкий и пересушенный, и мог, наверное, греметь. Дьяконов стоял, расставив ноги в жестяных сапогах, и кричал:

— Ты думаешь, жизнь человечья ничего не стоит? Что она дешевле скалы? Да черт с ней, с этой скалой!

— Я... — робко начал Букварь.

— Молчи! Что ты можешь сказать! Нет тебе оправданий! Герой! Ты видишь этот телефон? Так вот, он работает. И утром я говорил с Кустовым. Насчет этой самой скалы.

— Так как же...

— А вот так же!

Дьяконов ходил по комнате, от печки до стены и обратно. Когда он отходил от печки, Букварь видел его жестяную спину, длинную и худую.

— Ладно, — сказал Дьяконов. — У меня нет ни водки, ни спирта. Я такой странный. Только коньяк.

Дьяконов вытащил из-под кровати две высокие бутылки со звездочками. Всего звездочек было десять. Еще Дьяконов достал штопор и два зеленоватых стакана.

— Раздевайся, — приказал он.

Букварь улегся на жесткой постели, и мокрые руки Дьяконова поползли по его спине. Руки пахли коньяком. Они работали ловко, как руки опытного массажиста. Букварь никогда не видел массажистов. Но подумал, что они работают именно так.

— Вставай, — сказал Дьяконов. — С тебя достаточно. Лежали на табуретке ватник, ватные брюки, свитер, а внизу стояли сапоги. Букварь оделся, но от горячей печки отходить не хотелось.

— Иди сюда, — сказал Дьяконов. Он разливал в стаканы коньяк.

Дьяконов расстегнул плащ, выглянул яркий красный шарф, и плащ перестал быть жестяным. И глаза у Дьяконова оказались совсем не серыми, не жестяными, а теплыми и голубыми.

— За знакомство. За форсирование Канзыбы. Букварь выпил стакан залпом.

— Ну и лето! — сказал он.

Хлопнула дверь, впустила стонущий ветер, трое в жестяных плащах остановились у печки. Дьяконов подошел к ним, и они стали говорить о шпурах, о запалах и о сжатом воздухе. Букварь видел, что эти трое все время поглядывают на него с любопытством, и от смущения ерзал на хромой табуретке. Дьяконов вернулся и сказал:

— Ты сиди. Сейчас поговорю по телефону Он вызвал Кошурниково.

— Мотовилов? — сказал Дьяконов. — Это говорит начальник летучего взрывотряда номер три Дьяконов. Привет. Нужен трелевочный. Да ты не спеши... Ты послушай... Не ори... Я тебе расскажу обстановку...

Дьяконов рассказывал обстановку. Обстановкой был Букварь. Букварь снова ерзал на табуретке, потому что Дьяконов рассказывал о нем как о легендарном герое.

— Ты понял? Я все равно выторгую у тебя трелевочный еще на неделю. Жадный ты... Ну, я жду.

Потом Дьяконов вызвал Минусинск.

— Кустова! Кустов? Еще раз здравствуйте. Я получил вашу записку Да, ваше распоряжение. Можете спать спокойно. Скала Смородиновая не упадет. Постоит еще. И вас не накажут. Я шучу? Нет, я не шучу. Каким тоном говорю? Вам слышнее. На всякий случай вам надо было застраховаться и иметь документ, подтверждающий, что вы отдали мне распоряжение не взрывать Смородиновую. И вот из-за бумажки вы обманули человека и послали его на верную гибель... Нет, он не погиб.

Дьяконов опустил трубку и стоял, помахивая ею. Трубка хрипела, рычала, внутри нее что-то билось и клокотало. Потом она стихла, и Дьяконов заговорил снова:

— Да, я помню, что вы мой начальник. Не забыл. Еще я не забыл, что я коммунист. И что вы называетесь коммунистом. У нас сейчас не такое время, чтобы из-за бумажки рисковать жизнью человека.

Дьяконов резко положил трубку на рычаг. Он снова стал жестяным. Он шагал от печки до стены и обратно. Шагал быстро, свернул стремительно в угол, к тумбочке, к стоявшему на тумбочке ящику. Открыл крышку, и ящик оказался магнитофоном. Дьяконов пощелкал коричневыми кнопками, бобины дернулись и пошли крутиться. Невидимый пианист ударил по невидимым клавишам. «Скрябин», — решил Букварь.

— И зачем ты полез в реку! — сказал Дьяконов.

Он продолжал ходить. А Букварь подумал: на самом деле, зачем? Получилось глупо. Заставил хорошего человека тратить нервы, не на шутку схватываться с этим Кустовым. Букварь чувствовал себя неловко.

Дьяконов подошел к магнитофону. Остановил пианиста. Из тумбочки достал новую бобину и поставил ее. Магнитофон зашипел, зафыркал и вдруг взорвался, громко и раскатисто. Стекла зазвенели. Магнитофон замолчал, зашипел, снова стали слышны вой ветра, далекие голоса, крики, топот ног, потом наступила тишина, абсолютная, резкая, как глухота, и потом тра-а-ах!

— Взрывы, — сказал Дьяконов. — Я записываю все свои взрывы. Здесь записал уже почти тридцать.

Дьяконов ходил уже медленнее, спокойнее и подолгу стоял у магнитофона.

— Конечно, сначала все это кажется чепухой. Шум — и все. Но ведь симфонии тоже надо учиться слушать. Нет одинаковых взрывов. Разные заряды, разные породы, разные ветры, разные люди. Я различаю каждый шорох, каждое слово, сказанное шепотом, вижу каждую скалу, и каждую скважину на ней, и каждое лицо. Заново переживаю напряжение взрыва. Вспоминаю каждый раз: слева мы неправильно пробурили шпур. Этот шум не символ разрушения, он символ мощи людской.

Дьяконов стоял у окна, почти прислонив лицо к стеклу. Стекла становились синими.

— Видишь шрамы на лбу и на щеке? — обернулся Дьяконов. — И на теле есть рубцы. Хорошо, что меня бросило тогда в Томь. Хочешь послушать тот взрыв?

Он подошел к тумбочке и застыл у магнитофона.