Баши-Ачук

— Какой христианин, ваша милость? Я говорю о коне, а седок-то ведь выплыл.

— Выплыл?! — воскликнули в один голос супруги.

— Слава тебе, господи! Радостную весть ты принес нам. Поистине приятно… А ты не узнал, кто он и что ему нужно?

— Мне он пока ничего не сказал, торопится вас повидать. Если прикажете, явится, как только обсохнет.

— Прекрасно… Приведи его!

Управитель вышел, а Заал, придя в доброе настроение, сказал жене:

— Видно, не из простых. Какой смельчак! И ловок к тому же на редкость! Слышала? Пловцы не решились сунуться в воду, а он, можно сказать, взял да перешагнул разбушевавшуюся Арагву. Сказать правду, даже я в юности навряд ли решился бы…

Мариам рассмеялась.

— Ты чего смеешься? Вспомнила небось, как я, чтобы покрасоваться перед тобою, кинулся верхом в Алазань? Эх, всему свое время! — добавил князь со вздохом.

Управитель ввел в комнату молодого человека. Высокий, с тонкой талией, широкоплечий, с растрепанной копной волос, с откинутым за плечо папанаки, с тонкими закрученными усиками на бритом лице — юноша был весьма приятен на вид.

С достоинством скрестив ноги,[3]он приветствовал князя низким поклоном.

— Гамарджоба! — поздоровался с ним эристав.

— Да пошлет тебе господь победу во все твои дни, мой государь! — ответил гость и еще раз поклонился.

— Слава тебе господи, спасся ты от гибели. Зачем подвергал себя такой опасности? Чего ради?

— Стоит ли, государь, говорить обо мне, когда опасность угрожает всему христианскому миру? К тому же я не думал, что меня ждет такое испытание… На коня понадеялся… Сколько раз я кидался на своем Абхазуре в бурные волны, и он всегда с честью выносил меня на берег; а нынче не повезло, одолела нас самая обыкновенная река. Так ему, видно, на роду написано, — заключил гость с тяжелым вздохом; на глазах у него показались слезы.

— Жаль тебе твоего Абхазуру, я вижу, и очень!

— Я любил его, государь мои, как родного брата. Сам его вырастил, выходил.

— С волнами мой конь, может, и не справится, но на суше нет ему равного… Дарю тебе взамен моего Арабулу!

Юноша шагнул к князю и, преклонив перед ним колено, приложился к краю чохи. Управитель, пожав плечами, с завистью оглядел награжденного князем пришельца.

— Слышишь, управитель? Чего мнешься? Оседлай Арабулу твоим золоченым седлом, оно тебе пока ни к чему, потом получишь другое, — приказал эристав.

— Не лучше ли, мой господин, пожаловать гостю рыжего мерина?

— Разве тебя кто спрашивает? Делай, что приказано!

— Воля ваша, мой господин, но к Арабуле окаянному не подступишься с седлом.

— То есть как не подступишься?

— Да вот— не дается! С год уже никто на него не садился. Два конюха с трудом выводят из конюшни… Одичал конь.

— А ты не тревожься! Кому подарили, тот пусть и справляется!

— Да на что ему конь, на которого не сядешь?

— О господи! Заладил одно! Только глупого нельзя сделать умным, а буйного всегда можно укротить. Ты что скажешь, юноша?

— Справлюсь божьей и вашей милостью! Люди сказочных крылатых коней обуздывают, как же мне не справиться с обыкновенной лошадью, — с улыбкой отозвался гость.

— И я так же думаю. Владей на здоровье! А теперь расскажи, откуда ты и зачем к нам прибыл?

— Я из Кахети, ваша милость.

— Из Кахети? А разве дорога открыта?

— Нет, государь, но у меня фирман.

— Ты же сам как будто имеретин?

— Имеретин, только я давно уже покинул родные края и живу в Кахети. Послал меня ваш зять, Бидзина Чолокашвили.

— Что случилось? В чем дело?

— Он приказал передать вам письмо, мой государь, в нем все сказано. — Юноша вынул из-за пазухи письмо и подал князю. — А это старшей госпоже — от дочери.

— Удивительно, как письмо не промокло?

— Я завернул его в вощеное полотно.

Эристав поспешно вскрыл письмо и стал читать про себя. Княгиня принялась искать очки. Имеретин и управитель молча глядели на них. Читая письмо, князь явно волновался и несколько раз кидал взгляд на имеретина.

— В своем ли он уме? Мыслимое ли это дело? — спросил Заал гостя.

Имеретин молча указал взглядом на управителя. Эристав понял и отпустил его. Ушла и Мариам за очками, Князь и имеретин остались одни.

— Он пишет: «Гибнет христианский мир, в церквах не справляют службы, умолкли колокола, иконы осквернены, храмы поруганы». Слыхали об этом и мы, да что поделаешь, — нет у нас сил. Бог покарал нас гневом своим, надо терпеть, положившись на волю божию.

— Не пристало мне перечить вам, мой государь, но кто не знает притчи о еврее, который, чувствуя, что тонет, воззвал к богу: «Спаси меня, господи!» А господь ему ответил: «Пошевели-ка сам рукою, и я тебе помогу…»

— Хороша притча, но не подходит в такие времена. Пошевелить рукой? Нас это уже не спасет! А все же на что надеется мой зять?

— На господа бога и на вас… Сам он выставит пятьсот отборных воинов, по пятисот воинов обещают выставить в поле эриставы — это уже полторы тысячи; да еще пятьсот он рассчитывает получить от вас…

— Хотя бы и так, но разве мыслимо с двумя тысячами воинов вступить в бой с шестидесятитысячным войском персов? Не говоря уже о том, что по обеим сторонам Алазани разбросано пятнадцать тысяч туркмен. И все они отличные воины, и стар и млад…

— Две тысячи грузин, если подойдет подмога и отсюда, — рать не малая, государь мой. «Попытка — половина удачи», — говорит народ.

— Пословица эта не для таких стариков, как я. А зять вон еще молод, потому не знает удержу. Меня удивляет другое: как может быть с ним заодно эристав ксанский! Неужели он не понимает, что нам грозит гнев шаха? Да и царь Картли будет недоволен.

— Когда до царя Картли дойдет весть о победе, он уже ничего не скажет; правда, он магометанин, изменил грузинской вере, но сердцем все же больше с нами. А в том, что мы, милостью божьей, победим, сомневаться не приходится.

— Эх, мой имеретин, какой же ты еще юный и недальновидный! Вся Кахети поднялась против персов — и ничего не добилась, а вы хотите изгнать их, располагая всего двумя тысячами воинов! Мыслимое ли это дело? В руках персов и города и крепости. Кахети мы этим никак не поможем, зато Картли ввергнем в беду… Разъяренный шах только ищет повода расправиться с Картли так же, как он расправился с Кахети! Если мы еще живы, так только благодаря царю Вахтангу, нас спасла его дальновидность. Дай бог долгой жизни царю Вахтангу!

— Шаху Навазу?! — с горькой улыбкой отозвался имеретин.

Он хотел еще что-то добавить, но в эту минуту в комнату как безумный ворвался отец Кирилл.

— Прибыли ксанские эриставы, ваша милость, — доложил он князю.

— Ксанские эриставы? Проси пожаловать!

— Те самые, батоно, истинно те самые, — твердил взволнованный священник. — Их-то я и видел! Чудны дела твои, господи!

— Отец Кирилл, ты что-то сегодня не в себе!

— Да не лишусь я вашей милости, батоно, истинно-истинно они! Я узнал их!

— Да что ж тут удивительного? Узнал, говоришь? И прекрасно! О господи, чего же ты стоишь? Ступай прими их, проводи в гостиный зал, я сейчас выйду. Доложите княгине… А ты, мой имеретин, ступай к управителю и подожди у него, пока я напишу ответ своему зятю… Эти эриставы, видно, тоже неспроста пожаловали… — добавил он про себя и покинул балкон.

Все в доме засуетились: забегали слуги, повара зарезали особо откормленного бычка, пекари разожгли огонь в тонэ, нянюшки сбились с ног, отдавая распоряжения служанкам, — словом, поднялась суматоха.

Управитель усердно покрикивал то на одних, то на других:

— А ну живее! А ну шевелитесь! Не подведите меня! Не осрамите! Уж я-то на вас полагаюсь!

Он выкрикивал все это с превеликим усердием, однако сам не двигался с места, да и не знал толком, кому что поручить, кого куда послать. Каждый сам исполнял привычное ему дело, он же надрывался, как водится, только для того, чтобы господа, услышав его голос, могли судить об усердии и преданности своего управителя.

Заблеяли овцы, закудахтали куры, пригнали гусей и индеек — и начались приготовления к пиршеству. А управитель кидался от одной кучки дворовых к другой, щупал убоину и живность, достаточно ли она жирная, и утирал катившийся по лицу пот. В это время прибывшие эриставы вместе с хозяином расположились в гостином зале на тахте, подобрав под себя ноги, и о чем-то горячо заспорили. Один из них, высокий статный старик, молчал и лишь по временам кивал головой в знак согласия с молодым своим спутником, взволнованно убеждавшим в чем-то Заала.

— Шалва еще молод, и ему трудно не поддаться влечению сердца, — заметил Заал, обращаясь к старику, — да и Бидзина, зять мой, человек еще не зрелый, к тому же он изо дня в день видит сам, как страдает доведенный до крайности народ, вот Бидзина и готов сложить голову ради родной страны. Но я удивляюсь тебе, мой Элизбар! Немало радостей испытал ты на своем веку, еще больше перенес горя, — видит бог, ты достаточно умудрен опытом. И мне непонятно, как ты мог даже помыслить о столь опасной затее?

— Что делать, мой Заал! Я долго отговаривал этого юношу, моего племянника и приемного сына, но тщетно: он не внял моим советам и все твердит: «Пойду один!» К тому же — не стану лукавить — мне и самому по душе замысел этой молодежи. Лучше умереть, чем жить такой жизнью! Страна наша погибает, не можем же мы сидеть скрестив руки! «Коль рок щадит — и враг не страшен».[4]Доверимся же и мы провидению!

— И все-таки лучше выждать… Сегодня так, а завтра будет иначе; вчера было ненастье, сегодня — видишь, светит солнце. Нужно уметь выбрать подходящее время.

— Лучшего времени нам не дождаться! — горячо воскликнул Шалва. — Кахетинцы уже пали духом, того и гляди зараза перекинется и на Картли. Мы должны поспешить на помощь кахетинцам, пока они не отчаялись, пока в сердцах еще теплится надежда! Если нам не суждено победить — погибнем хоть со славой:

Лучше смерть, но смерть со славой, чем бесславных дней позор![5]

— Спору нет, великий человек изрек эти слова, но ведь и тот был недалек от истины, кто сказал: «Береженого бог бережет».

— Однако иной раз осторожность сродни трусости, — с улыбкой проговорил Элизбар и ласково взглянул на Шалву.

— Подстрекаешь, что ли? — с досадой заметил Заал. — Вы вольны жертвовать собой, а родина? На что вы ее обрекаете, не спросясь у народа? Мы загубим две тысячи воинов— да, загубим! Но кто же встретит врага тут, когда он в ярости кинется на нас? Подобным своеволием мы разгневаем царя — и только… Доныне, так или иначе, наш государь спасал Картли своей дальновидностью. Ему удалось завоевать доверие шаха. И неужели мы сами разрушим то, чего он добился ценою столь долгих усилий? Ведь все пойдет прахом по нашей же вине!

— Спас нашу родину? О, горе нам! — снова воскликнул с горячностью Шалва. — Кахети омусульманилась: карталинский царь, миропомазанник Вахтанг, превратился в обрезанца шаха Наваза… и мы каждый год посылаем в дань уже не шестьдесят девушек и юношей, а вдвое больше… Стон и плач несутся отовсюду… Каких бед еще ждать? Не сегодня-завтра не станет и Картли, ее также разорят дотла, как разорили Кахети. Но кахетинцы хоть обрели в борьбе с врагом славу — они ценою жизни спасли свою душу, мы же, карталинцы, губим и тело и душу!

— Верно, — поддержал его Элизбар. — «Но недруга опасней близкий, оказавшийся врагом».[6] Шах Аббас уже не впервые так лукавит: он осыпает милостями шаха Наваза, пока тот ему нужен, а потом отделается и от него. Шах Аббас рассчитывает, устранив все помехи, проглотить пока что Кахети, а затем он примется за Картли… Открытый враг не так опасен, как тот, кто под личиной друга лисой прокрался в дом.

— Поистине, я поражен вашим замыслом, и сам никогда не решусь на подобное дело. И зятю своему пошлю отказ. А вы — дай бог вам удачи! Только, смотрите, не пришлось бы каяться!

Долго еще продолжалась эта беседа. Шалва горячился, Заал не раз терял терпение, а Элизбар, оказавшийся между двух огней, пытался, насколько было возможно, примирить несогласных. Дело дошло до того, что недовольные хозяином дома ксанские эриставы решили уехать, даже не отобедав. Они уже поднялись, но в эту минуту распахнулась дверь и в гостиный зал вошла Мариам, в руках она держала икону святого Георгия.

— Да увенчает господь успехом ваш благой замысел и да поможет вам святой Георгий! — сказала княгиня и поставила икону перед удивленными эриставами. Затем княгиня обратилась к мужу:

— Мой господин, сколько бы ни возносился, хотя бы до небес, человеческий разум — все равно ему не постигнуть промысла божьего. Так не препятствуй же, не противься их желанию. Оно внушено им самим небом и явлено нам, да исполнится воля его! Войди, отец, и поведай! — позвала Мариам священника.

Отец Кирилл вошел и остановился у порога. Эриставы переглядывались, как бы спрашивая друг друга: «Что все это значит?»

— Говори же, отец Кирилл, — повторила Мариам священнику.

— Они, как есть они, ваша милость! Я их узнал!

— Чего ты, отец, с самого утра затвердил «узнал» да «узнал»?.. — сердито проговорил Заал. — Узнал — и слава богу! Награды, что ли, ждешь за угадку?

— Я же докладывал вам, батоно, что это они…

— Да ты с ума сошел, что ли? Я и без тебя это прекрасно знаю!

— Да нет, ваша милость, я ведь не о том…

— Что с тобою, Заал? Как ты не понимаешь? — вмешалась княгиня. — Он же говорит о том, что видел именно их во сне…

— Во… сне? — переспросил Заал, раскрыв рот от удивления.

— Да, мой господин, — подтвердил отец Кирилл и снова рассказал свой сон, Эриставы слушали и удивлялись.

Когда священник в заключение поведал о том, как, войдя в храм, он увидел перед царскими вратами останки трех погибших героев, Заал вдруг перебил его:

— А третий? Кто же был третий? Ты его не узнал?

— Да, теперь, когда вижу их, я вспомнил и третьего. То был ваш зять. Поистине он!

— Бидзина Чолокашвили? А меня там не было?

— Нет, ваша милость, не было.

— А тот неведомый всадник был, верно, святой Георгий, — сказала княгиня, указывая на образ. — Да не лишит он вас своей милости и да поведет он вас!

Эриставы глубоко задумались. Они как бы оцепенели и долго не могли вымолвить ни слова. Наконец, Элизбар обратился к Заалу:

— Что скажешь теперь?

— Да исполнится воля господня! Что могу сказать? Вижу тут чудесное знаменье… Но достаточно и вас троих! Сами слышали: я тут лишний. Против царя не пойду, но не стану препятствовать, если кто-нибудь из моих людей по внушению отца Кирилла последует за вами. При том я ведь о сем и знать ничего не знаю! — Князь засмеялся. — Отец Кирилл! Надеюсь, мои люди пойдут за тобой, если ты призовешь их и станешь во главе с крестом в руках.

— Во имя господне! — сказал священник и, перекрестившись, приложился к иконе.

— Аминь! — воскликнули в один голос эриставы и тоже приложились к иконе.

Затем они снова уселись и стали совещаться: обсудили в подробностях, как и когда выступать, сохраняя в глубокой тайне все приготовления; персов решили, не поминать, а в случае надобности ссылаться на то, что имеретины, как известно, готовятся напасть на Мегрелию.