Орел расправляет крылья

– А кто, сэр? – Судя по выражению лица гостя, этот вопрос его просто шокировал. – Кто еще? Ведь мой господин хочет не просто учредить еще один университет, да к тому же расположенный где-то на задворках Европы. Нет, он считает, что достойным памяти его отца может стать только самым лучший, самый блистательный, самый великолепный университет всего христианского мира. И кому еще можно поручить его организацию, как не вам, сэр? – Он наклонился к своему собеседнику и произнес доверительным тоном: – Хотите знать, сколько мой господин ассигновал на организацию университета?

Хозяин дома поощряюще кивнул.

– Миллион рублей!

– Рублей… а сколько это будет в фунтах стерлингов?

Гость ответил.

– Мой бог, – пораженно воскликнул хозяин дома, – да этого хватит, чтобы пять лет содержать все университеты Англии и Шотландии вместе взятые! – Он покачал головой. – И кто будет распоряжаться этими деньгами?

– Вы, сэр, – коротко ответил гость.

– Я?

– Да.

– И… насколько свободно?

– Полностью свободно. Причем в эту сумму не входит стоимость зданий факультетов, которые уже обустраиваются. В самом центре Москвы. Рядом с резиденцией моего господина – Кремлем.

Хозяин дома потрясенно покачал головой.

– То есть если я захочу положить все эти деньги в карман…

– Они окажутся в вашем кармане, – кивнул гость. – Если, конечно, вы найдете способ создать лучший в мире университет, не задействовав ни пенни этих денег. Моему господину нужен университет, все остальное он оставляет на ваше усмотрение.

Хозяин дома некоторое время сидел задумавшись, затем грузно поднялся с кресла и, скинув плед, прошелся по комнате. Гость усмехнулся:

– А как же ваша подагра?

– Ах, оставьте… – досадливо сморщился хозяин дома. – Мой бог, ваш господин – настоящий сумасшедший! Тратить деньги на подобное… – Он зарычал. – Ну почему Господь не дал Англии такого короля?! Наш умеет только делать долги и грызться с парламентом! Знаете, какую сумму должна королевская казна? – в запальчивости начал он, но тут же осекся.

– Знаю, – спокойно отозвался гость, – миллион фунтов стерлингов.

Хозяин дома рассмеялся.

– Ну да, конечно, кого я вздумал спрашивать? Вы знаете о том, что происходит в старой доброй Англии, едва ли не больше, чем мы, англичане… И почему это вы еще не в Тауэре?

– Может быть, потому, что мы не враги, – спокойно отозвался гость.

– Не враги… да, пожалуй, пока не враги. Но кто знает, как оно повернется в будущем?

– Кто может ведать будущее? – усмехнулся гость. – Один Господь. Но пока, – он подчеркнул это слово голосом, – мы не враги. Пока мы как минимум партнеры. Причем во многом благодаря терпению и воле моего государя и вопреки глупости некоторых подданных вашего короля.

– Да успокойтесь же наконец, столько лет прошло, – устало отозвался хозяин дома. – Вы же знаете, что это была инициатива этого ублюдка Карра. Он вообще был большим любителем ядов. Да и ваш господин тоже хорош… Одним махом отправить на тот свет столько подданных короля… И вообще, – в тоне хозяина дома послышались сварливые нотки, – у вас странный способ уговаривать меня принять предложение вашего господина. Припоминая старые обиды…

– А я не уговариваю.

– Вот как? И почему же?

Гость улыбнулся.

– Да потому, что вы его уже приняли!

Хозяин дома несколько мгновений изумленно пялился на гостя, а затем громко расхохотался. Так, что дверь кабинета даже приоткрылась и в узкую щель заглянул встревоженный дворецкий.

– Нет, ну вы наглец, наглец… Если все агенты вашего господина такие же, я понимаю, как вам удалось обскакать на повороте нашего малыша Карла и уломать эту итальянскую сучку пообещать отдать вашему господину руку ее младшей дочери. – Он замолчал и некоторое время сверлил гостя взглядом. А затем внезапно подошел к креслу, уселся в него и накрылся пледом. – Да, вы правы, – произнес он уже вполне спокойным голосом, – я принял его. Но… вас не смущает, что я под эдиктом?

Гость сделал рукой некий неопределенный жест.

– Нет. К тому же не думаю, что это надолго.

Хозяин дома слегка подался вперед.

– Не думаете или…

– Не думаю, – спокойно отозвался гость. – Ну посудите сами – после таких обвинений такого должностного лица его либо отправляют на плаху или уж в самом крайнем случае в Тауэр, либо… в конце концов прощают. – Гость демонстративно окинул взглядом кабинет, в котором они находились, как бы намекая, что это место никак не может быть Тауэром. – А вот в политику вас несомненно больше не пустят. Если только в качестве чьей-то марионетки. Впрочем, вы и сами это понимаете и, я думаю, на марионетку никогда не согласитесь. А торчать в своем поместье, ожидая, когда за вами придет смерть, противно вашей деятельной натуре и острому уму. Так что… – И он развел руками, показывая, что у его визави нет иного выхода.

Хозяин дома несколько мгновений переваривал его слова, а затем усмехнулся.

– Я должен благодарить Бога, что вы не подданный британской короны, иначе всю мою карьеру вы были бы одним из самых опасных моих противников… – Он замолчал, пожевал губами и спросил: – И когда для меня будут доступны деньги, обещанные мне вашим господином?

– Когда пожелаете, – пожал плечами гость.

– Вот как? То есть уже сейчас это тоже возможно?

Гость в очередной раз улыбнулся.

– Ну… всю сумму я с собой не захватил. Очень, знаете ли, обременительно ходить по Лондону с миллионом рублей в кошеле, но если вы соблаговолите принять вексель…

Хозяин дома покачал головой.

– Да уж… – Он помолчал и решительно махнул рукой. – Нет, пока не нужно. Для начала мне необходимо списаться с некоторыми людьми. Ведь для того, чтобы создать лучший университет, его кафедры должны возглавить лучшие профессора. А… вы имеете возможность переслать деньги, скажем, в Италию или в Соединенные провинции?

– В Соединенные провинции – без проблем, да и в Италию тоже, – кивнул гость.

– Ну да, у вашего господина такие нежные отношения со штатгальтером… да и связи ваших… – Тут хозяин дома слегка напрягся и искривил рот, поскольку то, что он собирался произнести, явно напрягало его непривычным произношением, но сумел-таки выговорить: – Торговых товариств с ломбардскими банкирами также не являются таким уж секретом. Эвон как вы опустили цены на венецианские зеркала… Кто бы мог подумать, что московиты научатся делать зеркала лучше венецианцев! Интересно, как вам удалось заставить венецианских мастеров поделиться секретами? И уж не на эти ли деньги ваш господин собирается организовывать этот университет? – Он рассмеялся, показывая, что это шутка, а если и нет, то ему происхождение этих денег не так уж интересно.

Гость ничего не ответил, вежливо улыбнувшись.

– Ну ладно, хорошо! – Хозяин дома энергично кивнул. – Я сделаю вам университет. Действительно лучший в мире. Такой, что все ахнут. Но имейте в виду: это будет не совсем такой университет, какими их все привыкли видеть! Не тихая заводь для престарелых пасторов и теологов, не видящих далее собственного носа и продолжающих из года в год вдалбливать в головы студентов давно избитые истины! Нет! Знание – сила! Господь дал человеку разум, дабы он проникал в суть сотворенных им вещей…

Его гость сидел и молча смотрел на вещающего хозяина дома, время от времени кивая или поддерживая его страстный спич одиночными возгласом. Он читал «Новый органон», более того, он переправил его своему государю, и тот прислал ему огромное письмо с развернутыми комментариями и требованием приобрести еще не менее пяти экземпляров сего труда. Так что сейчас хозяин дома не сообщил ему ничего нового. Но пусть… Как видно, ему надобно выговориться. К тому же, похоже, государь в очередной раз угадал с мечтой. Сидевший перед ним человек явно мечтал создать нечто, способное пережить его в веках. Но не просто абы что, ну чтоб говорили, а то, что двинет вперед главное детище его жизни – процесс познания человеком природы вещей. Ну а что могло сделать это лучше, как не созданный им и по его собственному усмотрению и разумению университет?

– Так как? – спросил хозяин дома, когда наконец выговорился. – Ваш господин окажет мне поддержку на таких условиях?

– Должен вам сообщить, – спокойно ответил гость, – что мой господин читал ваш «Новый органон».

– Вот как?

– Да, и оценил его весьма высоко. И именно вследствие своего согласия с изложенными там мыслями он и принял решение поручить организацию университета именно вам. Так что вы можете полностью рассчитывать на его поддержку.

– Мм… а клирики ортодоксов? Они не вздумают мне мешать?

Гость успокаивающе смежил веки. Он не знал ответа на этот вопрос, но был уверен в том, что государь что-нибудь придумает…

Особняк гость покинул где-то через час, обсудив с хозяином дома все детали, которые ему пришли на ум, и мягко разъяснив про те, которые хозяину дома на ум в этот вечер так и не пришли, зато были заранее тщательно продуманы гостем. Усаживаясь в карету, он внезапно вспомнил разговор, состоявшийся пару лет назад, когда он побывал дома с очередным личным отчетом.

Они все тогда съехались в Белкино, все, кто жил при самых крупных европейских домах. И Белкино, и их школа сильно изменились. Вокруг плаца прибавилось учебных корпусов, а вместо старой школьной церкви высились леса, окружавшие стены нового, каменного собора. За околицей, там, где раньше располагались школьные огороды, ныне размещались странные площадки с непонятными приспособлениями на них. По краям одной, самой большой площадки, высились странные примитивные прямоугольные арки из тонких бревен с крупноячеистой сетью на них. А на другой, немногим меньшей, по краям вообще стояли какие-то сооружения из голых бревен в виде гигантской буквы «Н». Ну а посредине тех площадок, что были еще меньше, также была натянута сетка, но не от земли, а как-то по-чудному – начинаясь от уровня груди и заканчиваясь так, что до ее края можно было с трудом дотянуться кончиками пальцев.

– Что это? – спросил он тогда у Акима, ставшего теперь куда как важным человеком, ни много ни мало царевым ближним помощником.

Тот усмехнулся.

– А это новая забава для школьных отроков. Игрища на воздухе для сил телесных развития и командного духа сплочения. Эвон на том поле с воротами, сетью укрытыми, – для ножного мяча, в коей игре по мячу токмо ногами или, скажем, головой бить дозволено, вон те для ручного – коий, наоборот, в руках носить надобно, а вон эти, с сеткой над площадкой, – для летающего. В ем мяч в руках держать не дозволяется, только бить по нему, чтобы он все время от игрока к игроку перелетал. Вот так-то…

– Да, – влез в разговор Трифон, коий при дворе французского короля государеву службу справлял. – А нам в сии игрища поиграть дадут?

Аким усмехнулся и пожал плечами. И все понимающе переглянулись. Как же, поиграть… да до постели бы успеть доползти! Как государь возьмет в оборот, так света белого невзвидишь. И тому стоит порадоваться, что сегодняшний день с друзьями провели и свою учебу вспомнили. Благо нынешние школьные отроки сейчас все в летних путешествиях, так что можно занять свою старую койку и немного поностальгировать.

Так вот припомнился ему разговор, что состоялся уже перед самым отъездом. Когда государь каждому из своих бывших соучеников, коих в Белкино собрал, время для прощальной личной беседы уделил. Тимофей припомнил только один ее кусочек, как раз когда речь зашла о том, как лучше всего иное какое дело сделать. Государь ему тогда попенял, что он завсегда сам за все берется.

– Знаешь, Тимофей, – с легкой усмешкой спросил он, – как добиться того, чтобы некое дело было сделано наилучшим образом?

Тимофей многое знал об этом и многое мог бы порассказать, но… в тот раз отрицательно мотнул головой.

– Надобно отыскать человека, который способен сделать его самым наилучшим образом и… дать ему все для того, чтобы он смог его сделать. И все.

Тогда Тимофей не понял. Ну не то чтобы совсем. В общем, в теории, он даже был с этим согласен, но… Вот именно, рядышком существовало множество «но» – контроль, поощрение, наказание, управление и исправление ошибок и оплошностей и так далее. Как же без этого? Но вот сейчас, сегодня, он внезапно понял, насколько государь был прав. Если ты найдешь человека, который способен сделать какое-то дело самым наилучшим образом, – ничего этого не надо. Ни контроля, ни поощрения. Ибо человек устроен таким образом, что лучше всего делает то, что нравится, о чем он и сам мечтает. И возможность делать это и будет для него самым лучшим поощрением. Да вообще за возможность заниматься тем, о чем он сам мечтает, человек готов еще и доплачивать… Тимофей усмехнулся. Государь оказался прав – вот ведь, блин, открытие сделал!

Он откинулся на подушки тронувшейся кареты и смежил веки. Государь получит свой университет, причем именно такой, который хочет. Потому что в мире есть только один человек, который способен создать для него такой университет. И имя его – сэр Фрэнсис Бэкон, барон Веруламский, виконт Сент-Олбанский, бывший лорд-канцлер, великий философ и ученый. И… этот человек сегодня получил возможность сделать это.

6

«…А правят там нонича охолощенные мужи, кои в слугах у императора пребывали, о сем я тебе, Государь, уже писал. Но с того разу они еще более сил набрали и совсем под свое нэйгэ[20] все подгребли. И я с главным их охолощенным мужем именем Вэй Чжунсянь вельми добрые короты завел, хоть и каюсь в том кажин день, и у отца Исидория епитимьи испрашиваю. Муж сей спесив дюже, но мзду вельми любит. И потому со всеми твоими поручениями я, Бог даст, справляюсь добро. Благо меховая рухлядь из сибирских городков поступает исправно, и потому казны пока хватает. Те мастера, что поначалу сманили из-под Цзиндэчжэня, оказались не шибко добры. Мастерские, что твоими людишками, Ивашкой Подгребельным и Петром Горелым, царевой школы выучениками, были с их помочью на пробу устроены под Калганом, фарфор дают плохой. Мастера бают, что печи у них не шибко славные, а как оные исправить – того никто из них не ведает. Оттого Ивашка Подгребельный со товарищи мною внове в Цзиндэчжэнь отправлены, дабы приискали на сей раз мастеров добрых и дело ведающих. Но как оно повернется – не ведаю. Ибо на нас тута уже косо поглядывают. И Вэй Чжунсянь шибко бранится и грозится перестать нам благоволение оказывать. А повинны в том более всего езуиты римския, кои здесь аки змеи всем иным христианам козни ацкие строють. И ежели не было бы у меня сколько есть стрельцов да детей боярских, так давно бы нас тут всех в узы поимали, а то и посекли бы насмерть. А покамест опасаются. Но более оставаться здесь опасно вельми. Так что я, Государь, думаю, как Ивашка Подгребельный со товарищи из Цзиндэчжэня возвернется, так и трогать в обратну сторону. Более не дожидаясь, покамест людишки, ушедши в тот ихний монастырь, о котором ты, Государь, баял, возвернутся. А то и сами сгинем, и тех мастеров – и по фарфоровому делу, и лекарей знатных, и тех, что бумагу не токмо из тряпок, но и из камыша и травы делать умеют, и иного всякого мастерового и ученого люда, что мы добро набрали, не уведем…»

Я дочитал письмо Мстиславского и отложил его в сторону. Князь сидел в Китае уже пятый год и вполне там обжился. Прежние его письма были полны оптимизма, поскольку ему удалось взять на содержание множество китайских чиновников, сначала мелкого, потом среднего, а теперь уже, как выяснилось из только что прочитанного письма, даже и самого высшего уровня. Но, похоже, он где-то перешел дорожку иезуитам, сейчас чувствующим себя в Китае довольно вольготно, и те приложили максимум усилий, чтобы убрать внезапно объявившегося конкурента. Что ж, жаль, я надеялся, что тот удержится в Китае подольше. Ну да, как говорится, – человек предполагает, а Бог располагает. Надо радоваться тому, что удалось сделать, а не горевать по поводу того, что не получилось. Самым большим напрягом были почти две сотни человек, которым за прошедшие годы удалось поступить в обучение в монастырь Шаолинь. Поначалу монахи брали людей чужой веры неохотно. Но затем моим ребятам, похоже, удалось заинтересовать настоятеля. Плюс у Мстиславского получилось организовать письмо из дворцового секретариата о благорасположении императора к «белым длинноносым варварам с севера», а монахи, как выяснилось, оказались ярыми имперцами. И к желанию императора отнеслись крайне серьезно. Если изначально монахи согласились принять на обучение всего трех человек, после письма эта цифра возросла до пятидесяти, а затем каждый год они принимали еще по столько же.

Стандартного срока обучения боевым искусствам и буддистскому учению и философии у наставников монастыря не существовало, но, по косвенным оценкам, то, что монахи именовали первой ступенью, большинство наших должны были преодолеть года за три – пять. Поскольку на фоне совершенно необразованных и крайне худосочных выходцев из китайских крестьян, каковыми являлось большинство монахов, они смотрелись куда как солиднее. Впрочем, большинство наставников в Шаолине, судя по докладам, попадали в монастырь еще пяти-семилетними мальчиками, а ранг наставника они получали лишь годам к сорока, перед этим изрядно постранствовав по стране. В общем, за качество обучения можно было не волноваться… На вторую же ступень обычно переходило не более десятой части обучаемых, так что я надеялся, что первая инъекция буддистского мышления и ценностей нашему обществу и церкви состоится через год-полтора.

Теперь же, похоже, все откладывалось. Если посольство уедет из Китая, для остающихся в монастыре дорога домой, после того как они его покинут, резко осложнится. И надо было как-то придумать, как их оттуда вытаскивать. Ибо маршрут через Монголию, которым проследовало посольство, для одиночек и небольших групп людей, к тому же передвигавшихся без дозволения местных ханов, был чрезвычайно опасен. Другим вариантом был маршрут через португальскую факторию в Макао, а затем морем до Европы и уже оттуда домой через Архангельск. Но в этом случае моим людям надо было как-то изыскать средства на оплату плавания до Европы, да еще и доплыть до нее, не будучи проданными португальцами где-нибудь на Филиппинах, в Индии и на Мадагаскаре, чем португальцы промышляли очень даже запросто. Да и даже если бы они сумели как-нибудь без особых приключений (на вообще без приключений можно было даже не рассчитывать) доплыть до Лиссабона, им еще нужно было добраться до Лондона или Амстердама, где их наконец встретили бы мои люди. Очень кружной путь – оставим резервным. Лучше хорошенько заинтересовать того самого монгольского царька именем Алтын-царь[21], с помощью людей которого посольство и добралось до Китая, чтобы он держал где-нибудь вблизи от Калгана своих людей, и прикормить кого из китайских офицеров (или торговцев), у них, судя по письмам Мстиславского, с этим сейчас там все просто, дабы тот при появлении в Калгане кого из «белых длинноносых варваров с севера» помог бы им выбраться за Великую стену и указал, куда дальше идти… Ладно, об этом позже. Все равно, пока шло письмо, Мстиславский уже, скорее всего, тронулся в дорогу. Так что организовывать все придется уже через других людей… Если он сам там уже что-то не организовал. На что в принципе можно было надеяться.

Я свернул письмо, встал и, подойдя к железному шкапу, открыл ключом дверцу и, выдвинув массивный ящик с надписью «Китай», достал оттуда папку и аккуратно вложил в нее письмо. Да-а… бумаг-то накопилось. Похоже, придется отводить какую из комнат моих палат под архив. Да и вообще, судя по всему, назрела необходимость полностью перестроить царевы палаты. А то и построить что-то типа дворца… Я пока противился этому, ожидая, пока стеклодувы научатся делать оконное стекло, а также когда накопится хоть какой-то опыт у специалистов по новому ремеслу, получившему наименование «водоводово умение», а если использовать более привычные для меня термины – у сантехников. Виновником их появления был именно я. Сейчас у ребят все пока выходило по большей части криво и косо, например, душ и туалет для меня в этих палатах им пришлось переделывать раз восемь. Да и то время от времени вылезали всякие огрехи – то вода не регулируется, то из унитаза вдруг начинает так нести дерьмом, что явственно ощущаешь острое сожаление от отсутствия в этом времени противогаза. Впрочем, опыт они сейчас приобретали большими темпами, ибо вслед за мной эдакую удобную справу тут же восхотело заиметь множество народу – от бояр до купцов и зажиточных посадских. Так что еще годик-другой, и можно будет рискнуть. Авось к тому моменту и оконное стекло подоспеет…

Я положил папку в ящик, задвинул его, закрыл дверцу железного шкапа и вернулся к столу. Сел, пододвинул к себе ворох бумаг. Так, ну что тут у нас… С поляками, слава тебе господи, все уладилось. Да не моими усилиями, которые, как обычно, требуют денег и нервов, а Божьей милостью. Хотя можно ли считать таковыми османов, у меня вызывало сильные сомнения. Ну да, как бы там оно ни было, поляки сейчас сильно заняты с турками, и угрозу с этой стороны вполне можно считать отодвинутой на неопределенный срок. Пока я мог спокойно заняться развитием своего бизнеса, не отвлекаясь на всякие глупости типа войны.

– Государь… – в приоткрытую дверь заглянул Аникей, – окольничий Семенов, как ты звал.

– Зови.

Я встал, вышел из-за стола и крепко пожал руку бывшему дьяку. Окольничий Иван Тимофеев сын Семенов возглавлял один из вновь созданных мною приказов – Земский, задачей которого было переустройство земель. В самом начале своего правления я отправил его в Европу с поручением посмотреть, как и что в иных государствах устроено и нельзя ли чего в иных землях перенять, чтобы оно на пользу государству и народу русскому пошло. Короче, затеял я реформу государственного устройства, поскольку управлять всей этой неповоротливой махиной под названием Московская Русь было совершенно невозможно. Впрочем, трогать ее мне тоже было боязно, а ну как вразнос пойдет… Поэтому я нашел человека, который и сам над этим давно думал, мучился, ночами не спал, и… поручил ему подготовить вариант реформы. Нет, у меня самого кое-какие мысли по этому поводу были, но я со своим мышлением человека начала двадцать первого века запросто могу таких косяков наворотить, что действительно все напрочь разнесет. Пусть лучше кто местный все продумает, а ежели мне чего не понравится – в процессе поправим. Чужое-то курочить куда легче…

– Ну садись, Иван Тимофеевич, садись, докладывай, как у нас там дела идут.

Проект реформирования государства Иван Тимофеев предоставил мне семь лет назад. И я тут же отдал его на растерзание в Думу. Ох и визгу было… Невместно! Не по старине! Ересь латинская! Ну прямо утверждение бюджета во времена Борьки Алкоголика. Но на иную реакцию я и не надеялся. Ибо мало составить даже самый замечательный, самый нужный и самый толковый проект. Нужно еще, чтобы этот проект был воплотимым. А то у нас любят составлять проекты идеального коня, который должен быть только шарообразным и чье воплощение теоретически возможно только в вакууме…

Результатом яростных воплей думных бояр стало то, что по стране поползли слухи о каких-то затеваемых царем реформах. Народец вздрогнул и повел ушами. А потом принялся строчить челобитные. Как выяснилось, у многих бродили в головах некие мысли по поводу «как нам обустроить Россию». Солженицыны, блин… Я тут же организовал новый Земский приказ и повелел им собирать все эти челобитные и смотреть, как они сообразуются с предложенным проектом. Оказалось – никак, причем не только с проектом, но и между собой. Многие требовали «возвернуть все как было по старине». У служилого сословия вызывали умиление порядки соседей-поляков, очень им хотелось шляхетских прав и вольностей. Торговые гости, насмотревшиеся на иноземные порядки, склонялись в сторону голландского либо британского варианта, а посадский люд восхотел ганзейских прав и вольностей… Короче, Иван похудел, поседел и даже пожелтел, а потом напросился ко мне на прием и слезно взмолился скинуть с него эту тяготу, поелику совсем ему это невмоготу. Эге, значит, почти девять лет за казенный кошт по всяким иноземным землям кататься вмоготу было, а как отрабатывать, так в кусты? Оч-чень интеллигентская позиция…

Впрочем, я этого ожидал. Более того, я именно на это и рассчитывал. Поскольку именно теперь дьяк дозрел до того, чтобы действительно заняться реформой и, как это ни странно, получил шанс на ее успешное воплощение в жизнь. Ранее-то он отчаянно пихал в свой проект все, что казалось ему наиболее правильным, передовым и самым-самым, совершенно не задумываясь над тем, а как это примут, как это сработает не где-нибудь у свеев, а у нас, тут, в России. Как добиться, чтобы в жизни стало так, как планировалось, как лучше, а не «как всегда». То есть изначально он занимал эдакую типично русско-интеллигентскую позицию – мол, я создам нечто великое, прекрасное и самое-самое передовое, а там царь повелит, и все сладится. Ну или люди придут в восхищение и сами восхотят сделать по-моему… Так вот, теперь он явственно видел, что люди если и хотят, то только по-своему, а не по предложенному, как бы хорошо оно ни было, да и даже если царь повелит – то не факт, что сладится. А чтобы сладилось – надобно думать никак не меньше, чем над самим проектом. Даже, пожалуй, и гораздо больше. Короче, я провел его через то, с чем столкнулся Гайдар, когда начинал свои реформы, но, в отличие от умников моего времени, до того как начать, а не после. Оставалось надеяться, что он сумел сделать правильные выводы…

– Вельми неплохо, государь. По новым волостям так и вообще хорошо. А так по всем уже государевым и губернским городам избраны крестные целовальники. С городскими и волостными советами покамест не все ладно. Воеводы всё препятствия чинят. Вот, я тут список начертал, с коих воеводств дьяки жалуются на противучинимое.

Он передал мне лист, к коему снизу было скрепкой (а как же без нее, родимой-то, едва ли не первым делом производство наладили) была пришпилена целая стопка иных листков, большей частью замурзанных и обтрепанных. По-видимому, это были присланные жалобы. Я пролистал поданную пачку. Так… Казанское, Зарайское, Уржумское, Черненское… а это еще что, Кузьмодемьянский воевода моего дьяка велел в узы взять да в холодную бросить? Ну зажигает, перец! Вот и кандидат для образцово-показательной порки… Эвон как воеводы за свои права судить и миловать львами бьются! Ну да ничего, и не таких обламывали…

– Хорошо, Иван Тимофеевич, с сим я разберусь. В чем еще проблема?

Окольничий замялся.

– Так это… В новых волостях с батюшками беда…

Реально реформу мы начали около трех лет назад. После того как был окончательно доработан проект. Под моим, естественно, руководством. Дворянству я сразу же показал большую дулю. Никаких им шляхетских вольностей. Дворянство имеет право на существование, пока служит стране и государю, а не вертит тем и другим как только захочет. К чему приводит последнее – можно отлично проследить на примере Польши. Я отлично помнил из истории, что все их шляхетские вольности в конце концов привели к тому, что это государство вообще исчезло с карты. Хотя уже позже, в оставленное мною время, сами поляки этими своими шляхетскими вольностями скорее гордились и даже заносились перед нами, русскими, – мол, вы у себя в дикой, варварской стране испокон веку все от мала до велика были холопами, а вот мы-ы… Но я такие наезды отметал на раз, и довольно просто, заявляя: а давайте-ка сравним итоговый результат. Что такое сегодня Польша? Да задворки Европы. Поставщик дешевой рабочий силы. Эвон даже целую рекламную кампанию в Германии и Англии развернули – не надо, мол, бояться польского водопроводчика… И что вы тут тянете против страны, раскинувшейся на одиннадцать часовых поясов и имеющей вторую по величине спутниковую группировку? Ну и так далее. Нет, конечно, я слегка передергивал. И поляки не в такой уж заднице и на фоне, скажем, тех же румын или латышей смотрятся не в пример лучше, да и мы не так уж и круты. На данном этапе… Но все ж таки, несмотря на годы пребывания в глубокой жопе, у нашей страны есть еще очень многое, чем можно гордиться. Если искать и примечать именно поводы для гордости, а не причины для вечного плача или уничижения типа: «Ах, вот мы какие бедные, тупые и отсталые…» И я уверен, что таковые поводы будут появляться, причем чем дальше, тем больше. Точно. Потому как не только на самом верху об этому потихоньку думать начинают, но и многие из таких, как я, – тоже.

Я вот помню, одно время по Москве растяжки висели: На синем фоне – матрешка, автомат Калашникова, первый спутник и балерина, и подпись: «Это все, чем мы будем гордиться, если ты перестанешь мечтать!» Я как увидел, так сначала даже несколько окрысился типа ну вот, мол, опять власти наше бабло на тупую социальную рекламу тратят. А потом выяснилось, что – хрена. Никаких властей. Такой же крутой перец, как и я, все проплатил. И, представьте себе, как подарок себе же на день рождения… Не развлекательный комплекс снял, не баб в шампанском искупал, не «роллс-ройс» себе любимому подарил, а вот так вот… Я потом его специально нашел и спросил: а зачем это ты? А он эдак на меня посмотрел и говорит:

– А знаешь, мне уже сороковник, и вроде как все есть… ну или доступно. То есть совсем все… Даже в космос слетать могу, если вдруг шибко захочется. Бабла хватит. Вот я и решил проанализировать – чего же мне на самом деле хочется? И знаешь, что понял? – Тут он сделал паузу и уставился на меня так, что я внезапно и сам понял, что ни хрена не знаю, что мне самому-то хочется. Ну то есть не конкретно сейчас, то есть по мелочам. А вот так, как ему, на самом деле… – На самом деле мне хочется стать гордым русским, понимаешь? А я понял, что один это не осилю. Вот и закинул невод…

Если честно, тогда я его не понял. Тем более что, и очень это меня в тот момент прикололо, по факту-то он был евреем… Ну да я еще сопляк был – едва тридцатник закрыл. Либидо играло, еще не все вкусное и сладкое попробовал и так далее. А вот позже начал задумываться. Ну а сейчас понимаю полностью. И, ей-богу, жизнь положу на то, чтобы всюду, где бы ни появился русский – хошь в Лондоне, хошь в Париже, хошь в еще пока жутко захолустном Нью-Амстердаме (ну да, ведь с того момента, как к плимутской скале пристал «Мейфлауэр»[22], еще и года не прошло), все вокруг вскидывали ручки и говорили – вау! Какой бы, сука, он при этом ни был национальности…

Так вот, большинство челобитных от служилого сословия я спустил в унитаз… то есть фигурально выражаясь, конечно. Поскольку мой унитаз вообще бумагу не пропускает. Моментом забивается напрочь. Так что внешне все было благопристойно. Я объявил, что сам, мол, займусь всеми предложениями служилого сословия, с трудом наковырял из нескольких сотен челобитных парочку таких, которые пропустить было вполне безопасно, а по поводу остальных заявил, что дворянство – суть опора государя и его первейшие слуги, и выделять его неким особенным образом, оставляя другие сословия без постоянного и неизменного примера дворянского беззаветного служения и верности стране и государю никак невмочно. Ну и поскольку дворянство как раз этим служением и должно заниматься, а потому время свое будет уделять вопросам государственной важности и исполнению долга перед государем для лучшего земли устроения, я считаю необходимым возложить некоторые вопросы по обустройству земель на самих людишек, там проживающих.

Начальной ячейкой новой системы государственного устройства определен был сельский приход, возглавляемый батюшкой и приходским советом, в состав которого входили минимум двое – церковный и сельский старосты. А ежели приход был многочисленным, то в совете могло оказаться и больше народу, избираемого из числа наиболее уважаемых прихожан. Если учитывать, что именно на приход возлагалась обязанность содержать не только церковь, но и воскресную церковно-приходскую школу, а также и многие другие задачи по обустройству местной жизни, – этот вариант был признан наиболее оптимальным.

И вот на нехватку этих самых батюшек окольничий как раз и жаловался. Но тут я ему мало чем мог помочь. С батюшками было туго. И в виноват был в этом в первую голову я сам…

Дело в том, что моя затея по организации университета была встречена синодом в штыки. С Константинопольским патриархом уже было уговорено, что в России будет основано высшее учебное заведение для православного священства. До сих пор для получения высшего образования греческим священникам приходилось ездить в итальянские университеты, для чего они вынуждены были формально принимать Флорентийскую унию. Так что возможное появление конкурента, да еще на организацию которого царь выделил такие деньжищи, шибко напрягло. Пришлось пообещать им такую же сумму. И сие действие вкупе с расходами на военную реформу, упомянутую уже организацию университета и проекты по развитию промышленности и торговли, кои пока находились на стадии инвестиций, исчерпало все мои скопленные за десять мирных лет финансовые резервы практически до нуля. Ну да ладно. Зато взамен удалось протащить через синод резкое ужесточение требований к священничеству, обязав церковь обучать оных не токмо грамоте и примитивной цифири, но еще и основам физики и математики, а также истории и гигиене. Вот эти моменты я продавил жестко. В высших слоях общества привычка мыть руки перед едой и иные гигиенические требования уже почти утвердилась. Ибо отсутствие привычки к таковым вполне могло послужить причиной многих проблем. Ну, например, стать основанием для исключения из списка приглашенных на царский пир, какой-нибудь посольский прием и дипломатическую охоту. При отсутствии на Москве каких-либо иных форм светской жизни это означало неминуемое выпадение из обоймы. Появлению здесь театра всячески противился тот же синод. И, в принципе, я его в этом поддерживал. Ибо не хрен тут развивать практически легальную проституцию. Потому как вплоть до конца девятнадцатого века подавляющее большинство актрисулек существовали отнюдь не на жалованье, выплачиваемое им владельцами театров, а жили на содержании любовников. Таков был общепринятый порядок. Молоденькие актрисульки из императорского театрального училища даже в мечтах говорили о будущем так: «Когда я окончу училище и выйду на содержание…» Впрочем, не скажу, что в двадцать первом веке в этом плане что-то сильно изменилось…

А любовники бывают разные. Некоторые эвон, как великий князь Александр Александрович, генерал-адмирал, предпочитали деньги, выделенные на строительство флота, пускать на особняки для своих любовниц-балерин. Во многом вследствие чего к тысяча девятьсот пятому году флот у России оказался полуублюдочным, и Российская империя напрочь просрала Русско-японскую войну и получила первую русскую революцию. А там и понеслася… И вообще, если посчитать, какие деньги были израсходованы в мире на этих актрисулек и продолжают расходоваться, – да не надо искать никаких причин мирового кризиса! Вот же они – перед мордой висят. Только глазки скоси. Еще бы его не было, если актеру, воплотившему на экране чрезвычайно сложный и трудоемкий (ой, держите меня семеро!) образ Х-мена Росомахи или там Человека-паука, большая часть трюков которого тупо (ну или, ладно, очень талантливо) нарисована на компьютере, оказывается, никак нельзя заплатить меньше семнадцати миллионов баксов…

Но миллиона для организуемой Славяно-греко-латинской академии было много. Синод и сам никогда не утвердит такие оклады академической профессуре, какие были положены профессуре университетской (ну а за меньшие те, кого пригласил Бэкон, вряд ли бы поехали…). Да и при таких окладах, а также при закупке самого нового оборудования и литературы все равно Бэкон должен был уложиться максимум тысяч в восемьдесят – девяносто. Названная цифра была скорее эдаким рекламным ходом, тем более что всю и сразу он ее и не требовал, удовлетворяясь тем, что все его пожелания оплачивались мгновенно и беспрекословно. Выделенный синоду миллион также был цифрой условной. Но даже при условии полного выравнивания сумм, потраченных Бэконом на университет и выделенных синоду, этих средств должно было хватить не только на создающуюся в Сергиевом Посаде академию, но и еще на четыре семинарии, кои должны были разместиться в Казани, Пскове, Нижнем Новгороде и в том же Сергиевом Посаде. И синодом (под очень жестким моим давлением) было установлено, что ни один батюшка не может быть рукоположен, прежде чем пройдет как минимум двухгодичное обучение в сих семинариях. А они пока лишь организовывались. Так что проблема с батюшками в ближайшие два с половиной – три года должна была только обостриться.

– С тем тебе не помогу, – ответил я главе Земского приказа.

Тот молча кивнул. Видно, и не надеялся…

Окольничий ушел от меня через час. В принципе, реформа двигалась нормально. Если не произойдет ничего катастрофичного, лет через десять страна должна была бы измениться настолько, что никаких петровских реформ «хребтом через колено» не потребовалось бы. При том что в итоге получился бы куда как более удобоваримый результат, с достаточно сбалансированным распределением обязанностей и уровней ответственности.

А затем ко мне ввалился мой государев розмысл. За последние годы Аким слегка раздобрел, но настырности и въедливости в нем не убавилось. При том что под его рукой теперь находилось аж тринадцать розмысловых изб. Кроме пяти военных появились еще мостовая и иных через реки и озера переправ, каменных дел, дорожных дел, военно-инженерная, механизмов и устройств, работу облегчающих, торговых судов и кораблей военных (таковых было аж три – на каждой из государевых верфей), стекольная, торговых и военных возов и повозок. Кроме того, при восьми из них – пушкарской, бронной, мостовой, дорожной, военно-инженерной, стекольной, каменных дел и корабельной – действовало по училищу. По существу, у меня сформировался некий отдаленный аналог инженерной академии. Так что забот у Акима за последнее время только прибавилось. Но, несмотря на это, на роже моего главного государева розмысла подавляющее большинство времени пребывала довольная улыбка. Вот что значит счастливый брак…