Собрание сочинений, том 10

Вы, может быть, заметили, что после провала своих планов в Турции русский император стал снова пользоваться титулом царя польского, от которого он отказался, как от ненужного, после своей победы в Венгрии, поскольку считалось, что присоединение Польши — совершившийся факт. В письме из Варшавы от 1 августа, опубликованном в венской «Presse», мы читаем:

«Предстоящий приезд царя в Варшаву будет, как говорят, отмечен некоторыми уступками полякам в отношении национальных прав. Ожидается созыв нотаблей, о которых упоминалось еще в органическом статуте Царства Польского 1832 года. Предполагают, что вновь будут открыты учебные заведения, что будет издан приказ об употреблении польского языка в официальных документах, об ежегодном опубликовании расходов и доходов и о предоставлении полякам права на утверждение прямых налогов. Ходят также слухи, что польская армия будет восстановлена, но под командованием русских офицеров. Четвертый рекрутский набор закончен. Никогда еще население не несло такого бремени».

В «Dusseldorfer Zeitung» от 7 августа мы также читаем:

«По сообщениям из Варшавы, генерал Ридигер, наместник Царства Польского, созвал предводителей польского дворянства и предложил обратиться к короне с петицией о восстановлении независимого польского королевства».

Немало было предложено решений польского вопроса различными партиями, но такое решение, какое предложено и предписано русским генералом, никогда никому не приходило в голову.

Из Копенгагена нам сообщают, что слабоумный датский король в сопровождении министра внутренних дел г-на де Тиллиша отплыл в Карлскруну для встречи с королем Швеции. Тиллиш — один из самых фанатичных приверженцев России, и предполагается, что встреча двух королей имеет целью возобновление дружественного союза с Россией, известного под названием северного Вооруженного нейтралитета[217]. Если Дания и Швеция намерены соблюдать нейтралитет по отношению к России, то отсюда не следует, что они имеют те же намерения в отношении Англии и Франции, как это явствует из следующего факта. Несколько дней тому назад генерал Меса, начальник артиллерии датской армии, производя смотр артиллерии национальной гвардии, произнес необычайно пламенную речь, в которой намекнул, что близится день, когда, возможно, артиллерия национальной гвардии, наряду с артиллерией армии, будет призвана королем к совместной защите скандинавского отечества. Завтра будет объявлен перерыв в работе парламента.

«Нынешняя сессия примечательна своими отложенными решениями не менее, чем крымская кампания своими отсроченными военными операциями».

Несколько дней тому назад журнал «Charivari»[218] напечатал карикатуру, изображающую испанский народ в разгаре сражения и двух кавалеристов — Эспартеро и О'Доннеля, обнявшихся над головами людей. «Charivari» ошибочно принял за конец революции то, что является лишь ее началом. Борьба между О'Доннелем и Эспартеро уже началась, и не только между ними, но и между военными предводителями и народом. Правительству мало помогло назначение тореадора Пучеты главным управляющим скотобоен, учреждение комитета по награждению участников баррикадных боев и, наконец, назначение двух французов, Пюжоля и Дельма, в качестве историографов данной революции. О'Доннель желает, чтобы кортесы избирались на основе закона 1845 г., Эспартеро — на основе конституции 1837 г.[219], а народ — на основе всеобщего избирательного права. Народ отказывается сложить оружие раньше, чем будет опубликована программа правительства, ибо программа, провозглашенная в Мансанаресе, уже не удовлетворяет его требованиям. Народ требует аннулирования конкордата 1851 г.[220], конфискации имений контрреволюционеров, представления отчета о финансах, отмены всех контрактов на постройку железных дорог и других мошеннических контрактов на общественные работы и, наконец, назначения особого трибунала для суда над Кристиной. Две ее попытки к бегству потерпели неудачу благодаря вооруженному противодействию народа. «El Tribuno» предъявляет следующий счет, по которому Кристина должна вернуть в государственную казну: двадцать четыре миллиона, незаконно полученных ею в качестве регентши с 1834 по 1840 год, двенадцать миллионов, полученных ею по возвращении из Франции после трехлетнего отсутствия, и тридцать пять миллионов, полученных из казны Кубы. Счет этот весьма умеренный. Ведь когда Кристина покидала Испанию в 1847 г., она увезла с собой крупные суммы и почти все драгоценности испанской короны.

Написано К. Марксом 11 августа 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4166, 25 августа 1854 г.

Подпись: Карл Маркс

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке полностью публикуется впервые

К. МАРКС

ВОСТОЧНЫЙ ВОПРОС. — РЕВОЛЮЦИЯ В ИСПАНИИ. — МАДРИДСКАЯ ПЕЧАТЬ

Лондон, вторник, 15 августа 1854 г.

В «Kolnische Zeitung» сообщается, что

«после многолетних переговоров американское правительство заявило о своем отказе возобновить существующий договор с Данией, если статья V не будет заменена статьей, предоставляющей всем американским судам свободный проход через Зунд. В то же время правительство Соединенных Штатов отказалось предложить какую-либо компенсацию. Дания, напуганная поведением американцев, обратилась к другим державам, и прусское правительство якобы выразило готовность послать 20000 солдат для защиты Зунда».

Поскольку пошлины, взимаемые в Зунде, ни на кого так тяжело не ложатся, как на самое Пруссию, то приписываемое ей мероприятие как нельзя лучше будет соответствовать духу прусской политики. В общем, se non e vero, e ben trovato [если это и не правда, то хорошо придумано. Ред.].

Франкфуртский сейм после длительного обсуждения опубликовал новые законы о печати и о коалициях. Закон о коалициях просто-напросто запрещает какие бы то ни было политические собрания или заседания, а закон о печати устанавливает крупные суммы залога, ставит выпуск каких-либо печатных изданий в зависимость от разрешения правительства и изымает дела о нарушении законов о печати из ведения суда присяжных.

Прусское правительство прекратило затянувшееся дело о заговоре революционеров в Берлине[221], ввиду того что прокурор объявил главного свидетеля обвинения — г-на Хенце — «подозрительным». Этот Хенце — то самое лицо, по показаниям которого на кёльнском процессе ряд моих друзей был приговорен в 1852 г. к тюремному заключению[222]. Но 1852 год уже миновал и прусское правительство, возможно, не захотело подвергаться риску, что все его полицейские агенты будут вторично заклеймлены и оживится память о Кёльне в самой столице в такое время, когда контрреволюционный террор уже не может удержать народ в страхе.

1 августа сербское правительство послало курьера в Брестовац, где князь Александр лечится на водах, с проектом ответа на предписания Высокой Порты. Ответ был подписан князем и немедленно направлен в Константинополь. В нем содержится ссылка на невозможность провести разоружение из-за многих опасностей, угрожающих Сербии, но указывается, что из уважения к пожеланиям Австрии и приказу Порты военные учения приостановлены. Изет-паша, губернатор Белграда, отозван по собственной просьбе. Его преемник еще неизвестен.

Сообщают, что Бухарест занят десятью тысячами турок: но в то же время мы читаем в сегодняшнем «Moniteur», что Австрия только ждет ответа Омер-паши на последнее сообщение полковника Калика, чтобы отдать приказ о вступлении австрийского корпуса в Дунайские княжества. Когда граф Буоль получил от князя Горчакова извещение об уходе русских из Дунайских княжеств, он ответил, что «Дунайские княжества будут заняты австрийскими войсками, но в этом нет ничего враждебного по отношению к России».

Перерыв в работе парламента в 1854 г. снова вернул восточный вопрос к той стадии, на. которой он находился во время парламентских каникул в 1853 году. Венское совещание снова примется за дело, чтобы парализовать активные действия, сбить с толку общественное мнение и предоставить сэру Джемсу Грехему новую возможность сказать при возобновлении работы парламента, что благородный ум не склонен к подозрительности. Следует заметить, что мошенничество на этот раз исходит не от Австрии, а от самой Англии, как вы увидите из сообщения венского корреспондента газеты «Times»:

«Английские и французские министры сообщили графу Буолю, что получили от своих правительств инструкцию предложить созвать венское совещание. Ответ якобы гласил, что ничто не могло быть более приятным для имперского двора».

В основу новых переговоров на совещании ляжет некий новый вариант Венской ноты[223], а именно — ответ г-на Друэн де Люиса на последнее сообщение г-на Нессельроде; основные пункты этого сообщения весьма мало отличаются от того, что можно было ожидать из опубликованных в «Times» условий, анализ которых я дал в одной из своих последних статей. Там нет ни слова о контрибуции ни туркам, ни даже союзникам. Узурпированный Россией протекторат над Молдавией, Валахией и Сербией должен превратиться в европейскую узурпацию; то же самое предполагается сделать с «протекторатом» над христианами в Турции; плоды турецких побед должны ограничиться свободной навигацией на Дунае для Австрии и изменением договора 1841 г.[224], но не в пользу Порты, а в пользу держав.

Речь лорда Кларендона в четверг, главные пункты которой я уже сообщал, содержала весьма важное признание относительно политики, которую проводило английское правительство в восточном вопросе. Кларендон открыто заявил:

«Хочу напомнить вам, что война была объявлена 29 марта, немного более четырех месяцев тому назад, и все считали, — когда я говорю все, то я подразумеваю не правительство ее величества, а лиц, принадлежащих к самым способным и опытным офицерам, как английским, так и французским, — что тогда Россия замышляла агрессивную войну. Никто не думал, что, сконцентрировав крупные силы на север от Дуная, затратив столько усилий и накопив здесь все необходимое в таком количестве, она не намерена предпринять поход в южном направлении; напротив, все считали, что она именно это и намерена сделать. Хотя мы и не сомневались в хорошо известной храбрости турок, но мы не могли заставить себя поверить, что они будут в состоянии оказать сопротивление хорошо дисциплинированным и численно превосходящим их русским войскам, действующим под командованием самых опытных генералов, в то время как единственному турецкому генералу, известному нам хотя бы по имени — Омер-паше, тогда еще не представилось случая, которым он столь доблестно воспользовался с тех пор, закрепить за собой прочную славу и известность. Французское правительство и мы придерживались столь определенного взгляда в этом вопросе, что в Константинополь были посланы сэр Дж. Бёргойн и один опытный французский офицер инженерных войск для изыскания средств обороны этого города и Дарданелльского пролива; их миссии придавалось столь большое значение, и весь план кампании считали до такой степени неразрывно связанным с результатами этой миссии, что лорд Раглан и маршал Сент-Арно задержались, дабы иметь возможность лично переговорить с офицерами, посланными с этим заданием. Тогда объединенные армии союзников направились в Галлиполи, где возводились большие укрепления. Они направились в Константинополь, все время имея в виду необходимость защищать Дарданеллы».

Итак, весь план союзных держав в то время сводился к тому, что Россия продвинется и займет турецкие владения в Европе, а союзные войска — столицу Оттоманской империи и Дарданеллы. Вот причина отсрочек и всех неправильно истолкованных передвижений англо-французских войск. Отвага турецких войск, расстроившая этот хитроумный русско-англо-французский план, была, конечно, «неожиданной».

За несколько месяцев до начала нынешней испанской революции я сообщал читателям «Tribune», что русские влияния были пущены в ход, чтобы вызвать волнения на полуострове. Для этого Россия не нуждалась в непосредственных агентах. К ее услугам была газета «Times», защитник и друг короля-бомбы, «юной надежды» Австрии [Франца-Иосифа. Ред.], Николая, Георга IV, внезапно воспылавшая негодованием по поводу ужасной безнравственности королевы Изабеллы и испанского двора. Имелись, сверх того, дипломатические агенты английского министерства, которых русофил министр Пальмерстон без труда мог водить за нос, рисуя им картины кобургского королевства на полуострове[225]. Теперь достоверно известно, что не кто иной, как британский посол, спрятал О'Доннеля в своем дворце и уговорил банкира Кольядо, нынешнего министра финансов, авансировать суммы, нужные О'Доннелю и Дульсе для их пронунсиаменто. Тому, кто не верит, что Россия действительно приложила руку к испанским делам, я позволю себе напомнить события на острове Леон. В 1820 г. значительные военные силы были стянуты в Кадисе для отправки в южноамериканские колоний. Внезапно армия, расположенная на острове, высказалась за конституцию 1812 г., ее примеру последовали войска в других местах. От Шатобриана, французского представителя на конгрессе в Вероне, мы теперь знаем[226], что Россия подбивала Испанию предпринять экспедицию в Южную Америку, а Францию завлекала в поход в Испанию. С другой стороны, из послания президента Соединенных Штатов [Монро. Ред.] мы узнаем, что Россия обещала ему предотвратить экспедицию против Южной Америки[227]. Таким образом, не требуется большой сообразительности, чтобы обнаружить зачинщика восстания на острове Леон. Но я приведу и другой пример нежного внимания России к волнениям на испанском полуострове. В своей «Политической истории современной Испании» (Барселона, 1840) г-н де Марлиани, в доказательство отсутствия у России оснований противодействовать конституционному движению в Испании, рассказывает следующее:

«На Неве можно было видеть испанских солдат, присягавших конституции (1812 г.) и принимавших свои знамена из рук самого императора. В своем необычайном походе против России Наполеон сформировал из испанских военнопленных, интернированных во Франции, особый легион, который после поражения французской армии перешел на сторону русских. Александр принял испанцев чрезвычайно благосклонно, расквартировал их в Петергофе, где императрица часто навещала их. Однажды Александр приказал им собраться на льду Невы и привел их к присяге на верность испанской конституции, пожаловал им при этом знамена, вышитые собственноручно императрицей. Этот корпус, именовавшийся с тех пор корпусом «императора Александра», был посажен на суда в Кронштадте и привезен в Кадис. Свою верность присяге, принесенной на Неве, этот корпус доказал в 1821 г. в Оканье, подняв восстание за восстановление конституции»[228].

Интригуя на Пиренейском полуострове через посредство Англии, Россия в то же время оговаривает Англию перед Францией. Так, в «Neue Preusische Zeitung» мы читаем, что Англия устроила испанскую революцию за спиной у Франции.

Какой же интерес России вызывать волнения в Испании? Ее цель — произвести диверсию на западе, возбудить разногласия между Англией и Францией и в конце концов вовлечь Францию в интервенцию. Русофильская печать в Англии уже сообщает, что баррикады в Мадриде воздвигли французские июньские инсургенты. Нечто подобное было сказано в свое время Карлу Х на конгрессе в Вероне:

«Прецедент, созданный испанской армией, вызвал подражание в Португалии, распространился на Неаполь и Пьемонт и всюду дал опасный пример того, как армии вмешиваются в дело реформы и диктуют законы своей стране силой оружия. Немедленно после восстания в Пьемонте во Франции — в Лионе и других местах— произошли движения, преследовавшие ту же цель. В заговоре Бертона в Ла-Рошели приняли участие 25 солдат 45-го полка. Революционная Испания возвратила обратно во Францию уродливые элементы раздора, и демократические фракции обеих стран объединились против монархической системы».

Мы вовсе не хотим сказать, что испанская революция — дело рук англичан и русских. Отнюдь нет. Россия содействует беспорядкам лишь в те моменты, когда знает о наличии революционного кризиса. Но возникающее затем подлинное народное движение всегда оказывается не менее враждебным интригам России, чем деспотическим действиям своего правительства. Так было в Валахии в 1848 г., так обстоит дело в Испании в 1854 году.

Коварство Англии полностью обнаруживается в поведении ее посла в Мадриде, лорда Хаудена. Направляясь на свой служебный пост, он перед отъездом из Англии собрал держателей испанских ценных бумаг и призвал их потребовать от правительства оплаты своих претензий и заявить, что в противном случае они полностью откажут испанским купцам в кредите. Таким образом, он создал затруднения для нового правительства, а по прибытии в Мадрид он пожертвовал в пользу погибших на баррикадах, вызвав этим одобрение испанского народа.

«Times» обвиняет г-на Суле в том, что именно он вызвал восстание в Мадриде в интересах нынешнего американского правительства. Однако г-н Суле не писал статей в «Times» против Изабеллы II и партия, заинтересованная в аннексии Кубы, ничего не выиграла от революции. В этом отношении характерно назначение на пост военного губернатора острова Кубы генерала де ла Кончи, бывшего одним из секундантов герцога Альбы на его дуэли с сыном г-на Суле. Было бы ошибкой предполагать, что испанские либералы сколько-нибудь разделяют взгляды английского либерала г-на Кобдена относительно отказа от колоний[229]. Одной из главных задач конституции 1812 г. было удержать господство над колониями путем введения в новый кодекс единой системы представительства[230]. В 1811 г. испанцы предприняли даже обширные вооружения в виде набора нескольких полков в Галисии — единственной испанской провинции, в то время не занятой французами, — чтобы сочетать свою южноамериканскую политику с насилием. Едва ли не важнейшим принципом этой конституции было сохранение всех принадлежавших Испании колоний, и нынешние революционеры разделяют эту позицию.

Ни в одной революции поведение общественных деятелей не представляло столь скандального зрелища, как в этой начатой в интересах «нравственности» испанской революции. Коалиция старых партий, образовавшая нынешнее испанское правительство (сторонники Эспартеро и сторонники Нарваэса), главное свое внимание обратила на дележ добычи — должностей, назначений, жалований, титулов и орденов. Дульсе и Эчагуэ уже прибыли в Мадрид, Серрано просил разрешения прибыть, чтобы обеспечить себе долю в грабеже. Между модерадос и прогрессистами разгорелась великая ссора: первые обвиняются в том, что назначили всех генералов, а вторые — в том, что назначили всех политических лидеров. Чтобы утихомирить страсти «черни», тореадор Пучета повышен с должности начальника скотобоен на должность начальника полиции. Даже очень умеренная газета «Clamor Publico» не скрывает своего разочарования.

«Поведение генералов и лидеров было бы более достойным, если бы они отказывались от повышений, показав благородный пример бескорыстия и преданности принципам нравственности, провозглашенным революцией».

Бесстыдство при дележе добычи отразилось и на назначении послов. Не говоря уж о назначении в Париж сеньора Олосаги, который, будучи послом Эспартеро при этом самом дворе в 1843 г., конспирировал с Луи-Филиппом, Кристиной и Нарваэсом, не говоря о назначении в Вену Алехандро Мона, бывшего министра финансов Нарваэса в 1844 г., ни о назначении Риоси-Росаса в Лиссабон и Пастора Диаса в Турин, двух членов партии модерадос с весьма посредственными дарованиями, достаточно привести пример Гонсалеса Браво, этого воплощения испанской коррупции, назначенного послом в Константинополь. В 1840 г. Браво издавал журнал «El Guirigay» («Болтовня»), своего рода мадридский «Punch»[231], в котором с яростью нападал на Кристину. Через три года погоня за должностью превратила его в шумного приверженца модерадос. Нарваэс, который нуждался в гибком орудии, использовал Браво в качестве премьер-министра Испании, а затем выбросил его вон, как только смог обойтись без него. Между тем, будучи премьером, Браво назначил своим министром финансов некоего Карраско, который просто грабил испанскую казну. Заместителем секретаря казначейства он сделал своего отца, человека, уже раньше изгнанного за взятки из казначейства, где он занимал незначительную должность; своего зятя, завсегдатая театра Принсипе, Браво сделал камердинером королевы. Когда его упрекали в изменах и продажности, он отвечал: «Не смешно ли постоянно оставаться тем же?» И вот этот человек оказался избранным на пост посла «революции нравственности».

Как контраст этим гнусностям официальных кругов, позорящим испанское движение, отрадно услышать, что народ заставил, наконец, этих молодцов предать Кристину суду кортесов и согласиться на созыв национального учредительного собрания без сената, следовательно не созываемого на основе избирательного закона 1837 или 1845 годов. Правительство еще не отважилось навязать избирательный закон собственного изготовления, народ же единодушно высказывается в пользу всеобщего избирательного права. На выборах в национальную гвардию в Мадриде избраны были исключительно прогрессисты.

В провинциях парит полнейшая анархия; повсюду учреждены и действуют хунты, и каждая из них публикует декреты в интересах своей местности: одна — отменяет табачную монополию, другая — пошлины на соль. Контрабандисты развили обширную деятельность с тем большим успехом, что в Испании они — единственная сила, не подверженная дезорганизации. В Барселоне солдаты дерутся то между собой, то с рабочими. Это состояние анархии в провинциях весьма благоприятно, так как не дает столице прибрать к рукам дело революции.

Мадридская печать представлена в настоящее время следующими газетами: «Espana», «Novedades», «Nacion», «Epoca», «Clamor Publico», «Diario espanol», «Tribuno», «Esperanza», «Iberia», «Catolico», «Miliciano», «Independencia», «Guardia Nacional», «Esparterista», «Union», «Europa», «Espectador», «Liberal», «Eco de la revolucion». Газеты: «Heraldo», «Boletin del pueblo» и «Mensajero» перестали выходить.

Написано К. Марксом 15 августа 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4172, 1 сентября 1854 г.

Подпись: Карл Маркс

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском, языке полностью публикуется впервые

К. МАРКС

РЕВОЛЮЦИЯ В ИСПАНИИ. — БОМАРСУНД

Лондон, пятница, 18 августа 1854 г.

Из передовых статей в «Assemblee nationale», «Times» и «Journal des Debats» видно, что ни чисто русская, ни русско-кобургская, ни конституционная партии не довольны ходом испанской революции. Отсюда, пожалуй, можно сделать вывод, что у Испании есть кое-какие шансы, хотя внешняя обстановка и говорит как будто обратное.

8 августа делегация Союзного клуба[232] посетила Эспартеро, чтобы передать ему адрес с требованием всеобщего избирательного права. Многочисленные петиции того же содержания следуют одна за другой. В связи с этим в совете министров имели место долгие и оживленные прения. Однако сторонники всеобщего избирательного права, равно как сторонники избирательного закона 1845 г., потерпели поражение. Мадридская «Gaceta» публикует декрет о созыве кортесов на 8 ноября; декрету предпослано expose [разъяснение. Ред.], адресованное королеве. Выборы будут проводиться на основе закона 1837 г. с некоторыми изменениями. Кортесы должны быть единым учредительным собранием, поскольку законодательные функции сената отменяются. Остаются в силе два пункта закона 1845 г., а именно пункты, касающиеся способа формирования избирательных mesas (органы, проводящие голосование и публикующие результаты выборов) и числа депутатов: один депутат избирается от каждых 5000 человек. Таким образом, собрание будет насчитывать от 420 до 430 членов. Согласно циркуляру министра внутренних дел Санта-Круса, регистрация избирателей должна быть закончена к 6 сентября. После проверки списков провинциальными муниципалитетами регистрация будет прекращена 12 сентября. Выборы состоятся 3 октября в главных пунктах избирательных округов. Подсчет голосов начнется 16 октября в главном городе каждой провинции. В тех случаях, когда результаты выборов окажутся спорными и понадобится новое голосование, оно должно быть проведено до 30 октября. В разъяснении недвусмысленно говорится, что

«кортесы 1854 г., подобно их предшественникам 1837 г., должны спасти монархию; они должны завязать новые узы между троном и нацией; эти цели пе могут быть предметом ни обсуждения, ни запросов».

Иначе говоря, правительство запрещает обсуждение вопроса о династии; отсюда «Times» делает обратное заключение, предполагая, что вопрос будет поставлен так, что либо быть нынешней династии, либо вообще никакой; нужно ли подчеркивать, что эта последняя перспектива бесконечно огорчает газету «Times» и путает все ее расчеты.

Избирательный закон 1837 г. дает право голоса только тем гражданам, которые являются владельцами или арендаторами дома или участка, платят mayores cuotas (корабельную подать, взимаемую государством) и достигли двадцати пяти лет. Кроме того, правом голоса пользуются члены испанских академий истории и свободных искусств, доктора, лиценциаты богословского, юридического и медицинского факультетов, члены церковных капитулов, приходские викарии с подчиненным им духовенством, судьи и адвокаты с двухлетним стажем, офицеры армии определенного срока службы, состоящие на действительной службе или в резерве, врачи, хирурги, аптекари с двухлетним стажем, архитекторы, живописцы и скульпторы, состоящие членами какой-либо академии, профессора и преподаватели казенных учебных заведений. Тот же закон лишает права голоса неплательщиков государственных и местных налогов, банкротов, лиц, лишенных прав по причине нравственной или гражданской несостоятельности, наконец, всех, состоящих под судом и следствием.

Итак, декрет не дает всеобщего избирательного права и изымает вопрос о династии из ведения кортесов. И все же представляется мало вероятным, что даже такое собрание окажется приемлемым. В 1812 г. испанские кортесы не касались вопроса о монархии лишь потому, что она существовала только номинально, поскольку король уже ряд лет находился за пределами Испании. В 1837 г. они не касались этого вопроса, потому что в первую очередь надо было покончить с абсолютной монархией, а потом уже думать об отношении к конституционной монархии. Что касается общего положения в стране, то «Times» вполне резонно сетует на то, что в Испании отсутствует французская централизация и что вследствие этого даже победа над революцией в столице ничего не решает в отношении провинции, пока там продолжается состояние «анархии», без которого никакая революция не может иметь успеха.

Само собой разумеется, в испанских революциях бывают некоторые моменты, свойственные только им. Так, например, сочетание разбоя с бунтарской деятельностью — особенность, проявившаяся впервые в герилье, войне против французского нашествия, затем подхваченная «роялистами» в 1823 г. и карлистами с 1835 года. Поэтому нет ничего удивительного в сообщении о крупных беспорядках, происшедших в Тортосе, в Нижней Каталонии. В воззвании от 31 июля Junta popular [народная хунта. Ред.] этого города говорит:

«Банда презренных убийц, прикрываясь требованием отмены косвенных налогов, захватила город и попрала все общественные законы. Свое выступление она ознаменовала грабежом, убийствами и поджогами».

Впрочем, хунта быстро восстановила порядок: граждане вооружились и подоспели на выручку слабому гарнизону города. Заседает военная комиссия, уполномоченная преследовать и наказывать виновников событий 30 июля. Разумеется, это дало реакционным газетам повод к добродетельным разглагольствованиям. Насколько они мало оправданы, видно из сообщения «Messager de Bayonne», что карлисты подняли знамя в провинциях Каталонии, Арагоне и Валенсии, и именно в тех окрестных горах, где во время карлистских войн были главные их гнезда. Как раз у карлистов впервые появился ladro faccioso, то есть разбойник, выдающий себя за приверженца преследуемой правительственной властью партии. Со времени Вириата испанские герильерос всегда имели в себе что-то от разбойника; но чтобы самый простой разбойник присваивал себе титул герильерос, это уже новость карлистского изобретения. Участники тортосских событий несомненно принадлежат к этой категории.

В Лериде, Сарагосе и Барселоне положение серьезное. Два первых города отказались объединиться с Барселоной, потому что там верховодят военные. Однако, по-видимому, даже там Конча не в состоянии справиться с бурей, и его место должен занять генерал Дульсе, так как предполагают, что недавно приобретенная этим генералом популярность даст больше гарантий в деле устранения трудностей.

Тайные общества возобновили свою деятельность в Мадриде; они руководят демократической партией так же, как в 1823 году[233]. Первое требование, предъявленное народом по их настоянию, состоит в том, чтобы все бывшие министры, начиная с 1843 г., представили свои отчеты.

Правительство скупает обратно оружие, захваченное народом в дни баррикадных боев. Таким путем оно получило 2 500 ружей, находившихся раньше в руках повстанцев. «Аяку-чо» дон Мануэль Сагасти, бывший jefe politico [губернатором. Ред.] Мадрида в 1843 г., восстановлен в своей должности. Он издал два воззвания — к населению и к национальной милиции, — в которых объявляет свое намерение решительно подавлять всякие беспорядки. Устранение ставленников Сарториуса с различных должностей осуществляется очень быстро. Это, быть может, единственное дело, которое в Испании совершается быстро. Тут все партии проявляют одинаковое проворство.

Саламанка, вопреки прежним сообщениям, не находится в заключении; он был арестован в Аранхуэсе, но вскоре освобожден и сейчас находится в Малаге.

Доказательством того, что народ своим давлением держит под контролем правительство, — факт, не слыханный в истории Испании, — служат произведенные военным министром, министром внутренних дел и министром общественных работ многочисленные перемещения в личном составе и упрощения в управлении соответствующих ведомств.

Унионистская партия, или партия Кобург-Браганса[234], очень слаба. Иначе зачем ей было поднимать такой шум но поводу единственного адреса, присланного из Португалии мадридской национальной гвардии? Если присмотреться поближе, то видно, что адрес (исходящий от лиссабонской газеты «Journal de Progres») не имеет никакого отношения к вопросу о династии и является попросту братским приветствием, столь знакомым нам по движению 1848 года.

Главной причиной испанской революции было состояние финансов, в частности декрет Сарториуса, предписывающий уплату налогов за шесть месяцев вперед. Когда вспыхнула революция, все государственные кассы были пусты, несмотря на то обстоятельство, что ни в одном из ведомств не была произведена выплата; более того, в течение ряда месяцев суммы, предназначенные для каких-либо определенных целей, не были использованы по назначению. Так, например, дорожные сборы, взимаемые у застав, вовсе не шли на содержание дорог. То же было с суммами, специально выделенными для общественных работ. При ревизиях касс общественных работ вместо счетов за выполненные работы в них находили расписки придворных фаворитов. Известно, что финансовые операции уже давно были самым выгодным занятием в Мадриде. Испанский бюджет на 1853 г. выглядел следующим образом:

Цивильный лист и королевские земли 47 350 000 реалов

Законодательство 1 331 685»

Проценты государственного долга 213 271 423»

Председатель совета министров 1 687 860»

Иностранное ведомство 3 919 083»

Ведомство юстиции 39 001 233»

Армия 278 646 284»

Флот 85 165 000»

Ведомство внутренних дел 43 957 940»

Полиция 72 000 000»

Ведомство финансов 142 279 000»

Пенсии 143 400 586»

На церковь 119 050 508»

Чрезвычайные расходы 18 387 788»

Итого 1 209 448 390 реалов

Несмотря на такой бюджет Испания из всех европейских стран взимает меньше всего налогов и нигде экономический вопрос не является столь простым, как здесь. Поскольку муниципалитеты в Испании по традиции сами управляют собственными делами, то сокращение и упрощение бюрократического аппарата представляет здесь наименьшие трудности, точно так же, как и реформа таможенных пошлин и справедливое использование еще не отчужденных bienes nacionales [государственных земель. Ред.]. Социальный вопрос в современном смысле слова не имеет почвы в Испании — стране с еще столь слабо развитыми ресурсами и столь малочисленным населением — всего 15000000 жителей.

Из английских газет вы узнаете о первых подвигах английской армии у Бомарсунда. Бедная пресса, не имевшая еще ни разу случая сообщить о чем-либо действительно выдающемся, преисполнена восторга по поводу успехов, которых достигли 10000 французов против 2000 русских. Не будем останавливаться на этих подвигах и лучше рассмотрим последствия, которые будет иметь взятие острова, являющегося faubourg [предместьем. Ред.] Стокгольма, а не С.-Петербурга. Французская газета «Siecle» сообщила, и многие газеты подхватили это сообщение, что Швеция немедленно присоединится к западным державам в их активных мероприятиях против России. О правдоподобии такого сообщения можно судить по тому факту, что Швеция заключила договор о вооруженном нейтралитете как раз тогда, когда могла успешно вести операции в болотах и лесах Финляндии. Изменит ли она свою политику теперь, когда благоприятное для этих операций время миновало? Англия и Франция отказали королю Оскару в тех денежных и территориальных гарантиях, которых он требовал за свое согласие. Более того, чем объяснить распоряжение шведского правительства о демобилизации целой эскадры, если Швеция действительно собирается выступить в поход? Эта демобилизация распространяется на линейные корабли «Карл XII», «Принц Оскар», фрегат «Дезире» и корветы «Гефле» и «Тор».

Взятие Бомарсунда сейчас, когда море в этих широтах скоро покроется льдом, не может иметь значения. В Гамбурге преобладает мнение, что за этим последует взятие Риги. Это мнение основывается на письме, которое капитан Хиткот, командир «Арчера», послал английскому консулу в Мемеле г-ну Хертолету и в котором сообщалось, что все иностранные суда должны уйти из рижской гавани до 10 августа.

Пруссия, видимо, энергично поддерживает военную контрабанду на своих границах с Россией и одновременно подготовляет разрыв с западными державами. Начальники портов в Кенигсберге, Данциге, Кольберге и Свинемюнде получили приказ укрепить соответствующие крепости.

Наиболее влиятельные газеты Норвегии и Швеции заявляют:

«Было бы более чем безумием присоединиться к союзникам и пойти на огромные жертвы, не имея определенной и безусловной уверенности, что Россия будет разбита наголову и Польша восстановлена. В противном случае даже передача Финляндии Швеции была бы лишь обманом и ловушкой».

Нужно при этом помнить, что все эти северные правительства находятся в конфликте со своими собственными народами. В Копенгагене, например, дела обстоят так: шлезвиг-гольштейнцы постановили совершенно воздержаться от выборов в ригсрад, а в это же время копенгагенские избиратели обратились к д-ру Мадвигу, члену ландстинга, с адресом, в котором они предлагают ему не принимать мандата в ригсрад, так как указ короля явился нарушением датской конституции и прав датского народа.

Написано К. Марксом 18 августа 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4174, 4 сентября 1854 г.

Подпись: Маркс

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

Ф. ЭНГЕЛЬС

ВЗЯТИЕ БОМАРСУНДА[235]

(СТАТЬЯ ПЕРВАЯ)

Армии союзников предприняли, наконец, решительные действия. Они взяли Бомарсунд. 3 и 4 августа французские войска и английская морская пехота высадились на Аландских островах; 10-го крепость была обложена; за три следующих дня были сооружены батареи и установлены орудия; 14-го был открыт огонь; 15-го были взяты штурмом обе круглые башни, одна — французами, другая — англичанами; 16-го, после короткого боя, в котором союзники почти не понесли потерь, сдался большой казематированный форт. Безусловно, такая быстрота действий свидетельствует об известной смелости. Судя по всем имевшимся у нас сведениям, следовало ожидать, что для взятия крепости потребуется правильная осада, сооружение по меньшей мере одной параллели и около двух недель апрошных работ. Даже лондонская газета «Times», уже давно писавшая в таком тоне, будто достаточно союзной пехоте пойти на каменные стены в штыки, как они рассыпятся прахом, — даже она вынуждена была признать, что без осады все же не обойтись и что эта утомительная операция вероятно займет две недели.

Поэтому, если атака увенчалась успехом примерно через неделю после обложения крепости и на шестой день после начала рытья траншей, естественно сделать вывод, что трудности, с которыми столкнулись осаждающие, были гораздо меньше, чем они ожидали. Что же именно облегчило их задачу — об этом мы до получения подробных отчетов об осаде можем, конечно, только догадываться; однако имеется ряд обстоятельств, которые, возможно, благоприятствовали им. Значительную часть гарнизона составляли финны, а часть даже уроженцы Аландских островов. Они, разумеется, не очень-то были воодушевлены русским патриотизмом и, по словам дезертиров, даже приняли решение вообще не драться, если это окажется возможным. По-видимому, население островов, убедившись, что союзники всерьез решили атаковать Бомарсунд, встретило их как избавителей от русского ига и конечно снабжало их всякого рода информацией и оказывало им всестороннюю помощь. Но суть дела, должно быть, в том, что в конструкции самой крепости имелся какой-то серьезный изъян. Поскольку план крепости достать невозможно и все наши сведения о ней основаны на видах и схемах, а также на описаниях, сделанных непрофессионалами (во всяком случае не инженерами) и поэтому весьма туманных, и поскольку в видах и описаниях есть ряд противоречащих друг другу деталей, мы не беремся сказать, в чем именно заключается этот изъян.

Однако, судя по схемам, обе круглые башни до известной степени фланкируют друг друга своим огнем; но так как во всяком круглом укреплении орудия должны быть расположены радиально и огонь их должен быть чрезвычайно рассеянным, то чем меньше размеры укрепления, а следовательно и количество орудий, тем больше рассеянность огня и тем менее действенным он становится. Поэтому Монталамбер тщательно предостерегает от применения таких башен, кроме случаев, когда рассеянность огня компенсируется сильной поддержкой, которую каждая башня получает от своих соседей справа и слева и от расположенной у нее в тылу главной крепости. Если пять или шесть таких башен могут сосредоточить свой огонь на одной точке, этот огонь становится столь же концентрическим и действенным, сколь рассеянным и слабым он был раньше. Кроме того, Монталамбер отлично знал, что на последних этапах осады, когда дело доходит до штурма, самым эффективным огнем по атакующим является огонь пехоты. Поэтому он не только предусматривал в своих башнях приспособления для обороняющейся пехоты, но обычно еще соединял отдельные башни своего рода укрытым ходом или траншеей, служившей не только для безопасного сообщения, но и для ведения огня пехотой. В пользе такой траншеи мы только что имели случай убедиться на примере Араб-Табиа, где вся оборона фланка ограничивалась такой траншеей, позволившей горсти арнаутов раз за разом отразить атаки русских. И, наконец, Монталамбер стремился вполне обезопасить свои башни от coup de main [внезапного удара. Ред.].

Он окружал их рвом, с укрытым ходом, и иногда рассматривал их просто как reduit, то есть как последнюю, запасную позицию большого и сильного редута. Это была самая зрелая его конструкция и, по-видимому, самая правильная. Она принята с большими или меньшими поправками почти во всех укреплениях последнего времени, включающих малые башни Монталамбера. В добавление к такому затрудненному доступу к башне он очень остроумно приспособил весь ее нижний этаж или погреб для обороняющейся пехоты.