Последний хранитель вечности

время, опустив, правда, подробности про мёртвый лес. Когда он замолчал,

в воздухе повисла звенящая тишина. Лишь потрескивание свечей гулким эхом

нарушали ее. Батюшка смотрел прямо перед собой. Внешне он был спокоен,

лишь желваки на его скула говорили обратное.

— Вы верите в то, что услышали или считаете меня сумасшедшим? — спросил

Васильков.

Батюшка ответил не сразу.

— Если бы я не верил в Бога, то не стоял бы сейчас перед тобой. Если есть

Бог, значит, есть и дьявол. А раз есть дьявол, значит, может быть всё,

о чем сказано в Евангелии:

И я взглянул, и вот, конь бледный,

И на нем всадник, которому имя смерть;

И ад следовал за ним.

На твоём лице скорбь, и выдумать такую скорбь нельзя. И еще скажу, ты

правильно сделал, что пришел сюда. Значит, ты веришь в Бога, коль просишь

у него прощения и помощи. А верой в Господа нашего Иисуса Христа мы побеждаем

дьявола. Бог не оставит тебя, и ты со всем справишься. Да воздастся каждому

по делам его, да будет нам по вере нашей. Ступай и ничего не бойся. Христос

с тобой.

Батюшка перекрестил Василькова и Паша ушел. Шаги гулким эхом отзывались

в низких сводах храма и оборвались, как только Паша закрыл за собой дверь.

Выйдя на улицу, Васильков почувствовал удивительную лёгкость в душе и

не только в ней. Как будто гора упала с плеч. Да, это так, храм очищает.

А слова священника хоть немного, но придали сил. Конечно, он, как и прежде

боялся умереть. Страх появлялся только при одной мысли о новой встрече

с Капюшоном. Но в душе было что-то, что давало уверенность в победе. В

победе светлого над темным.

Ударили первые заморозки. Воздух был свеж и колюч как кристалл замерзшей

воды. Поздним вечером Васильков возвращался домой. В морозном небе горели

яркие звёзды. Наверное, это странно, но в последнее время красоту мира

Паша стал острее ощущать ночью. Даже не ощущать, а обращать на неё внимание.

А может, это ему только кажется, и так было всегда. И вот это всё у него

хотели отнять. Отнять навсегда. Да попадись этот «капюшон» ему прямо сейчас,

разорвал бы, как грелку!

В этих нехитрых размышлениях Васильков подошел к двери своей квартиры

и вставил ключ в замочную скважину.

— Добрый вечер, — послышалось из-за спины.

Внутри всё оборвалось и резко обернуться у Павла не получилось.

— Мне, право, неловко просить об этом в столь поздний час… — продолжал

говорить кто-то, — Можно войти? Я вас не задержу… Всего пять минут. У

меня к вам очень важный разговор.

Паша, наконец, закончил оборачиваться. Перед ним стоял старый знакомый,

подпоясанный верёвочкой и с капюшоном, натянутым на глаза. На этот раз

его голос был очень приятным, а не скрипучим, как раньше.

— З-заходи… если на пять.

Паша открыл дверь и пропустил гостя вперёд. Тот не заставил себя долго

уговаривать. Они прошли на кухню. Странно. А где же угрозы? Попросился

в дверь, как будто не мог подождать внутри.

— Чаю хотите? — неуверенно произнёс Васильков.

— С удовольствием, — сказал гость и снял капюшон.

Под ним оказался симпатичный молодой человек лет двадцати пяти, с голубыми

глазами, светло-русыми волосами и располагающей улыбкой. Паша поставил

на стол две чашки, извлёк из шкафчика варение и печенье. Руки гостя, до

этого всегда сцепленные на животе и спрятанные в широкие рукава, появились

на свет, когда он потянулся за угощением. Они тоже оказались обычными,

с гладкой кожей и ухоженными ногтями.

— Итак, — сказал Паша, догадываясь, о чем пойдёт разговор.

— Зачем вам это надо, Павел? Вы же не рыцарь и на самом деле знаете лишь

половину правды. То, что происходит, это наши давние междусобойчики. Как

у вас сейчас говорят — разборки. Посмотрите, сколько это доставило вам

боли и страданий. Вас вовлекли хитростью, не спросили согласия и говорят,

что кроме вас некому. Неслыханно! Всё у них есть. И кому, и за что… Вас

просто подставили, не хотят рисковать своими людьми. Придумали, какие-то

правила… Для меня нет правил! Да вы и сами всё понимаете, что я вам,

как маленькому, объясняю. Как только вы отдадите меч, всё сразу же кончится.

Мама поправится, женитесь на Лене, нарожаете ребятишек. Вот с Сергеем,

к сожалению, помочь не могу, он уже гнить начал. Да, с работой тоже всё

будет хорошо. Через какой-то месяц станете коммерческим директором. Я

гарантирую!

Гость говорил негромко, вкрадчиво и убедительно. Паша слушал молча, не

задавая вопросов. Если бы гость прислушался, то мог бы услышать, как скрипят

его зубы. Васильков, может, не до конца понимал смысл последних событий,

но в том, что его сейчас «разводят», сомнений не было. Это первое из новых

чувств, приобретённых им в торговле.

Капюшон все говорил и говорил. Казалось его словарный запас настолько

велик, что у вечности не хватит времени. Васильков вдруг встал и вышел

из кухни. Когда он вернулся, в его руках был меч.

— Вы про него говорили? — поинтересовался Паша и, держа меч на двух ладонях,

сел на прежнее место.

— Да, именно о нём, — без какой-либо откровенной реакции подтвердил гость.

— Я не против. Он твой, — сказал Паша, осторожно, что бы не пораниться,

беря меч правой рукой за лезвие, — владей же им, — и положил на стол ближе

к гостю.

Тот, еле заметно скривившись от боли, причиненной недосказанной фразой,

ждал её окончания. Паша молчал. Он держал бесконечную паузу, глядя в глаза

дьяволу, и видел в них боль. Первый раз в жизни боль другого доставляла

Василькову нечто вроде удовольствия.

— Ну что же ты?

— Хм… — с кривой улыбкой хмыкнул капюшон и, уронив голову, закрыл глаза.

— Я всегда говорил, что люди очень жестоки. Так наслаждаться чужим страданием.

— Теперь ты понял, каково было мне? — сказал Паша, растягивая слова. В

его голосе не было вопроса, скорее утверждение.

— Ты… пыль на ветру. А я князь тьмы! Нехорошо так с князем, — сказал гость

и поднял голову. — Я отомщу.

В его голосе не было угрозы, скорее насмешка.