Возмущение Ислама

Раз ночью, летом, радость той надежды Лелеял я, среди седых руин, И звездные светло дрожали вежды: С тех пор всегда, в толпе или один, В виденье иль во сне, в сиянье света И в темноте ночной, всегда, везде, Мне радостно горит надежда эта, Подобная блистательной звезде, Где б ни был я, она идет со мною, В глухих горах и над морской волною.

16

Моя душа нашла в себе слова, Чтобы связать с собою нежным светом Всех тех, в ком жизнь воистину жива, Кто обменяться мог со мной приветом; И как пылает утренний туман, Дождавшись с солнцем столь желанной встречи, Так в час, когда мой дух был осиян, Мои горели мысли в свете речи: И все, к кому струил я блеск ума, Светлели, и в сердцах редела тьма.

17

И часто думал я, что вижу брата, У многих увлажнялся светлый взор. Когда душа других, огнем объята, В свои мечты вплетала мой узор, Я чувствовал, что речь мою он слышит, Вот тот, и тот, и вот еще другой, Я слышал, грудь взволнованная дышит, И все мы дети матери одной; И точно, — так нам будни представлялись, Мы к скорби от блаженства просыпались.

18

Да, часто, между тем как вечер гас, Близ тех руин, седевших над волнами, Лаон и друг его, в прозрачный час, Менялися высокими словами, А между тем, свистя, шумя вокруг, В пещеры бились бешеные волны; Увы, неверным был тот лживый друг, И ум его, людских обманов полный, Мог ложными сияньями гореть, Мог брату плесть предательскую сеть.

19

И я такой постигнут был тоскою, Что, если б не великий помысл мой, Я ринулся бы к вечному покою, Я слился бы с недумающей тьмой; Без ласковой улыбки, без привета, Быть одному среди людских пустынь. Как тягостна для сердца пытка эта; Но я не позабыл своих святынь, Стараясь разогнать туман печали, Те облака, что мудрость заслоняли.

20

С бессмертными умами, что узор Сиянья оставляют за собою, Моя душа вступила в разговор; И, усладясь беседою такою, Я выковал оружье мощных слов, Чтоб защищать высокие усилья, Броней они для ярких стали снов, Мечты раскрыли искристые крылья, Но юный вестник истины, Лаон, Был не один той правдой осенен.

21

Сестру любил я, с светлыми глазами, Подобными огню полярных звезд; И ни к кому под всеми Небесами Моя мечта не бросила бы мост; Я шел куда-нибудь, но взоры эти Меня всегда к себе назад влекли; И вот когда все было в целом свете Так холодно, — когда друзья ушли, Забыв о всех, о, Цитна, лишь с тобою Сливался я улыбкой и тоскою.

22

Чем ты была в далекие те дни? Ребенком, неземным, совсем невинным; Хоть в помыслах уже зажглись огни, И с этим миром, диким и пустынным, Во внутренний уж ты вступила бой, И иногда лучистый блеск алмаза В твоих глазах туманился слезой, От грезы, от печальных слов рассказа Или от слов, чья страсть и чей привет В их глубине зажгли свой беглый свет.

23

Она была как нежное виденье На этой утомительной Земле, В себе самой тая все побужденья, — Как облачко, что утром, в светлой мгле, Блуждает без следа по бездне синей И, возрастая в нежной красоте, Усладою возникнет над пустыней; Свою мечту стремя к моей мечте, По зыби жизни, в час отдохновенья, Шла эта тень бессмертного виденья.

24

Она была мне как моя же тень, Другое я, но лучше и нежнее; Она зажгла непогасимый день Среди крутых обрывов, где, чернея, Все темное, людское, в цепь сплелось, Где я один во тьме был, — и, покуда Лишиться всех друзей мне не пришлось, Еще не знал я, что такое чудо Взамену той утраты мне дано, Что сердцу с сердцем слиться суждено.

25

Цветок прелестный, выросший на камне, Ребенок, живший лишь двенадцать лет, И раньше дорога она была мне, Теперь же в ней замкнулся целый свет; Товарищ мой единственный, со мною Она охотно шла вперед, туда, Где Океан встречается с Землею, Где в горы бьет вспененная вода И в глушь густых ветвей, в лесные долы, Где аромат и где ручей веселый.

26

Так радостно мы шли, рука с рукой, Я счастлив был прикосновеньем нежным, И все места, в стране моей родной, Я обнимал стремлением безбрежным. Все памятники прошлых славных дней Я озирал сочувствующим взглядом, А Цитна, нежный свет души моей, Была со мною в те мгновенья рядом, И взор ее как будто убеждал, Чтоб я душой тех мест не покидал.

27

Ни днем ни ночью мы не разлучались, Нас только разлучал короткий сон; И если волны моря чуть качались, И воздух был затишьем напоен, У самых волн, в полуденном покое, Она дремала на моих руках, Над нами было Небо голубое, И мысль ее скользила в разных снах, То в грусти, то в лучах душа купалась. И плакала она и улыбалась.

28

И иногда, в своем воздушном сне, "Лаон" она шептала, и, вставая, — Как птичка, в час заката, в тишине Внезапным пеньем воздух наполняя, Летит, — сестра и спутница моя Над морем пела светлый гимн Свободе, Который, полный страсти, создал я, — И, мнилось, все внимало ей в природе; Как нежный дух, в порыве торжества Она роняла звонкие слова.

29

И белые ее мерцали руки Сквозь темную волну ее волос. О, как впивал я сердцем эти звуки! То упованье, что во мне зажглось И выразилось в песне этой стройной, Казалось мне возвышенным, когда Она, смолкая, делалась спокойной, И дух ее скользил туда, туда, Уйдя из глаз глубоких в отдаленье, На крыльях моего, ее виденья.

30

Пред тем как Цитне отдал я его, Рой мыслей в нескончаемой вселенной Я создал из стремленья своего, Чтоб дух людской, в глубоком мраке пленный, Освободить от тягостных цепей, — Подвластными я сделал все предметы Для песни героической моей, Простор морской, и Землю, и планеты, Судьбу и жизнь, и все, что в дивный строй Сливает мир, встающий пред душой.

31

И Цитна поняла порыв могучий, Усиливши, взяла его в себя, Как белизна растущей в небе тучи Вбирает ветер, гул грозы любя; Все помыслы мои, пред тем как светом И музыкой зажглись, горели в ней, Ее лицо сияло мне приветом, И бледностью, серьезностью своей Она со мной безгласно говорила, В моем лице за сном моим следила.

32

В моей душе сильней зажегся пыл От единенья с этой чистотою, В ее уме мой разум мне светил. Не тщетно мы над участью людскою С ней размышляли, — мудрость возросла: О, Цитна, дух и кроткий и могучий! Без страха боли, смерти или зла, Но нежности исполненная жгучей, Она была как ясный детский сон, Но гений был в ребенке заключен!

33

То знанье было новым: возраст старый, С легендой несущественных вещей, Ничто — он разогнать не в силах чары На жизнь души наброшенных цепей, Душа всегда раскрыть стремится крылья, Но старость ледяная холодна, Исполнена насмешки и бессилья, Невольнической жесткости полна, И человек смеется, раб избитый, Над той могилой, где надежды скрыты.

34

Нет, не суровым мир принадлежит, Так Цитна в чутком сне мне возвестила, Не сознавая, чт_о_ за власть лежит В таких словах, какая в этом сила; Пока она в спокойствии спала, Моя душа задумалась тревожно: Над вестниками правды духи зла Владычествуют — как это возможно? И вот, в красноречивом полусне, Она дала ответ желанный мне.

35

Тот нежный облик, женский ум, невинный, В себя совсем не воспринявший яд, Которым так отравлен мир пустынный, Был мой очаг, лелеявший мой взгляд; Увы, родной Земли другие дети, С природной красотой разлучены, Подвластны Злу, в его попали сети, Позорные его лелеют сны, И служат всем его увеселеньям, И дышат, наконец, легко — презреньем.

36

Я чувствовал лишь холодно позор Такой беды; но с Цитной я сдружился, И более широким с этих пор Сочувствием мой разум озарился; Не раз о том скорбели вместе мы, Что половина всей людской пустыни — Орудье вожделений, жертвы тьмы. Невольницы в тюрьме, рабов рабыни: На кладбище убитых юных сил Гиена-страсть хохочет меж могил.

37

В ее лице огонь горел, сверкая, При мысли о позорности такой. И я сказал: "О, Цитна дорогая, Я вижу, ты вступаешь с миром в бой; Пока мужчина с женщиной не встретят Домашний мир, свободны и равны, Взор человека света не заметит; Оковы быть разрушены должны, — Тогда придет восторг освобожденья". И вспыхнул взор у ней от восхищенья.

38

С серьезностью сказала мне она: "Лаон, мне надлежит задача эта, С умов счастливых женщин — злого сна Стряхну я гнет, и, полные привета, Мы, вольные, толпою молодой, Придем к тебе, лучисты будут взгляды. И окружат весь Город Золотой Свободные живые мириады". Она меня за шею обняла И трепетный во мне ответ нашла.

39

Я улыбнулся и хранил молчанье. "Зачем ты улыбаешься, Лаон? — Сказала Цитна. — Пусть мои мечтанья Неопытны, и пусть мой дух смущен, И я бледнеть могу, но, не робея, Коль хочешь, на тиранов я пойду. И было бы гораздо мне труднее В позоре жить, томиться, как в бреду, С местами, сердцу милыми, расстаться И, друг родной, с тобою не видаться.

40

Как сделалась такою я, Лаон? Ты знаешь, как ребенок может смело На мир взглянуть. Ты властью наделен, И на тебя я походить хотела, Чтоб сделаться свободней и добрей; Но там, вдали за темным Океаном, Есть многие как бы с душой моей, Хотя они окованы обманом; Когда они, как я, в твой глянут взор, Они отвергнут смело свой позор.

41

Иль слов я не найду, полна боязни, И холодны пребудут все вокруг? Однажды, помню, присужденный к казни, Невольник спасся тем, что спел он вдруг Ту песню, что судья любил когда-то. Так точно все? услышавши меня, Смягчатся; и, в другом увидев брата, Заплачет каждый; полные огня, Сердца забьются в воле непреклонной, Чтоб этот мир восстал — преображенный!

42

Да, в золотые я дворцы войду, И в хижины, и в душные подвалы, Где женщина живет в больном бреду, И рядом с ней тиран ее усталый; Там музыкой твоих волшебных чар Освобожу тоскующих я пленных, И будет молод тот, кто был так стар; Твой дух, что тайн исполнен сокровенных. Через меня как солнце будет им, И в знанье скорбь развеется как дым.

43

Как человек способен быть свободным, Когда с ним рядом женщина-раба? Кто воздухом упьется благородным. Когда вокруг гниющие гроба? Как могут те, чьи спутники суть твари. Восстать на тех, кто их гнетет весь век? В позорном нескончаемом кошмаре Живет, Обманом скован, человек: Своих сестер позорят их же братья, И женщина — насмешка и проклятье.

44

Да, я еще ребенок, но идти Мне нужно, хоть остаться я желала б. На мой огонь, на жизненном пути. Толпы рабов, забыв стенанья жалоб. Придут из темных тюрем, ощутив. Что с членов их спадает одряхлелость: О да, могуч души моей порыв, Никто мою не поколеблет смелость. На детях правды — светлая печать, Ее увидя, Ложь должна молчать.

45

Еще помедли. Должный день настанет. Уйдешь ты, я с берега взгляну, Как парус твой из отдаленья глянет. Как ты прорежешь синюю волну; И я скажу: вот я одна отныне. А ты над миром зов свой возгласишь, И миллионы, как пески в пустыне, К тебе придут, ты их соединишь, Ты будешь им как свет освобожденья. Ты будешь их восторг и возрожденье.

46

Тогда как лес, что между гор, высок, И вот объят пожаром разъяренным. Настолько, что обширнейший поток Подобен был бы каплям полусонным, — Из наших сочетавшихся умов Возникнет искра, зло сожжет всецело; И Цитна, как ненужный гнет оков, Младенчество свое отбросит смело. Направит в мир людей шаги свои, Как птичка мчится прямо в пасть змеи.

47

"Разлука ждет нас. О, Лаон, могла ли Я думать, что расстанусь я с тобой! О, брат моей души, такой печали Почти не принимает разум мой!" — Рыданья мне сказали, как ей больно. Она, дрожа, прижалася ко мне, И я молчал, и плакал я невольно. Вдруг, точно тот, кто был в глубоком сне, Она со мной объятием сомкнулась И страстно так, и бурно содрогнулась.

48

"Мы встретимся — разлуке есть коней. Для нас придет блаженная минута, Не в нежной ласке двух родных сердец, — В пустой Лазури нет для нас приюта, — И не в могиле встретимся мы, — в ней, Я думаю, мы встретим лишь забвенье; Мы встретимся опять в умах людей, Что скажут нам свое благословенье И свет наш сохранят в своих сердцах, Когда вот это тело будет прах".

49

Я говорить не мог, ее волненье Отхлынуло, смягчилися черты, Вспененный ток прервал свое теченье; При свете звезд сошли мы с высоты, Без слез, без слов домой свой путь свершили, Но оба были бледны, страсть была Внутри, в душе, как вспышки звездной пыли, Чей свет смягчает облачная мгла; И в расставанье, хоть мечтою слиты, Искали друг от друга мы защиты.

Песнь третья

1

Какие мысли в эту ночь во сне Моей сестры возникли, я не знаю; Но тысячи веков приснились мне, И мнилось, я не сплю, я их считаю, В душе поток возник из темноты. Безбрежный хаос буйствовал в тумане. Еще ничьи не ведали мечты Подобных волн, без отдыха, без грани, И я глядел на тот бурун вокруг. То восхищен, то весь исполнен мук.

2

Так два часа промчались, кругом властным Обнявши продолжительнее срок, Чем тот, что мир, в младенчестве прекрасном, Седым и престарелым сделать мог; Когда ж они своей коснулись меры И третий час настал, возникла тень; Приснилось мне, что с Цитной у пещеры Сижу я; нам сияет ясный день, Бриония цветет, струятся воды, И мы вкушаем радости Природы.

3

Мы жили как всегда, но был наш взгляд Сильнее всем, что видел он, прикован; Весь мир оделся в праздничный наряд, Светлее воздух был, и зачарован Казался камень, свежие листы Нежнее, чем им можно, трепетали, — И в лике Цитны ясные черты Так радостно, так сказочно блистали. Что, если раньше я ее любил, Теперь объят я агонией был.

4

За утром полдень, вечер, ночь немая. Взошла луна, и мы за мигом миг Теряли, легкий звон их не считая. Как вдруг в душе нежданный страх возник: Во мгле пещеры, сзади, встали звуки, Отрывистые, вверх пошли по ней. Подавленные крики, стоны муки, Все ближе, все слышнее и слышней. И топот ног толпы неисчислимой Возник в пещере этой нелюдимой.

5

Картина изменилась, и вперед, Вперед, вперед мы в воздухе летели! Я Цитну сжал; кругом был небосвод, Морские волны там внизу блестели. А между тем разъятая Земля Зияла, из расщелин извергались Виденья, и, руками шевеля, За Цитну эти чудища цеплялись. А мы неслись, — и вскоре в страшном сне Действительность являться стала мне.

6

И все еще под властью сновиденья, Старался я порвать мечтаний нить. Чтоб тягостные эти ощущенья С тем, что вокруг, умом соединить; И в свете утра, бледный, бездыханный, Я наконец прогнал свой страшный сон, И вижу вдруг — наш дом, во мгле туманной, Толпой вооруженной окружен; Мечи сверкают в этой мгле тумана, Явились к нам прислужники Тирана.

7

И прежде чем успел я в тот же миг Спросить причину, — слабый, отдаленный, Привлек мое вниманье женский крик, — И тотчас я, на крик тот заглушенный, Схвативши нож, среди толпы пошел, Я слышал, это Цитна закричала! Кругом шумел бурун разгульных зол, Как буря, агония бушевала; Но я прошел к ней, — связана, бледна, Лежала на сырой земле она.

8

И на нее я глянул с изумленьем: Улыбкою у ней был полон взор, И вся она сияла восхищеньем, Как бы надевши праздничный убор; И я подумал, что мучений сила Рассудок у нее сожгла в огне; "Прощай, прощай, — она проговорила, Спокойно обращался ко мне, — На миг лишь возмутилась я тревогой, Вот я тверда — я вестник правды строгой.

9

Способны ль погубить меня рабы? О нет, Лаон, промолви: "До свиданья", Так не смотри; я для моей судьбы Готова и легко пойду в изгнанье; Не страшны мне оковы, я смеясь Носить их буду; зная остальное, Будь без тревоги, ждет победа нас; Пребудем в упованье и в покое, Что б ни было нам послано судьбой. В конце концов сольемся мы с тобой".

10

Ее я слушал, но во мне другая В тот миг была забота: за толпой Следя, как бы рассеянно взирая, И увидав, что жертвою другой Все занялись, что близ нее немного Рабов, я острый нож свой ухватил. И, прежде чем в них вспыхнула тревога, Я трех из тех прислужников убил. Четвертого душил в порыве диком, Своих на бой хотел поднять я криком!

11

Что было после, неизвестно мне: На голову и руку тяжко пали Удары, взор мой вспыхнул как в огне, Я чувств лишился, и меня связали; Очнувшись, увидал я, что меня Несут по крутизне к скале высокой; Равнина, от резни и от огня, Была внизу стозвучной и стоокой, И пламя крыш, взлетая так легко, Над Океаном рдело далеко.

12

Скала кончалась мошною колонной, Изваянной как будто в небесах; Для путников пустыни отдаленной, Среди морей, в исчезнувших веках, Она была как знак земной — в лазури: Над ней лететь едва имеют власть Лишь туча, жадный коршун или бури. Когда ж теням вечерним — время пасть На Океан вершиной вырезною, Она горит высоко над скалою.

13

В пещеру, что была под башней той, Я принесен был; миг свободы снова; Один меня совсем раздел; другой — Сосуд наполнил из пруда гнилого; И факел был одним из них зажжен, И четырьмя я был из тьмы пещеры По лестнице высокой возведен. По ступеням витым, сквозь сумрак серый, Все вверх, пока наш факел в блеске дня Не глянул бледным, тусклым на меня.

14

К вершине башни был подъят я ими: К площадке, где сияла высота; Скрипя, темнели глыбами своими Тяжелые железные врата; Я к ним, увы, прикован был цепями, Въедавшимися в тело, и враги Ушли с площадки, хлопнули вратами. Раздался страшный гул, и вот шаги Умолкли, вместе с этим шумом мрачным, Погаснув, скрылись в воздухе прозрачном.

15

В глубоком Небе был полдневный свет, В глубокой тишине синело море, Мной овладел безбольный краткий бред. И чувствовал себя я на просторе; Я устремлял далеко жадный взор; Как облака, лежали подо мною Равнины, острова, громады гор, И, окружен лесною пеленою, Виднелся город, серый камень скал Вкруг бухты в блеске солнечном сверкал.