Коллекция в бегах

– Надо принести керосиновую лампу, – сказала мама. – Алексей…

– Не надо, – послышалось за калиткой.

Это был еще один гость. Маленький добрый Кощей.

– Можно? – спросил он. – Я на минутку. Ваш сынок мне сильно помогал. Вот его заработок. – И Кощей достал из сумки чудесный кованый подсвечник в виде цветков с листьями. В чашечки цветов уже были вставлены свечи. Мама просто ахнула от восторга. И даже ненадолго онемела.

– Какая прелесть! – наконец-то выдохнула она. – Это нам? Насовсем?

– Бери, бери, – сказал Алешка, – пока не передумали. Вот этот листок я ковал. Он, правда, кривоватый получился…

– Он самый красивый, – сказала мама. Казалось, она готова прижать этот железный подсвечник к груди и оросить его слезами восторга. – Спасибо! У меня нет слов! Садитесь с нами. Как вас зовут?

– Коваль, – сказал Кощей.

Папа вскинул голову и переглянулся с Павликом. Павлик молча кивнул.

– Какое интересное имя, – сказала Паша. Или Глаша. – Иностранное какое-то. Поляческое, что ли? Пан Коваль – это красиво.

– Ну какое там иностранное, – удивился Кощей. – Коваль по-украински кузнец.

Вот тут почему-то Паша с Глашей смутились и засуетились:

– Кушайте, кушайте, пан Ковальский. Мы сейчас свечи включим.

А пан Арбуз так злобно взглянул на них, что у меня побежали по спине мурашки. Колкие такие, холодные.

А папа и Павлик будто ничего не заметили. Зато Алешка усмехнулся над своей чашкой. А губешки и щеки все в шоколаде. Коробка ему, понимаете, нужна.

Пока Алешка усмехался, я принес спички. И подсвечник стал украшением вечернего стола. На свет сразу же слетелись всякие ночные бабочки и всякая мелкая мошкара. Лешка их старательно отгонял, чтобы они не опалили крылышки. И чуть не опрокинул подсвечник.

– Сергей Александрович, – сказал Арбуз Иваныч, доставая какие-то бумажки, – вот посмотрите, счет за материал.

Папа взял этот счет и сильно удивился:

– Это же копейки. За что же такая милость?

– Полковники тоже люди, – заметил Арбуз. – Не волнуйтесь, все законно. Эти материалы давно списаны и уценены. В соответствии с нормативами. Подписывайте, не беспокойтесь.

– Ладно, – сказал папа. – Немного позже. – И он убрал листочек в карман.

Арбузу это не очень понравилось. Но он ничего не возразил. А потом встал и сказал:

– Можно с вами поговорить по делу? В сторонке.

– Отчего же нет? – Папа тоже встал. – Пойдемте на диван. Только садитесь осторожно. Он воет.

Они пошли к дивану. Павлик проводил их настороженным взглядом. А потом стал занимать гостей веселым разговором.

Диван довольно гостеприимно отнесся к посетителям. Поворчал немного и затих. Наверное, к разговору прислушивался. Но вдруг услышал что-то такое, что взревел укушенным медведем. Это встали, вернее, разом вскочили папа и Арбуз.

– Все, – довольно спокойно сказал папа, – поговорили. И завтра же утром чтобы ничего этого, – он указал на доски, – здесь не было.

– Как знаете, – с затаенной злобой сказал Арбуз. – И кто из нас пожалеет – еще неизвестно.

Тут папа приостановился.

– Вы пытались дать мне взятку – я стерпел. Теперь вы мне угрожаете – этого я стерпеть не могу. Вон отсюда! Вместе со своей командой.

– А мы не ихняя команда! – заверещали хохлатки. – Мы сами по себе.

Но они быстренько покидали в сумки остатки пирожков и вместе с Арбузом исчезли за калиткой в темноте летней ночи.

– Где-то я его видел, – вдруг сказал Кощей. – И этих теток тоже.

– На станции, – хихикнул Алешка. – Они там пирожками торгуют.

– Ты не прав, – покачал головой Кощей. – Тут другая заморочка.

– Коваль? – спросил его папа. – Проходили по делу о хищении картин у писателя Красникова? Занимались маскировкой?

– Так точно, гражданин полковник. Сдается мне…

– Подождите, – сказал папа. – Тут есть две пары юных ушей. Отойдем в сторонку.

Они, конечно, в сторонку отошли, но и две пары юных ушей развернулись им вслед, как радиолокаторы. Однако уловить удалось немного. Обрывки какие-то: «Кликуха у него – Ванятка… У Леонарда на подхвате… Наводчицы…»

По Алешкиным глазам я понял его желание: «С этого места – поподробнее, пожалуйста». Но желание не было высказано, а значит, и не было исполнено.

Папа стал собираться в Москву. А Павлик собираться не стал. Они о чем-то еще пошептались, и папа уехал, а Павлик ушел.

– К невесте пошел, – сказал ему вслед Алешка. – Соскучился по июльской девушке.

Мама хотела дать ему подзатыльник, но передумала. И сказала:

– Раз уж все нас покинули, давайте еще чайку попьем. У Алешки полные карманы конфет. Только я комаров боюсь. У меня на них лимит кончается.

Про этот лимит – смешная семейная легенда. Алешка как-то прочитал страшную историю, как некоторые дикие люди привязывают в лесу какого-нибудь провинившегося человека к дереву, и тучи комаров выпивают из него всю кровь. Мама очень не любит комаров, она сразу же вспомнила свое детство и раннюю молодость, и всех комаров тех лет, которые пили ее кровь. И она решила, что ее не так уж много у нее осталось. Лимит на комариные укусы близится к концу. Я все-таки думаю, что она шутит. Иначе она бы очень любила лягушек – ведь они питаются комарами. Но лягушек, как и мышей, мама тоже не очень любит.

Алешка сломил веточку и пообещал, что будет отгонять от мамы комаров. И размахался так, что чуть не зацепил ее по носу.

– Нет, – вздохнула мама, – лучше все-таки комары.

– Кенгуру бы завести, – задумчиво сказал Алешка.

– Это еще зачем? – всерьез испугалась мама. Она, оказывается, кенгуру тоже боится.

– Как зачем? Будет тут прыгать, комаров ловить. Или лучше стадо лягушек.

– Пошли лучше спать, – сказала мама. – Без лягушек и без кенгуру. Убирайте со стола.

– Давай, Дим, убирай со стола, а я буду тебя от комаров отмахивать.

Ну да, кенгуру-то у нас нет. И стада лягушек тоже. Пока что…

Дома мама опять вовсю любовалась ажурным подсвечником. А Лешка вовсю хвалился, какой он выковал кривой листочек. А потом вдруг заспешил наверх, спать. Как-то подозрительно.

– Ложись, мам, – заботливо сказал он. – И свечки выключай.

– Жалко, – вздохнула мама. – Такая прелесть. Особенно вот этот листочек.

Кривой, конечно.

Глава IX

Он добрый, но глупый

Больше всех расстроилась мама. Она поняла, что ее мечта о комнате на втором этаже принимает все более туманные и расплывчатые очертания. И она, конечно, огорчилась, что любезный Иван Иваныч, который выпил в ее гостеприимном сарае цистерны две чая, оказался жалким аферистом. А симпатичные и веселые хохлатки – его сообщницами.

– Леш, – спросила мама на следующее утро, – как ты думаешь, зачем они с нами подружились со своими пирожками и «уишнями» в банках?

Лешка промолчал. То ли маму не хотел тревожить, то ли сам еще не знал, то ли… не хотел спугнуть хохлаток.

– Леш, – продолжила мама, – а кто из них тетушка Марта?

– Никто, – сказал Алешка. – Еще не хватало. – Он незаметно подмигнул мне.

Я его подмигивание понял так: не удивляйся, не делай большие глаза, тетушка Марта не все должна знать.

– Леш, – опять спросила мама, – а вот эти пирожки, которые они приносили… они съедобные, как ты думаешь?

Мама у нас очень красивая, но очень наивная. И забывчивая.

– Не отравлены, не бойся, – успокоил ее Алешка. – А вообще, они мне нравятся. Мне их даже жалко.

– Пирожки?

– Хохлатки. Они, мам, добрые. Это, мам, их Арбуз Иваныч с толку сбивает. – И без всякого перехода: – А можно мы к Кощею сходим? Чего-нибудь еще скуем. Фигню какую-нибудь. Вроде аленького цветочка. Подарим его тебе на 8 Марта. Ты будешь счастлива.

– Ну если так, если ты не врешь, то идите. Но к обеду чтоб были дома.

Я не стал ничего спрашивать у Алешки. Он так решительно шагал в сторону кузни, что даже показался мне полководцем давних лет. Прямо так: на груди бинокль и два ордена, на правом боку маузер в деревянной кобуре, на левом – шашка. И руками отмахивает, как солдат в строю.

Спроси его сейчас: «Лех, а Лех…», он тут же отрубит:

– Отставить! Разговорчики в строю! Левой, левой, раз-два-три!

Оставалось только ждать развития событий и постараться понять, в какую сторону они развиваются.

…Кощея мы застали за работой. Он вызванивал на наковальне что-то вроде залихватской сабли. Не иначе Алешке к его маузеру, орденам и биноклю.

В кузне было очень романтично – пылал горн, рдело в нем изогнутое лезвие, стоял у наковальни голый по пояс, но в кожаном фартуке и с ленточкой на голове жилистый коваль по кличке Кощей. Сыпались под молотком праздничным салютом алые искры.

И вовсе не романтично висел над горном закопченный котелок. В нем что-то булькало и из него чем-то вкусно пахло. Вармишелью с мармаладом.

Кощей выдернул из-за уха припасенную папироску, прикурил ее от раскаленного клинка и сунул саблю в бочку с водой, там все забурлило и зашипело, вытащил ее и бросил в угол, где навалом лежали всякие готовые изделия.

Потом он снял с крюка котелок и поставил его на дубовую колоду, положил рядом три ложки и три куска черного хлеба.

– В самое время пришли, – похвалил он нас, – завтракать будем. Хлебайте, хлопцы.

И что вы думаете? Мы стали стесняться: ах, спасибо, мы уже дома откушали, да вам самому мало? Как же! Навалились на похлебку, будто тетушка Марта нас уже три дня не кормила. А похлебка еще та была! В ней даже разварились какие-то травки с каким-то ароматом. Точно – этот Кощей не только кузнец, но еще и колдун.

Скоро в пустом котелке впустую звенели пустые ложки.

– Спасибо, – сказал Алешка с некоторым разочарованием в голосе, – было очень вкусно. – И он, наверное, хотел добавить, что было очень мало.

– Отработаешь, – сказал Кощей. – Бери малый молот. Фартук накинь. А ты поддуй маленько. – Это он мне сказал.

Я взялся за гладкую ручку мехов и стал качать. Почти сразу в горне заалело. Кощей положил туда кусок металла. Алешка тем временем исчез под фартуком – он был ему до пят – и держал в руках приличную кувалду.

Вскоре кусок металла раскалился добела. Кощей выхватил его длинными клещами, положил на наковальню и взял в руку небольшой молоток.

Вот тут и началось самое интересное. Оказывается, в нормальной кузне работают двое: кузнец – тонкий мастер и молотобоец. И вот когда нужно сделать грубую поковку, кузнец своим небольшим молотком показывает молотобойцу, куда и как сильно лупить кувалдой.

И пошла звонкая работа. Кощей сначала постукивает молотком по наковальне, а потом ударяет им в заготовку – указывает, куда бить. Алешка тут же ахает в это место малым молотом. И пошел перезвон – тонкие удары, дробные, гулкий удар – прямо музыка. Словно колокола в церкви звонят. Только с искрами.

И у меня на глазах бесформенный кусок металла превращался в тонкую пластинку. Затем Кощей резко кладет свой молоток набок – это сигнал Алешке: прекратили бой. И пластина отправляется в горн.

– Качай, – кивает мне Кощей.

Пластина краснеет, желтеет, белеет. И снова – на наковальню. Даже жалко ее немного.

Теперь работа другая пошла. В руке Кощея – рубило, такой молоток с острым концом. Он его ставит на пластину, Алешка бьет молотом. И постепенно эта бесформенная пластинка вся превращается в узорные завитки. И прямо у меня на глазах становится старинной дверной петлей-накладкой. Кощей берет третий молоток с острым круглым кончиком, и они с Алешкой пробивают в ней дырки для гвоздей. Колдовство какое-то!

Петля готова. Кощей бросает ее не в бочку с водой, а в ведро с машинным маслом. Оно закипает как на сковороде. И когда Кощей достает петлю из ведра, она оказывается покрытой красивым темно-синим воронением.

– Вот так вот! – Кощей из-за другого уха вытаскивает другую папироску. – Заказ готов.

– А вот эта сабля, – спросил Алешка, отдыхиваясь и стягивая с себя тяжелый фартук, – она кому? Джигиту?

– Какая сабля?

– Да вот эта, которая в бочке мокнет.

– Какая сабля, Левонтий? – Кощей легонько улыбнулся. – Это коса. Дачник один попросил. У него электрическая есть, да ему, вишь, настоящая нужна. Люблю, говорит, помахать на рассвете. Да, Левон-тий, вспомнил я этих теток. Которые под хохлушек косят. Вы от них держитесь подальше. Аферистки.

– Вот еще! – подначил его Алешка. – Они нас пирожками кормят.