С мутным здоровым взглядом.

Яся сидела на полу и нагло зевала, заткнув уши. Радикал свирепо косился на непочтительную девчонку, раздувал ноздри и плевался ядовитой слюной, аки идолище поганое: Сталинским соком березовый сокол Орошает лучами прецедент на траве…

Тут лысая Шура вернулась из психоделических странствий, слабо махнула рукой в сторону идолища и неожиданно внятно произнесла:

- УБРАТЬ ПРЕЦЕДЕНТ.

Яся захлопала в ладоши. Идолище подавилось остатком текста и окрасилось багрянцем.

- Я вижу, здесь собрались люди, не способные по достоинству оценить…

- Высокое искусство! - подсказала Яся.

Писатель Рахманинов с золотыми зубами, выпивавший на заднем ряду, бурно захохотал.

- ДА, ВЫСОКОЕ ИСКУССТВО! - пророкотал радикал, и Никите показалось, что сейчас идолище бросится на его девочку и проглотит.

- Но несмотря на нападки бездуховных обывателей, - писатель Рахманинов упал и продолжал смеяться уже на полу, - я верю, что в этом зале скрываются и мои единомышленники. - Все подозрительно посмотрели друг на друга. - Я призываю вас, люди доброй воли и неспокойной гражданской совести! - Рахманинов тихо скулил, вгрызаясь в ножку стула - Вступайте в наше Святое Опричное Братство! - Идолище замолчало, выкинуло вперед пухлую длань и изобразило на лице священный экстаз.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. Публика, доведенная Святым Опричником до состояния глубокого катарсиса, обернулась, ожидая увидеть на пороге как минимум воскресшего Гитлера.

Но на пороге, монотонно покачиваясь, стоял снежный человек в косухе. Косуха была снежному человеку мала: рукава заканчивались чуть ниже локтей. Волосы росли повсеместно. В руке йети сжимал наполненный до краев стакан водки. Водка кощунственно разливалась на пол.

- Призрак русского радикализма! - восторженно выдохнула Яська. Призрак обвел почтенное собрание мутным взором, сделал резкий вираж, уронил вешалку и вышел вон. Писатель Рахманинов на четвереньках двинулся следом.

Почему-то на сцене оказалась объемная престарелая поэтесса в газовом шарфике. Кто и зачем позвал это чудо на «радикальный» фестиваль было непонятно. Газовая принцесса возвела очи долу и затянула томную песнь:

- Я боюсь собак, я боюсь кошек, я боюсь мышей, я боюсь тараканов…

На последнем ряду разгоралась тихая истерика. Панк Плакса сдавленно всхлипнул, уткнувшись в коленки.

- Я боюсь дышать, я боюсь говорить, я боюсь спать, я боюсь думать…

- Оно и видно! - прокомментировал Рахманинов, стоявший на пороге с изъятым у призрака стаканом водки.

- Я боюсь своего отражения в зеркале… - Тут засмеялась даже инопланетная Шура.

- Я боюсь, что меня изнасилуют…

- Не бойся, тебе это не грозит! - хором закричали Рахманинов с Яськой.

- Я боюсь, что меня изнасилуют Ленин и Сталин! - веско резюмировала поэтесса и приготовилась читать еще.

Яська пулей вылетела на улицу.

- Помнишь, в «Бесах»? Там собирается омерзительная тусовка революционных недотыкомок? И один какой-то сидит и ногти себе стрижет? Вся башка в сале, весь стол - в ногтях, а он сидит и гундосит про народное благо? - у Яси был гротескный взгляд на мир, и все, что она читала, видела и слышала, трансформировалось в ее сознании до неузнаваемости. - Так вот, те уроды были гораздо приятнее нынешних! От тех просто тошнит! А от этих хочется БЛЕВАТЬ! БЛЕВАТЬ! БЛЕВАТЬ! И ЕЩЕ РАЗ БЛЕВАТЬ!

Яся была в ярости. Никита стал опасаться скандала:

- Пойдем отсюда!

- Ну уж нет! Я им прочитаю свое МАЛЕНЬКОЕ ЛИРИЧЕСКОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ!

Яся сжала кулаки и протаранила взглядом ни в чем не повинного поэта Андрея Родионова, который по-прежнему высокомерно спал на асфальте. К распростертому телу поэта стекалась мутная вода. Лицо поэта кто-то заботливо накрыл газетой «Лимонка», по которой надсадно стучал дождь.

Ясю вызвали выступать последней. Никита приготовился к худшему.

- Вы думаете, достаточно вставить в бездарный словарный понос волшебное слово «ХУЙ» - и текст тут же превратится в шедевр авангардного искусства? Что рты разинули? Это не стихи. Это я с вами разговариваю, радикальные, так сказать, ПРЕЦЕДЕНТЫ, - начала Яся, глубоко затягиваясь сигаретой.

- Здесь не курят, - испуганно шепнул заслуженный литературный гей, но это было бесполезно.

Яся стремительно набирала обороты. В зале стояла гробовая тишина.

- Короче, УБРАТЬ ПРЕЦЕДЕНТЫ! О них и говорить не стоит! Теперь я скажу пару слов тем, кто на самом деле пытается писать стихи. Мир уже тысячу раз изменился! А вы продолжаете играть на гуслях и петь, подражая Гомеру! Ваш язык был адекватен окружающему миру два столетия назад! Сейчас двадцать первый век! Каждая эпоха требует своих слов! Надо говорить с миром на том языке, который он понимает! Наш дивный новый мир понимает только язык жестокости и насилия! Язык прямого разрушительного действия! ДЕЙСВТИЯ, а не слов! Вы слышите меня, современные литераторы?! Слова больше не нужны! Самое гениальное на сегодняшний день произведение Нового Искусства было явлено миру 11 сентября 2001 года! Кто рискнет повторить?!

Яся перевела дух. Народ безмолвствовал.

- Ну, ладно, чего испугались? Напоследок я все-таки прочитаю вам маленькое лирическое стихотворение.

Публика облегченно завозилась. Писатель Рахманинов залпом допил водку.

- Мой знакомый панк Череп забавляется изготовлением кустарной взрывчатки. У него неплохо получается. Недавно он подарил мне небольшую бомбу. Она вон там, в моей желтой сумке.

Престарелый литературный гей отпрыгнул от Яськиной сумки с прытью молодой пантеры. Яся посмотрела на часы.

- У тех, кто не желает знакомиться с Новым Искусством, есть полминуты, чтобы покинуть зал. Время пошло…

И тут случилось непредвиденное.

- Я знала, что они придурки, но что настолько… - оправдывалась потом виновница скандала.

В зале началась паника. Все разом вскочили. У выхода моментально возникла давка. Пугливая поэтесса, держась за сердце, медленно сползала со стула. Бывший муж виртуальной Шуры метался перед сценой, взывая к Ясе:

- Умоляю тебя! Я еще слишком молод! Я еще не успел прославиться! Остановись!

Несколько панков с последнего ряда, вскарабкавшись друг другу на плечи, пытались добраться до окна, находившегося под потолком. Рядом стоял писатель Рахманинов и цинично напевал: «No future». Он единственный был спокоен. Брюхатый член Святого Опричного Братства зачем-то бросился к Яське и стал заламывать ей руки. Видимо, хотел сдать террористку властям. За что немедленно был бит Никитой и подоспевшим Рахманиновым.

Коллективную истерику прекратил маститый литературный критик Курочкин. Подойдя к растерянной Ясе, застывшей посреди сцены, он пожал ей руку и громогласно объявил:

- Поздравляю! Ваше выступление было единственным по-настоящему радикальным и авангардным за весь вечер! Оно БУКВАЛЬНО имело эффект разорвавшейся бомбы!

Поэты прислушались к мнению критика и спасаться бегством прекратили. Правда, Ясю после этого скандала предали анафеме и больше никуда не приглашали. Литературная карьера арт-террористки закончилась, едва начавшись.

После презентации несколько существ из радикального бестиария потащились вместе с Яськой пить портвейн на Патриаршие пруды. Никита сидел на скамейке и периодически терял сознание. Кулаки Святого Опричника сделали свое дело. Легкое сотрясение мозга и глоток «Трех топоров» погрузили Никиту в состояние, близкое к нирване. Поэтому утром он смог вспомнить только три эпизода.

Эпизод первый. Рахманинов говорит Ясе:

- Ты еще молодая и безмозглая. Вот родишь ребенка и перебесишься. Вся революция из головы вылетит.

Яся, только что набравшая полный рот портвейна и ненавидящая слово «перебесишься», фыркает. Рахманинов вытирается рукавом. Неустановленные зрители рукоплещут.

Эпизод второй: мимо ведут под уздцы белую лошадь. Рахманинов, бандитски оскалившись, отталкивает от животного перепуганную воспитанницу конно-спортивной школы. Сует девочке стакан и подсаживает Ясю в седло. В темноте Яся торжественно скачет вокруг Патриарших на бледном коне. Малолетняя хозяйка лошади стремительно пьянеет и засыпает рядом с Никитой.

Эпизод третий: крепкие плечи писателя Рахманинова, неуправляемый асфальт, постоянно меняющий положение, и жаркий Яськин шепот в ухо:

- Соберись! Впереди менты! Иди своими ногами!

Кажется, с Рахманиновым она ему тоже изменяла.

17

Однажды на улице, недалеко от метро Китай-город, кто-то нежно взял Никиту за локоть.

- Звезда моя! Я так и знала, что когда-нибудь мы с тобой встретимся! - защебетала матушка, извиваясь всем телом и прижимаясь к Никите. - Ой, у тебя взгляд закоренелого натурала! У меня никакой надежды? Нет? Ну, ладно, пойдем тогда выпьем кофе, расскажу тебе одну страшную историю!

Никита подумал, что в этом может быть как-то замешана Яська, и позволил затащить себя в кафе. Но история, конечно, касалась самой матушки, которую, как выяснилось, звали Гриша.

- Да не бойся ты, я тебя не съем! Просто поговорить! Я слабая женщина и ужасно напугана! А ты сильный мужчина - должен меня успокоить и дать совет! - Гриша ерзал на стуле и по привычке стрелял глазами направо и налево.

Стрельба, впрочем, ничуть не мешала рассказу. Правда, Гриша был человек увлекающийся, и поэтому пока он добрался до самой истории, Никита невольно узнал тысячу и одну подробность его интимной жизни.

- Сегодня утром, перед тем, как все это случилось, я в церковь ходила, там у меня любовник дьячком служит. Ну, значит, полюбились мы с ним…

- Прямо в церкви?

- В подсобке, - скромно потупилась Гриша. - Ты только не рассказывай никому, батюшка мой к духовным особам сильно ревнует, однажды чуть не прирезал меня, когда с одним алтарником застукал. Если я с кем-нибудь светским - ничего, сквозь пальцы смотрит, говорит, это не измена, а так, мелкий блуд, и тут же грех отпускает…

Никита попытался убежать, но матушка вцепилась в него мертвой хваткой и усадила обратно.

- Ну, не сердись, зайка, сейчас я тебе самое главное расскажу. Есть такой сайтик один, где мы… - матушка многозначительно повела накрашенными глазами, - где мы оставляем объявления, когда хотим познакомиться. Недавно я туда написала, разрекламировала себя во все щели, телефончик оставила. И вот вчера звонит мне приятный мужской голос. Прочитал, говорит, ваше объявление, хочу встретиться, буду ждать там-то и там-то на желтой десятке. Я, разумеется, согласилась. Сделала себя красивой и пошла. Смотрю, стоит желтая десятка, а в ней - двое. Ну, думаю, чем больше - тем лучше, и села в машину. А они, хлоп, на кнопочку нажали, и все двери заперли. А сами - быки такие накаченные, и вид у них совсем не предвещает ласки. Я испугалась, говорю: «Насиловать будете?» А они так вежливо мне отвечают: «У нас, Григорий Александрович (я опупела, меня так никто никогда не называл!), на самом деле, есть к вам предложение, но оно отнюдь не сексуального характера. И суют мне в нос какие-то корочки. Я прочитала, и у меня глаза вывалились от страха. Там написано „Федеральная служба безопасности“!

Никита, до этого слушавший в полуха, заинтересовался. Матушка, оглянувшись, перегнулась через столик и жарко зашептала:

- И началась такая ебля с пляской! Они говорят, вы, мол, Григорий Александрович, имеете обширные связи, знакомства во всех слоях общества, разные люди через вас проходят… так и сказали, что через меня проходят ! Бесстыжие хари!

Так вот, говорят быки, мы хотим, чтобы вы нам сообщали о всяких депутатах, членах правительства, бизнесменах, звездах шоу-бизнеса, буде таковые на вашем пути попадутся… А что, спрашиваю, сообщать-то, я же девушка легкомысленная, хорошо, если имя успею спросить, а так и имени не знаю, не то что государственных тайн? Они ржут и отвечают: «Государственные тайны мы сами знаем, от вас нам нужна совсем простая информация: кто из известных людей…» Тут они замялись, видимо, слово подбирали корректное, ну, чтобы не пидорами называть, а потом родили: «…принадлежит к сексуальным меньшинствам!»

- И как, ты согласился… согласилась? - Никита запутался в окончаниях и залился краской. Матушка погладила его по руке и одобряюще улыбнулась.

- Я дурочку включила. Не знаю никого, говорю, я девочка дешевая, на панели работаю, а какой депутат на панель пойдет… а они не отстают. Полчаса меня пытали. Я уж себя всю с ног до головы помоями облила, грязью обмазала, а они все не отстают, у нас, говорят, о тебе совсем другие данные… Я к Аполлону посоветовала обратиться. Пускай эту истеричку два федеральных быка посношают, посмотрю я на нее после этого, как она будет свою толстую морду в гримасу английской королевы складывать! Только так и отвязалась! Больше не буду в объявлениях свои телефоны оставлять!

- Ты думаешь, они твой телефон в объявлении нашли? - спросил Никита наивную матушку.

Гриша поперхнулся и с ужасом воззрился на него. Никита понял, что вместо того чтобы утешить, перепугал «слабую женщину» окончательно, и попытался отшутиться:

- Может, ты им сам оставлял когда-нибудь, ты ведь даже имен не помнишь, а они маскируются хорошо, такая у них профессия…

- Нет! - матушка чуть не плакала. - Я эти гнусные рожи никогда не забуду! Я их точно первый раз в жизни видела!

Потом Гриша справился с собой и решительно заявил:

- Все! Бал окончен! И пока тыква не превратилась в тампон, Золушка сваливает, теряя туфли! Буду делать загранпаспорт, у меня в Норвегии - давняя любовь в гостинице ночным портье работает. Поедем вместе?! Политическое убежище получим, как гонимые представители меньшинств? А?

Никита вежливо отказался.

18

Катастрофа случилась, как всегда, неожиданно. Это были рядовых восхитительных смешных три дня с Яськой. Когда она (редкий случай) отключила мобильник и не порывалась никуда уйти.

Каждый вечер они шли гулять. Курили траву в парке, на глазах у флегматичных мамаш, выгуливающих коляски, и целеустремленных конькобежцев, что озабоченно бороздили замерзший пруд, как будто потеряли там какую-то важную вещь.

Белый фонарь выхватывал из зимней метели развеселую Яську в съехавшем набок берете, говорившую Никите:

- Не кашляй мне в шарф, а то я упаду!

Следующий фонарь был желтым. Он показывал Ясю-охотницу, бегущую за ленивой вороной с криком:

- Товарищ птица! Отчего же вам на юг не летится?

Ворона делала два шага в сторону и напыщенно молчала, как «досточтимый сэр в Палате лордов». И Яська радостно отвечала за нее:

- Оттого, что отрастила большие ягодицы!

Третий фонарь не работал. Силуэт Яськи загадочно рассказывал:

- На горе стоял монастырь. В монастыре жили мцыри. Одна мцырь сбежала… Смотри, вон крадется беглая мцырь!

Из темноты к ним приближался черный человек в инквизиторском капюшоне:

- Не подскажете, где здесь гостиница «Шахтер»? - спрашивал беглец.

Яська хохотала:

- Мцырь! Мы - что, похожи на шахтеров?!

Человек в капюшоне испуганно пятился, а Яся говорила:

- Это еще ничего. Однажды Света Бегемот и Вова Грязные Носки, который на курс младше учился (помнишь?), с дикого похмелья стояли на улице, соображая, куда пойти лечиться. Нормальные русские люди. А к ним подошла какая-то тетка и вежливо спросила: «Простите, а вы китайцы?»

Дальше они шли по переходу метро, похожему на космический корабль, и Яся восхищенно кричала:

- Лови лилипутов! Метро - как Солярис!

В том же переходе Никита падал в обморок, и Яся сидела на кафельном полу, держа его голову на коленях. Кто-то машинально бросил в упавшую рядом Никитину кепку жеваный червонец, над которым они долго смеялись.

Ночью они сидели у Никиты на кухне и взахлеб пересказывали друг другу какие-то фильмы. А потом Яся уехала. И с Никитой случилось невозможное. То, о чем хотелось кричать на весь мир. И о чем совершенно некому было рассказать.

19

- Это невозможно, невозможно, невозможно, - говорил Никита своему отражению в ночном окне.

- Но это произошло, - отвечало отражение.

- Это самое страшное, что могло со мной случиться, - говорил Никита.

- И это случилось, - констатировало отражение.

Тщательно склеенная новая жизнь внезапно разлетелась в пух и прах. Мыслей не было. Было то самое чувство космической пустоты, от которого внутри все завывало и проваливалось в тартарары. От которого он проснулся на диване у глупенькой Анечки, инстинктивно ощутив, что Яська ушла.

Если однажды кто-то разбивает твое одиночество, ты уже никогда не сможешь научиться ему снова. Это как попытки бросить курить: рано или поздно все равно берешь сигарету.

Это как самый сильный и коварный наркотик: достаточно одного раза, чтобы пропасть на всю жизнь.

Не помогает даже ясное осознание того, что человека, однажды пробившегося к тебе, больше нет. Он изменился до неузнаваемости. И теперь больше никогда не сумеет сотворить с тобой это злое волшебство. Даже если захочет. Да он, кстати, и не хочет совсем.

А никто другой, разумеется, тоже не сможет.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Но тоска остается с тобой.

Это невозможно, невозможно, невозможно.

И это произошло.

Иногда хочется закричать: «Лучше бы тебя не было никогда!».

Но ты знаешь, что это немудро.

И твердишь, как молитву, как заклятье, как мантру: «Хорошо, что ты есть. Хорошо, что это произошло. Спасибо, что убила меня, спасибо, спасибо, спасибо!”

ЛУЧШЕ БЫ ТЕБЯ НЕ БЫЛО НИКОГДА!

Лучше бы он пошел тогда на пару по археологии. А не сидел на подоконнике, читая Ницше. Да, вот кто во всем виноват! Заратустра!

Тогда бы смешная девчонка с зелеными волосами и в длинном черном пальто стрельнула бы зажигалку у кого-нибудь другого. А потом, может, в тот же день, познакомилась бы с космонавтом, королем Туниса, чемпионом мира по сноуборду, испанским летчиком, японским шпионом… Да с кем угодно! Приключения всегда сыпались на нее, как из рога изобилия. Познакомилась бы и махнула куда подальше от скучного универа, где зимой было холодно даже в верхней одежде и в ручках замерзала паста.

И никогда бы не врезалась на полном ходу в жизнь и судьбу улыбчивого студента Никиты, который часто падал в обморок.

Но это произошло.

Девочка появилась из-за поворота, и Никита вздрогнул. Это было узнавание с первого взгляда. Не любовь, как пишут в романах. Просто ее лицо, никогда не виденное раньше, было ему уже знакомо. Да так, как может быть знакомо только лицо родного человека, в которое ты смотрел всю жизнь.

Девочка улыбалась Никите. Тоже как доброму знакомому. И шла прямо на него.

Между прочим, на соседнем подоконнике сидел потасканный ветеран филфака по прозвищу Тыква, учившийся в универе уже двенадцатый год и умевший три минуты говорить, используя исключительно ненормативную лексику, причем ни разу не повторяясь. И ты вполне могла бы у него попросить зажигалку, но тебя понесло именно ко мне.

А потом ты бодро отправилась курить в мужской туалет, потому что это была первая неделя первого курса, и ты еще не выучила, куда ходят на перекур приличные девочки.

А вернувшись, вместо зажигалки, вылила на Никиту целый ушат восклицательных знаков и невероятных историй про Лию Ахеджакову, «с которой тоже всегда случается все плохое».

- Однажды она на репетиции упала в оркестровую яму и сломала ногу! Спектакль остановился! Все ждали, пока с Ахеджаковой снимут гипс! И вот нога срослась, и Ахеджакова побежала скорее на репетицию! И так торопилась, что поскользнулась и сломала вторую ногу! Ты представляешь! И все опять ждут! Наконец, оклемалась. Режиссер за ней свою машину прислал, чтобы она снова никуда не свалилась, и все хорошо вроде бы, репетиция начинается, актеры монологи произносят, и вдруг одна декорация ломается и летит вниз! И все успели разбежаться! Кроме Ахеджаковой! Декорацию поднимают, и режиссер, заранее в истерике, спрашивает: «Ну, что, Лия, какую ногу ты на этот раз сломала?!» А она из-под декорации жалобно пищит: «Руку!»

Все это, как выяснилось через полчаса, говорилось к тому, что зажигалка, которую девочка взяла у Никиты, взорвалась у нее в руках. За что девочке было ужасно стыдно. Никита смеялся и не замечал аварийные сигналы датчиков: «Внимание! Разгерметизация!»

А одиночество уже дало течь. Одиночество уже было разрушено. И девочка, которую звали Яся, «потому что родители ждали мальчика и девять месяцев общались с Ярославом», незаметно для себя, а тем более для Никиты, уже вливала в его кровь самый сильный и коварный наркотик. Без которого он больше не сможет жить.

Это невозможно, невозможно, невозможно.

И это произошло.

И тут пришла эсэмэска, от которой ему захотелось кричать еще громче. Уехавшая Яська писала из поезда недозволенные убийственные слова: «Мальчик мой! Я хочу к тебе! Пошли они все! Я сижу и плачу! Я всегда хотела только к тебе!»

Дальше шло совсем нецензурное.

Нежные слова, которыми они когда-то называли друг друга.

Слова, стертые из памяти.

Мгновенно стертые в порошок годы выживания в мире без нее.

Это невозможно, невозможно, невозможно.

И это произошло.

А под утро Яся позвонила сама и, захлебываясь слезами, сказала:

- Не звони мне больше никогда! И не ищи меня! И не пытайся меня увидеть! Так будет лучше для всех! ПОТОМУ ЧТО ЭТО НЕВОЗМОЖНО! НЕВОЗМОЖНО!! НЕВОЗМОЖНО!!!

- Не плачь, Яся.

- Потому что я тоже тебя ЛЮБЛЮ!

- Не плачь.

- Ты обещаешь не звонить?

- Обещаю. Только не плачь.

И он сдержал обещание. И больше не звонил. И не пытался узнать про нее. Но постоянно ждал, что они случайно встретятся. Где-нибудь в переходе метро. На вокзале. На дне Средиземного моря. В кратере Везувия. В поселке Дудки. В любой угодной судьбе точке земного шара.

Он не пытался узнать. И не знал. А вот Рощин знал. И Аля знала. Но все молчали. И никто никогда. Не сказал Никите. Что Яся тогда жила с каким-то врачом, чье имя история не сохранила. И что у врача в холодильнике было много лекарств. И что у врача в ту ночь было дежурство. И что Яся была одна. И что, разговаривая с Никитой в «последний раз», она запивала шампанским пачку феназепама, пригоршню тозепама и две упаковки реланиума - «чтобы заснуть». И что потом она уснула. И что она спит до сих пор.

20

Рощин сказал: «Признайся, ты ведь не Россию ищешь, ты пытаешься от себя уехать. От тех дыр, которые в тебе оставила эта девчонка с разноцветными волосами».

Девушка в метро сказала подруге: «Это не секс. Это молитва. Мы ее творим нашими телами. Древний ритуал какой-то, экстатическое таинство. Это не оргазм, понимаешь, а он-лайн контакт с Богом. Я в эти минуты готова буквально умереть от восторга, и муж держит меня и зовет: «Вернись!..» Ой, посмотри, у меня тушь не размазалась?»

Мальчик в поезде сказал своей пьяноватой маме: «Опять я не доглядел, да? Подцепила кого-то в вагон-ресторане, да? Ой, беда с тобой, непутевая! Давай спи, не то завтра башка трещать будет! Думаешь, кавалеры твои тебе похмелиться принесут? Жди больше! Только я у тебя есть, заруби на носу, только я!»

Торговка помидорами сказала: «Хозяйки! Хозяйки подходят ко мне за рецептом семейного счастья. Дешевые помидоры из Молдовы! А всякие там бесхозные и беспутные мимо идут, им мои помидоры не нужны! Хозяйки! Хозяйки! Вот тупые! Безмозглые! Сайры отмороженные! Не хотят покупать помидоры! Не будет вам счастья! Нет, не будет!»

Отец Борис, открывший детский приют в уральском городке Верещагине сказал: «Только не спрашивайте, сколько у нас ребятишек! Тут целая китайская народная республика! Я давно со счету сбился. Знаю, что пятерых сам заделал, пятерых усыновил, а дальше - уже затрудняюсь. Я человек простой, у меня с кулькуляциями плохо! Но любви-то на всех хватит!»

21

Как всегда, все произошло случайно. Начался дождь. Никита спрятался под козырьком подъезда какой-то элитной высотки. Железная дверь у него за спиной тоненько запищала и попыталась открыться, но на полпути лишилась сил и поехала обратно. Никита потянул за ручку и извлек на свет крохотную старушку.

Согнувшись в три погибели, она тащила ведро с грязной водой.

- Вы что, полы моете? - ахнул Никита, вынимая из скрюченных пальцев алюминиевую дужку.

- Мою, мою! - радостно откликнулась старушка. - Мир не без добрых людей!

- Да вам лет-то сколько? - Никита выплеснул воду в кусты.

- Вот спасибо! Восемьдесят с утра было.

- Сидели бы дома спокойно. Вам уже отдыхать пора. А полы пусть кто-нибудь другой моет.

- Да ты зайди, что ли. Дождик переждешь. Холодно на улице-то.

Таскать по этажам ведра с водой Таисия Иосифовна Никите позволила, а вот доверить швабру наотрез отказалась.

- Так чего же вам дома не сидится? - продолжал допытываться Никита.

- Так потому что нет.

- Чего нет?

- Того и нет, про что ты любопытствуешь.

- Как так?