Тайпи (Шпет)

На девушках ничего не было, кроме цветов и коротких нарядных юбок, и когда они прихорашивались перед началом танца, они походили на смуглых сильфид, готовых вспорхнуть и улететь.

Если только не происходит какое-нибудь особое празднество, обитатели нашего дома рано вечером удаляются к своим циновкам; но еще не на всю ночь: поспавши некоторое время, они подымаются снова, зажигают светильники и приступают в третий и последний раз к еде. Затем они располагаются ко сну, который для жителей Маркизских островов является чем-то вроде священной обязанности, так как большую часть своего времени они спят.

Впрочем, у жителей долины было одно излюбленное занятие; в жертву ему приносился даже спокойный сон, — рыбная ловля. Четыре раза за время моего пребывания в долине молодежь в полнолуние собиралась и отправлялась на ловлю. Островитяне редко употребляют крючок и леску и почти всегда пользуются большими хорошо сделанными сетями, весьма искусно сплетенными из скрученных волокон древесной коры. Так как рыболовы обычно пропадали на двое суток, я полагал, что они отправлялись прямо в открытое море.

Во время их отсутствия все население находилось в возбуждении и ни о чем другом не говорило, как только о рыбе. Ко времени их ожидаемого возвращения пускался в ход голосовой телеграф, люди, рассеянные по всей долине, вскакивали на камни и карабкались на деревья и с восторгом кричали о предвкушаемом угощении. Как только возвещалось приближение рыболовов, все кидались по направлению к берегу; лишь немногие оставались в доме Тай, чтобы сделать нужные приготовления для принятия рыбы. Ее приносили прямо в Священную рощу в громадных свертках из листьев, привешенных к палкам, каждую из которых несли на плечах двое островитян.

Однажды я находился при возвращении рыболовов в доме Тай и с интересом наблюдал это зрелище. После того как все тюки с рыбой прибыли, их разложили в ряд на террасе дома и вскрыли. Рыба была очень мелкая, не больше селедки, и различных цветов. Около восьмой части всего запаса оставлялось для нужд дома Тай, а остальное делилось на целый ряд меньших свертков, которые немедленно же рассылались по всем направлениям в самые отдаленные части долины. Прибыв по назначению, содержимое свертков делилось и поровну распределялось между всеми домами отдельного участка. Рыба находилась под строжайшим табу, пока дележка была не закончена; производилась она в высшей степени беспристрастно, и каждый мужчина, женщина и ребенок получали по равной доле этого всеми любимого угощения.

Однажды, помню, партия рыболовов вернулась в полночь; но нетерпение островитян побороло даже это препятствие.

В эту ночь Кори-Кори разбудил меня и с каким-то упоением сообщил мне новость:

— Рыба пришла!

Так как я спал очень крепко, я не мог понять, почему нельзя было отложить это известие до утра. Рассердившись, я чуть не ударил моего верного друга, но удержался и через минуту спокойно поднялся. Выйдя из дому, я очень заинтересовался двигавшейся иллюминацией, представшей моим глазам.

Посланцы из дома Тай разбегались по всем направлениям сквозь кусты рощи; перед каждым из них шел мальчик с пылающим факелом из ветвей кокосовой пальмы, которые время от времени заменялись ветвями, лежащими при дороге. Ярко пылающие факелы, их быстрое мелькание сквозь заросли ветвей, дикие крики возбужденных гонцов, дающих весть о своем приближении, и странный вид их голых тел на освещенном фоне леса производили незабываемое впечатление.

Когда старик Мархейо получил долю добычи, полагающуюся на его дом, вся семья немедленно стала готовиться к полуночному банкету: тыквы до краев были наполнены пои-пои; испечены зеленые плоды хлебного дерева и разложены на громадных листьях банана.

На время ужина зажгли большое количество светильников, которые девушки держали все время в руках. Эти светильники сделаны довольно хитро. Есть одно дерево в долине, на нем растут орехи, называемые у тайпи «армор» и очень похожие на наш дикий каштан. Скорлупа ореха разбивается, ядрышко вынимается и затем нанизывается вместе с другими на длинное гибкое волокно, добываемое из кокосовой пальмы. Некоторые из этих светильников достигают восьми-десяти футов в длину; так как они чрезвычайно гибки, один конец их сворачивается в кольцо, а другой зажигается. Орех горит неровным синеватым пламенем, и масло, в нем содержащееся, иссякает в течение десяти минут. Когда один орешек сгорает, зажигается другой, а пепел сбрасывается в ореховую скорлупу, специально для этого предназначенную. Эта примитивная свечка требует постоянного внимания, и ее все время нужно держать в руке. Жители долины Тайпи ели рыбу способом, который цивилизованный человек употребляет разве лишь по отношению к редиске. Они едят ее сырой, с чешуей, костями, жабрами и всеми внутренностями. Рыбу держат за хвост, начинают есть с головы, и она исчезает с невероятной быстротой: можно подумать, что она целиком проскальзывает в горло.

Когда мне впервые пришлось увидать такой способ поглощения рыбы, я пришел в смятение. С отвращением смотрел я на пировавших дикарей и упорно отказывался присоединиться к ним, несмотря на их многократные приглашения. И только вид Файавэй, справлявшейся со своею долей серебристых рыбок с таким же изяществом и простотой, с каким она бы кушала бисквиты, примирил меня несколько с этим обычаем.

Живя в Риме, будь римлянином. Это хорошая поговорка, и будучи в долине Тайпи, я готов был вести себя как истый островитянин, поэтому я ел пои-пои, как они; гулял в платье, столь же простом, как у них; лежал на общем ложе; делал много разных вещей, соответственно их особым обычаям… Но всего дальше я зашел по этому пути, когда решился отведать сырой рыбы. Рыба была замечательно нежная, маленькая, и после нескольких проб я стал прямо смаковать ее; но все же я сначала подвергал ее некоторой обработке ножом.

ГЛАВА IX

Однажды, решив по обыкновению провести свой послеобеденный отдых в священной роще, я заметил, что там идут приготовления к какому-то празднеству, похожие на хлопотню поварят какого-нибудь большого ресторана. Люди бегали взад и вперед, занятые самыми разнообразными делами: иные тащили к потоку громадные полые бамбуки, другие гонялись по зарослям за свирепыми свиньями, стараясь поймать их, иные сидели, занятые замешиванием целой груды пои-пои, положенной в огромные деревянные миски. Я наблюдал за всей этой оживленной суетой, когда меня привлек к себе странный рев, доносившийся из соседней рощицы. Я отправился туда и увидал целую толпу дикарей, удерживавших громадную свинью, пока один из них — здоровенный парень, вооруженный дубинкой, — целился нанести ей удар по голове. Ему никак не удавалось попасть по голове вырывающейся жертвы, все же, пыхтя и задыхаясь, он продолжал свое дело. Наконец, после стольких ударов, что их хватило бы на то, чтобы размозжить головы целому стаду быков, он, сильно размахнувшись, ударил еще раз — и свинья замертво упала к его ногам.

Свинина не является главным продуктом питания у дикарей Маркизских островов, вследствие чего они мало заботятся о разведении свиней. Свиньям дозволяется бродить по рощам, где они питаются большей частью кокосовыми орехами, постоянно падающими с деревьев. Но голодному животному только с необычайным трудом удается добраться сквозь шелуху и скорлупу до мякоти. Я часто развлекался, наблюдая, как свиньи после тщетных попыток разгрызть упрямый плод зубами приходят в дикую ярость. Они начинают свирепо подкапываться под кокосовый орех, затем взмахом головы толкают его перед собой. Преследуя его, они снова принимаются дико грызть его, потом снова толкают, пока орех не закатится куда-нибудь, и тогда они останавливаются, недоумевая, куда мог он так внезапно исчезнуть.

Не давая свинье истечь кровью, островитяне тотчас же потащили тушу к огню, разведенному неподалеку, и четверо мужчин, схватив ее за ноги, стали быстро раскачивать взад и вперед над пламенем, опаляя щетину. Покончив с этим, они выпотрошили ее и, отложив в сторону внутренности, как часть отборную, они обмыли всю тушу в воде. Затем расстелили на земле большую зеленую простыню, сделанную из длинных и толстых листьев пальмы, ловко скрепленных маленькими булавочками из бамбука, и, аккуратно завернув в нее тушу, понесли к печке, специально для этого приготовленной. Там туша была положена на раскаленные камни, покрыта толстой настилкой из листьев и старательно засыпана землей.

В доме Тай и вокруг него царило оживление. В многочисленных печах готовилась свинина и пои-пои, причем печи эти, засыпанные свежей землей, были похожи на множество больших муравейников. Целые группы островитян с остервенением крутили свои каменные пестики, приготовляя пои-пои, пока остальные собирали зеленые плоды хлебного дерева и молодые кокосовые орехи в ближней роще. Но большинство, очевидно желая подбодрить товарищей в их тяжелой работе, ничего не делали и только без перерыва что-то весьма весело выкрикивали.

Такова особенность этого народа: когда они бывают заняты каким-нибудь делом, то поднимают при этом удивительный шум. Им так редко приходится чем-либо себя утруждать, что при всякой работе они словно решают, что такой достойный поступок должен быть замечен всеми. Если, например, им надо передвинуть на некоторое расстояние камень, который могли бы снести двое сильных мужчин, они собираются вокруг него целой толпой и после длиннейших переговоров подымают его. Каждый, пыхтя и задыхаясь, старается поддержать его и тащит так, как будто совершает непосильный труд. Глядя на них в таких случаях, я всегда вспоминал множество черных муравьев, несущих к себе в дыру лапку мертвой мухи.

Наглядевшись на все эти приготовления, я вошел в дом Тай, откуда Мехеви наблюдал за работами и отдавал приказания. Вождь, казалось, был в необыкновенно приподнятом настроении. Он дал мне понять, что завтра во всей Священной роще и в особенности в доме Тай будут происходить необычайные события, и внушил, что мне необходимо присутствовать. Но устраивается ли пир в память какого-нибудь события или в честь какого-нибудь лица, так и осталось мне непонятным, хотя Мехеви и старался что-то объяснить.

Когда мы выходили из дома Тай, Кори-Кори, мой неизменный спутник, видя, что мое любопытство не удовлетворено, попытался — столь же тщетно — растолковать мне значение праздника. С этим намерением он провел меня через всю рощу, показывая мне разные вещи и пытаясь объяснить их назначение. Но говорил он на таком неописуемом наречии, что мне почти физически больно было его слушать.

Меня в особенности поразила замечательная пирамида, имевшая три ярда в основании и около десяти футов в вышину, сложенная совсем недавно и на очень видном месте. Она была составлена главным образом из больших пустых тыкв и немногочисленных кокосовых скорлуп и напоминала кенотаф из черепов. Мой чичероне заметил удивление, с каким я глядел на этот памятник местного искусства, и тотчас же взял на себя тяжелую задачу моего просвещения, но все напрасно: и до сих пор памятник остается для меня полным таинственности.

На следующее утро, проснувшись довольно поздно, я увидал семейство Кори-Кори все еще занятым приготовлениями к празднеству. Мархейо укладывал двумя круглыми пучками длинные седые космы своих волос, росших на макушке обритого кругом черепа. На шее в виде главного украшения висели, связанные вместе, мои старые башмаки. Истрепанные вконец во время долгого и трудного путешествия, они были брошены мною в угол в первый же день моего прихода в этот дом. Они лежали там, долго охраняемые чувством благоговения, которое туземцы испытывали ко всем вещам, принесенным мною и Тоби, пока однажды старый воин с некоторым трепетом не попросил их у меня. Удивленный этой просьбой, я, конечно, отдал их ему и был удивлен еще больше, когда через некоторое время полубезумный старик явился похвастать мне тем украшением, которое он сделал из башмаков, нацепив их себе на грудь. И в этот торжественный день он снова извлек их для парада.

Молодежь суетилась, оканчивая свой туалет, и я долго любовался искусством, с каким Файавэй и ее подруги убирали цветами свои длинные волосы.

Надо заметить, что девушки и молодые женщины этого племени обращают чрезвычайно много внимания на уход за своей кожей, которая у многих почти так же бела, как у какой-нибудь девушки германского племени. Они достигают этого отчасти искусственным путем, отчасти просто тем, что совсем не появляются на солнце. У них в большом почете сок корня «папа», в изобилии имеющегося в долине, которым почти все женщины ежедневно натираются. Чтобы эта мазь произвела нужное действие, она должна оставаться на коже в течение нескольких часов. Мазь имеет светло-зеленый цвет, и поэтому покрытое ею тело приобретает такой же оттенок.

Окончив длительные приготовления, девушки облеклись в самые шикарные наряды; главное их украшение составляли ожерелья из прекрасных белых цветов, оторванных от стебельков и густо нанизанных на волокна таппы. Соответственные драгоценности украшали их уши и в виде гирлянд оплетали голову. Поверх коротких туник из белоснежной таппы некоторые из них накинули еще и плащи из той же материи, красиво собранные на левом плече и драпирующиеся по фигуре живописными складками.

Наконец, все обитатели нашего дома отправились в Священную рощу, и мы с Кори-Кори остались вдвоем. Моему другу не терпелось двинуться вслед за остальными, и он волновался из-за моей медлительности. Уступая его требованиям, я тронулся, наконец, в путь к дому Тай. Проходя мимо хижин, рассеянных в роще, по которой шла наша дорога, я заметил, что все они были покинуты своими обитателями.

Когда мы подходили к скале, скрывавшей от нас место празднества, до меня донеслись крики и шум голосов, свидетельствовавшие о многочисленности собрания. Кори-Кори, прежде чем подняться на возвышение, остановился на минуту, подобно щеголю перед входом в танцевальную залу, чтобы в последний раз спешно оправить свой туалет. В этот момент мне пришло в голову, что ведь и мне следовало бы принарядиться хоть немного. Но так как у меня не было праздничного платья, я затруднялся найти сразу, чем и как себя украсить. Тем не менее мне хотелось обратить на себя внимание дикарей. Зная, что больше всего я мог бы порадовать их, одевшись как они, я снял с себя длинное платье из таппы, которое обычно надевал выходя из дому, и остался только в коротенькой тунике, спускавшейся от груди до колен.

Мой сообразительный слуга вполне одобрил дань уважения, которую я таким образом платил обычаям его племени, и старательно начал оправлять складки единственной оставшейся на мне одежды. Пока он делал это, я увидал кружок девушек, сидевших неподалеку на траве, окруженных грудами цветов, из которых они плели гирлянды. Я попросил их принести мне что-нибудь из их «рукоделья», и через минуту дюжина гирлянд была предоставлена моему выбору. Одну из них я наложил себе на голову, наподобие шляпы, а несколько других обернул вокруг пояса. Покончив с этим, я взошел на скалу шагом медленным и полным достоинства, как всеми признанный красавец.

Все население долины, казалось, собралось в этой роще. Вдали виднелся длинный фасад дома Тай, на террасе которого толпилась весело галдевшая толпа, разодетая в фантастические костюмы. Все пространство между нами и домом было занято толпами женщин и девушек, причудливо разукрашенных, танцующих и прыгающих. Меня они встретили приветственными криками; и многие из них подошли ко мне вплотную с танцами и пением. Изменение в моем наряде, видимо, привело их в восхищение, и, обступив меня, они пошли со мною вместе к дому Тай. Но когда мы приблизились к нему, они замедлили шаги и, расступаясь, дали мне пройти к густо набитому народом зданию.

Взойдя на террасу, я сразу увидал, что пир уже в самом разгаре.

Какое пышное пиршество! Граф Уорик,[6] угощавший своих приверженцев говядиной и элем, показался бы скрягой по сравнению с благородным Мехеви. Вдоль всей площадки перед домом Тай стояли искусно выточенные в виде каноэ миски длиною в двадцать футов, наполненные свежеизготовленным пои-пои и накрытые от солнца широкими листьями банана. На некотором расстоянии одна от другой лежали пирамидки зеленых плодов хлебного дерева, похожие на горки тяжелых ядер на арсенальном дворе. В расщелины камней фундамента были воткнуты большие ветви, с которых свешивались защищенные от солнца листьями бесчисленные сверточки с мясом свиней, убитых для этого пира. Многочисленные бамбуки, длинные и тяжелые, закупоренные снизу и заткнутые пыжом из листьев на верхнем конце, были прислонены к перилам площадки. Они были наполнены водою, и каждый из них содержал по четыре-пять галлонов.[7]

В самом здании тоже происходило нечто необычное. Громадное ложе из циновок, разостланных между параллельно лежащими стволами кокосовых пальм, тянулось во всю длину здания и было занято телами целой рати вождей и воинов, по большей части евших или куривших. Они курили громадные трубки, сделанные из маленьких кокосовых скорлуп, занятно расписанных. Трубка переходила от одного курильщика к другому, и каждый после двух или трех затяжек передавал ее соседу.

Но для многих, находившихся в доме Тай, табак не был достаточно возбуждающим средством, и поэтому они прибегали к помощи напитка «арва», как к более соответствовавшему их желаниям.

«Арва» — корень растения, чрезвычайно распространенного на островах Южного океана. Вытягиваемый из него сок действует на организм сначала несколько возбуждающе, но вскоре от него слабеют мускулы, и наркотические свойства его усыпляют человека. В долине этот напиток обыкновенно изготовляется таким образом: с полдюжины парней усаживаются вокруг пустой деревянной посудины, и у каждого из них имеется запас корешков «арва», наломанных мелкими кусочками. Кокосовая скорлупка с водой обходит всю молодую компанию, по очереди набирающую оттуда воду в рот. Вся работа сводится к тому, что каждый, хорошенько разжевав корешок «арвы», выплевывает его вместе с водой в приготовленную миску. Когда таким образом набирается достаточное количество этой массы, она разбавляется водой и размешивается указательным пальцем правой руки. Напиток готов к употреблению.

Мехеви, очень довольный моим новым костюмом, сердечно приветствовал меня. Он приберег для меня одно изысканное блюдо, зная мое пристрастие к нему, и выбрал три или четыре молодых кокосовых ореха, несколько печеных плодов хлебного дерева и великолепную ветку бананов.

Все это разнообразное угощение было поставлено передо мною, но Кори-Кори нашел его неудовлетворительным и прибавил к нему пакетик со свининой, завернутой в листья.

Второй день празднества был проведен с еще большим шумом, чем первый. Разбуженный утром каким-то грохотом, я вскочил и увидал, что весь дом собирается немедленно куда-то отправляться. Желая узнать, какие странные события могут быть причиной этого нового шума, и желая взглянуть на инструменты, издававшие его, я последовал за туземцами, как только они были готовы идти в Священную рощу.

Открытое пространство, тянувшееся от дома Тай до скалы, с которой начинался спуск к нему, и самое здание были заняты толпами кричащих и танцующих женщин.

Меня особенно поразил вид четырех или пяти старух: совершенно обнаженные и с руками, висящими безвольно вдоль тела, они держались поразительно прямо и упорно подпрыгивали на месте, как палки, перпендикулярно погруженные в воду и выскакивающие на ее поверхность. Они сохраняли на лице выражение крайней серьезности и продолжали свои странные движения, ни на минуту не останавливаясь. Казалось, они не привлекали к себе ничьего внимания, но я должен откровенно сознаться, что глядел на них во все глаза.

Желая узнать смысл такого странного развлечения, я обратился с вопросом к Кори-Кори. Этот мудрый тайпи немедленно начал толковать мне, в чем дело. Но все что я мог понять из его слов, это то, что прыгающие передо мною фигуры были неутешные вдовы, мужья которых убиты в сражении «много лун тому назад». При каждом празднестве они странной пляской объявляли о своем горе.

Покинув этих удрученных женщин, мы направились к святилищу Хула-Хула. Все мужское население долины было в сборе на этом обширном четырехугольнике. Зрелище было действительно замечательное. Под бамбуковыми навесами, обращенными отверстиями к центру, возлежали главные вожди и воины; остальная толпа свободно разлеглась под громадными деревьями. На террасах огромных алтарей по обеим сторонам постройки были расставлены корзины с зелеными плодами хлебного дерева, большие свертки таппы, ветви спелых бананов, связки антильских абрикосов и печеная свинина; все это помещалось на больших деревянных досках, фантастически разукрашенных свежими листьями. Перед рядами безобразных идолов лежало собранное в кучи грубо сделанное оружие. К верхушкам шестов, расставленных крутом террас, были подвешены в лиственных корзинках разные плоды. У основания этих шестов были выстроены в два параллельных ряда громоздкие барабаны, достигающие по крайней мере пятнадцати футов в вышину и сделанные из полых стволов громадных деревьев. Они были затянуты кожей акулы, а стенки искусно испещрены разными странными фигурами. Рядом с этими инструментами был выстроен небольшой помост, на котором стояло множество юношей: они-то и ударяя ладонями рук по коже барабанов, и производили ужасные звуки, разбудившие меня поутру. Поколотив несколько минут, эти музыканты соскакивали с возвышения, на котором стояли, в окружающую толпу, откуда тотчас являлись их заместители.

В самой середине четырехугольника в землю было воткнуто перпендикулярно около сотни тонких свежесрубленных шестов с ободранной корой, верхушки их были украшены развевающимися крыльями из белой таппы, шесты обнесены маленьким частоколом из тростника. Для чего предназначалось это странное украшение, я тщетно пытался узнать.

Еще большую странность происходившему придавали старики, которые, скрестив ноги, сидели на маленьких помостах, окружавших стволы деревьев. Эти почтенные люди — я полагаю, жрецы — тянули без передышки какой-то однообразный напев, почти заглушаемый шумом барабанов. В правой руке они держали по сплетенному из травы вееру с тяжелой, занятно вырезанной, черной деревянной ручкой; веера все время находились в движении.

Но, казалось, никто не обращал ни малейшего внимания ни на барабанщиков, ни на жрецов; каждый из этой огромной толпы был поглощен своей болтовней или смехом, куреньем, питьем «арвы» и едой. И я подумал, что если бы барабанщики перестали бить в барабаны, а жрецы перестали тянуть свои песнопения, всем было бы лучше: одним — меньше работы, для других — меньше шума. Настолько мне все это казалось неоправданным и ненужным.

Напрасно я расспрашивал Кори-Кори и других туземцев о значении странных вещей, творившихся кругом; все их объяснения сводились к такой тарабанщине [так] и такой массе жестов, что я в отчаянии отказался от надежды понять что-либо. Весь этот день барабаны трещали, жрецы гнусавили, народ пировал и галдел до захода солнца. Вечером толпа рассеялась и Священная роща погрузилась в мрак и покой. На следующий день странное празднество возобновилось и продолжалось снова до ночи.

Хоть я и потерпел поражение в попытке узнать значение этого праздника, все же мне было ясно, что он носит главным образом религиозный характер. А если так, то он совсем не соответствует тем ужасным описаниям полинезийских обрядов, которые доходили до нас в рассказах и отчетах миссионеров. Эти отчеты были рассчитаны на то, чтобы произвести на читателя впечатление, будто человеческие жертвы ежедневно обагряют кровью алтари, будто постоянно происходят неописуемые жестокости и будто невежественные язычники доходят до крайних мерзостей вследствие своего грубого суеверия.

Но я откровенно могу сказать, что во время своих хождений по долине Тайпи ни разу не видал этих якобы доказанных гнусностей. Если бы что-либо подобное происходило на Маркизских островах, это дошло бы до меня, так как я прожил четыре месяца среди племени, пользовавшегося славой самого свирепого во всем Южном океане.

Хотя религиозные воззрения островитян являлись для меня полной тайной, их ежедневные обряды не могли быть скрыты от меня. Я часто проходил мимо маленьких храмов, отдыхающих в тени Священной рощи, и видел приношения богам: заплесневелые плоды, рассыпанные на грубом алтаре и висящие в полузавядших корзинках вокруг неуклюжих, странных изображений. Я присутствовал на их празднестве, целыми днями смотрел на исковерканные гримасой лица идолов, стоящих рядами на алтарях Хула-Хула, и я часто встречался с теми, кто исполнял обязанности жрецов. Но храмы казались большей частью заброшенными, празднество было простым сборищем веселящегося племени, идолы были так же бессильны и безвредны, как и все деревянные чурбаны на свете, а жрецы были главными весельчаками в долине.

Одно происшествие мне ясно показало, как мало уважения питают туземцы к своим жалким божествам. Гуляя как-то с Кори-Кори по роще, я увидал занятного божка шести футов в вышину, который первоначально возвышался на каменной кладке под навесом полуразвалившегося бамбукового храма, а теперь стоял небрежно прислоненный к камням. Это был грубо сколоченный чурбан, сделанный в виде дородного голого человека с руками, вскинутыми на голову, широко раскрытой пастью и с согнутыми в дугу бесформенными ногами. Он наполовину уже развалился. Нижняя часть его тела обросла шелковистым мхом, из раскрытого рта торчали тонкие стрелки травы. Нос отвалился, и по общему виду головы можно было предположить, что деревянное божество, будучи в отчаянии от невнимания своих поклонников, пыталось расшибить свой череп об окружающие деревья.

Я подошел ближе, чтобы рассмотреть этот странный предмет поклонения, но все же почтительно держался на расстоянии двух-трех шагов, чтобы не оскорбить верований моего слуги. Как только Кори-Кори заметил, что я заинтересован, он подскочил к идолу и, отодвинув его от стенки, у которой он отдыхал, постарался заставить его стоять на ногах. Но божество окончательно утратило способность владеть ими. И пока Кори-Кори пытался подпереть его палкой, чудище неуклюже шлепнулось и, наверное, сломало бы себе шею, если бы не свалилось прямо на спину нагнувшегося Кори-Кори. Никогда раньше я не видал этого честного парня в таком бешенстве. Он вскочил на ноги и, схватив палку, начал колотить бедного идола. По временам он останавливался, чтоб словами высказать ему свое возмущение. Когда оно немного улеглось, он без всякого почтения повертел божка так, чтобы я мог видеть его со всех сторон. Я был уверен, что никогда сам не решился бы на такую вольность с богом, и меня немало поразила нечестивость Кори-Кори.

К вопросам религии тайпи относились легко. В исполнении своих странных обрядов они, казалось, искали лишь детского развлечения. В конце концов я склонен думать, что у них и нет твердого и определенного понятия о том, что такое их религия.

ГЛАВА X

За время празднества я не раз замечал простоту в обращении, свободу от всяких условностей и до известной степени равенство положений в среде местных жителей. Ни у кого, кажется, не было никаких преимуществ. Даже в костюме различие между вождями и прочими островитянами было очень незначительно. Но в то же время я заметил, что желания вождя, даже высказанные простым тоном, исполнялись так же беспрекословно, как и самое решительное приказание. Как далеко простирался авторитет вождей племени, я не берусь судить, но все, виденное мной за время пребывания в долине, заставляет меня утверждать, что власть их в отношении общего хода жизни весьма ограничена. Тем не менее все охотно и радостно выражали свое уважение к ним.

Социальные взаимоотношения на Маркизских островах совершенно противоположны отношениям на островах Таити и Гавайской группы, где власть короля и вождей гораздо более деспотична, чем власть тирана в странах цивилизованных. На Таити смерть грозит тому из подчиненных, кто осмелился вступить без разрешения в тень королевского дома или кто не выкажет знаков должного уважения к королевской пище, проносимой мимо.

Я не знаю, отличались ли вожди властью и значением друг от друга. До празднества мне было не вполне ясно даже положение, занимаемое Мехеви. Но важная роль, которую он играл в данном случае, убедила меня, что все же нет никого выше него среди жителей долины. Пиршество собрало вместе всех воинов, которых мне приходилось когда-либо видеть, отдельно ли или группами, в разных местах и в разное время. Среди них Мехеви ходил с видом явного превосходства. Удивительный костюм и вся величественная фигура, казалось, ставили его выше всех других. Шлем из перьев на голове возвышал его над толпой, и хотя были другие, тоже носившие перья на голове, но высота и роскошь убора Мехеви затмевали всех.

Мехеви был действительно первым из вождей — предводитель своего племени, владыка долины. Простота социальных отношений этого племени лучше всего доказывается тем, что я, пробыв несколько недель в долине и почти ежедневно встречаясь с Мехеви, вплоть до самого праздника не знал о его королевском сане. Но теперь я увидал все по-иному: ведь дом Тай — дворец, и Мехеви — король. Как дом, так и его владелец очень просты и патриархальны; там совсем не соблюдались те торжественные церемонии, которые обычно окружают трон.

Я уже сказал, что обращение вождей со своим племенем всегда было крайне мягко. Каких-либо правил, устанавливающих общий порядок жизни и поддерживающих общее благополучие — насколько я могу положиться на свои наблюдения — не существовало, пожалуй, вовсе, за исключением мистического «табу». За то время, что я прожил в долине Тайпи, никто никогда не подвергался суду за какое-нибудь нарушение общественного порядка. По-видимому, там не было ни судов, ни законов, ни вообще юстиции. Там не было муниципальной полиции для усмирения бродяг и преступников. Словом, для осуществления светлой цели законодательства всех цивилизованных стран — то есть для поддержания и защиты общества — племя тайпи ничего не предпринимало. И тем не менее жизнь текла гладко и спокойно как нигде.

Беспокойные мысли о воровстве и убийстве никогда не волновали островитян. Каждый отдыхал под собственной пальмовой кровлей или сидел под собственным хлебным деревом, и никто не угнетал и не преследовал его. В долине не знали замкóв, ни чего-либо взамен их: и все же там не было общности имущества. Это длинное копье, так изящно выточенное и гладко отполированное, принадлежит Уормуну; оно гораздо красивее того, которое так высоко ценит старый Мархейо. И все-таки я видел это копье забытым у кокосовой пальмы в роще, и там его и нашли, когда начались поиски. А вот китовый зуб, весь испещренный занятной резьбой; он принадлежит Карлуне. Это самое драгоценное из ее девичьих украшений. По ее мнению, вероятно, оно гораздо ценнее рубинов, и все-таки эта драгоценность висит на веревочке в доме девушки, где дверь широко открыта и все обитатели ушли купаться.

Вчера я видел Кори-Кори с длинным шестом, которым он, стоя на земле, сбивал плоды с самых верхних веток деревьев; потом он принес эти плоды в корзине из пальмовых листьев. Сегодня я вижу островитянина, который, я знаю, живет в отдаленнейшей части долины, он пришел сюда и делает то же самое. На отвесных берегах потока растут банановые деревья. Я часто видел, как молодежь весело набирала большую груду золотистых плодов и разносила ее по всей долине, крича и прыгая по дороге. Никакой грубый старый скряга не владел этими рощами хлебных деревьев или этими славными желтыми пучками бананов. Конечно, некоторые из островитян богаче других. Например, кровельная балка в доме Мархейо сгибается под тяжестью громадных пакетов, обернутых в таппу; его пол устлан циновками, семь раз наложенными одна на другую. Снаружи Тайнор выставила на полках своего бамбукового буфета — если так его можно назвать — красивый ряд тыкв и деревянных подносов. А дом за рощей, ближайший к нашему, где живет Руаруга, не так хорошо убран. Там только три скромных пакетика, болтающихся над головой; там только два слоя циновок, а тыквы и подносы не так многочисленны и не так красиво раскрашены и выточены. Но если у Руаруги дом не такой роскошный, то столь же удобный, как у Мархейо. И я думаю, если он захочет соперничать со своим соседом, он может догнать его при очень небольшом усилии.

Была одна замечательная черта в общем характере жителей Тайпи, которая больше всего вызывала мое восхищение: единодушие, проявляемое ими при всяких обстоятельствах. Едва ли они по какому бы то ни было поводу расходились во мнениях. Все они думали и поступали одинаково. Это единодушие проявлялось во всех поступках: все делалось в согласии и дружбе.

Однажды, возвращаясь с Кори-Кори после моего обычного визита в Тай, мы проходили мимо небольшого просвета в роще, где, как сообщил мой слуга, в этот день должны были выстроить бамбуковый дом. По крайней мере сотня человек сносила материал: одни тащили боковые столбы, другие тонкие прутья для плетения, третьи собирали пальмовые листья для крыши. Каждый чем-нибудь помогал работе, и дом был закончен к заходу солнца.

Ни одна женщина не принимала участия в этой работе. И, если уважение к женщине, как утверждают философы, является показателем степени духовной культуры народа, то я могу уверенно объявить тайпи наиболее совершенным в этом отношении племенем в мире. Женщинам долины предоставлялась полная свобода, если только не считать различных запретов — табу. В противоположность условиям, в которые поставлена женщина у многих некультурных народов, где на нее взваливается вся грубая работа, женщины и девушки долины Тайпи освобождены от труда. Легкая домашняя работа или выделка таппы, плетение циновок, полировка посуды — их единственные обязанности. Но эти дела, даже легкие и веселые, редко занимали молоденьких девушек. Они чувствовали отвращение ко всякому полезному труду. Как капризные красавицы, они бродили по рощам, купались в источнике, танцевали, разыгрывали всевозможные шутки и проводили дни свои весело и беззаботно.

В течение всего моего пребывания на острове я никогда не был свидетелем ни одной ссоры, ни даже чего-либо, напоминающего спор. Местные жители, казалось, составляли одну семью, спаянную крепкой любовью. Все относились друг к другу, как братья и сестры, и трудно было установить, кто с кем действительно связан узами крови.

На второй день празднеств Кори-Кори, решивший, кажется, ознакомить меня со всеми особенностями местного быта, обратил мое внимание на то, что у многих женщин, особенно пожилых, правая рука и левая нога были очень старательно татуированы, тогда как остальное тело было совершенно чисто, за исключением маленьких точек на губе и незначительного рисунка на плече, как у Файавэй и у остальных молоденьких девушек. Рука и нога, так разукрашенные, по словам Кори-Кори, были отличительным знаком замужней женщины. Это соответствует простому золотому колечку на пальце наших жен.

Среди островитян существует определенная система многобрачия, но только в виде многомужества. Это объясняется тем, что количество мужчин сильно превышает количество женщин. Сначала за девушкой ухаживает какой-нибудь юноша, по большей части из числа живущих с ней в одном доме,[8] она выходит за него замуж. При этом не бывает даже никаких обрядов, и это не считается формальным браком. По прошествии некоторого времени, как правило, появляется другой жених, более зрелого возраста, и берет обоих, и девушку и юношу, к себе в дом. Случаи неверности с чьей-либо стороны очень редки. У мужчин не бывает более одной жены, а у женщин не бывает меньше двух мужей; иногда их бывает трое, но такие случаи редки. Как бы то ни было, бывают случаи расторжения брачных уз. Но при этом они не вызывают особых несчастий и не сопровождаются раздором, хотя бы потому, что жена, с которой плохо обращаются, или муж, находящийся под башмаком своей жены, не обязаны подавать заявления в суд о разводе.

Вероятно, у пламени тайпи не существовало не только свадебных обрядов, но и похоронных. Решительно утверждать этого не могу, но за то время, что я у них прожил, я ни разу не был свидетелем погребения. Впрочем, весьма возможно, что тайпи в данном случае не отличаются от остальных жителей острова, а мне случилось однажды присутствовать на похоронах в Нукухиве. На рассвете в одном из домов, на берегу, умер юноша. Я в тот день был послан на берег и видел приготовления к похоронам. Тело, аккуратно завернутое в новую белую таппу, было положено в открытом сарае из кокосовых ветвей, на носилках, сделанных из бамбука. Носилки стояли на шестифутовом возвышении из толстого тростника, вертикально воткнутого в землю. Две женщины с удрученным видом сидели по обеим сторонам, с жалобным пением махая по воздуху большими белыми веерами. В жилом доме рядом собралось многочисленное общество и для угощения были приготовлены различные кушанья. Трапеза началась около полудня, и мне сказали, что она будет длиться еще два дня. За исключением двух траурных фигур у тела, все, казалось, были настроены довольно весело. Девушки, увешанные местными драгоценностями, танцевали, старики пели, воины болтали и курили, и молодежь обоего пола щедро угощалась так, как если бы это было на свадьбе.

Но как-то, в одну из моих самых далеких прогулок с Кори-Кори, я наткнулся на доказательство существования другого обряда погребения, чрезвычайно меня заинтересовавшего. Мы находились в уединенной местности, в самой середине пальмовой заросли, тянувшейся по обоим берегам потока; я увидал там могилу умершего вождя. Как и большинство других зданий, мавзолей помещался на невысокой каменной кладке, благодаря чему был виден издали. Легкая крыша из побеленных пальмовых листьев свисала над ним как бы естественным навесом. Только подойдя вплотную, я увидал, что она поддерживается четырьмя тонкими бамбуковыми колоннами, стоящими по углам немного выше, чем в человеческий рост. Чистая площадка в несколько ярдов окружала помост и была огорожена четырьмя стволами кокосовой пальмы, покоившимися на расположенных по углам больших камнях. Место было священное. Знак ненарушимого табу в виде таинственной повязки из белой таппы был подвешен к верхушке стоящего в ограде высокого шеста. Святость этого места, казалось, никогда не нарушалась. Тишина могилы, спокойствие и одиночество были прекрасны и трогательны.

С какой бы стороны вы ни приближались к этому молчаливому месту, отовсюду был виден мертвый вождь, сидящий на корме каноэ, приподнятого на легкой раме на несколько дюймов над уровнем каменной кладки. Каноэ имело около семи футов в длину; оно было сделано из хорошего, темноокрашенного дерева, красиво изогнуто и украшено инкрустациями из блестящих раковин. Фигура воина — я не знаю, из чего она сделана — была эффектно задрапирована в тяжелый плащ из коричневой таппы, открывающий только руки и голову, искусно выточенную из дерева. На голове красовалась великолепная дуга из перьев.

Легкий ветерок, долетавший до этого уединенного места, ни на минуту не оставлял в покое перья; они качались и трепетали надо лбом вождя. Длинные листья пальмы свешивались с краев крыши, и сквозь них было видно весло, которое воин держал в обеих руках; он нагнулся вперед, наклонил голову и греб, точно спеша окончить свое путешествие. Прямо против воина, лицом к лицу и как бы глядя на него пустыми глазницами, находился полированный человеческий череп, венчавший собою нос каноэ. Эта голова, повернутая назад по отношению к направлению каноэ, казалось, насмехалась над нетерпением воина.

Кори-Кори объяснил мне, что вождь гребет по пути к царству блаженства и хлебных деревьев — полинезийский рай, где хлебные деревья ежеминутно роняют на землю свои спелые плоды и где бесконечно много кокосов и бананов. Там они отдыхают на циновках, куда тоньше, чем циновки тайпи, и каждый день купают свои разгоряченные тела в реках из кокосового масла. В этой счастливой стране множество красивых перьев, кабаньих клыков и китового уса, гораздо красивее блестящих безделушек и пестрых материй белых людей.

— Очень приятное место, — говорил Кори-Кори, но, вероятно, думал, что не многим приятнее долины Тайпи.

— Так ты хочешь идти за воином? — спросил я.

— О, нет! — Кори-Кори было хорошо там, где он находился, но все-таки он полагал, что когда-нибудь отправится туда тоже в своем каноэ.

Когда бы во время моих скитаний по долине я ни оказался поблизости от могилы вождя, я всегда сворачивал в сторону, чтобы посмотреть на нее. Место это имело для меня особую прелесть, сам не знаю почему. Облокотясь на ограду, смотря на странное изображение и наблюдая игру перьев, колеблемых тем же ветерком, что тихо трепетал в верхушках пальм, я любил отдаваться фантазии островитян и почти верил, что суровый воин подымается к небу. Когда я поворачивался, чтобы уйти, я желал ему удачи и приятного путешествия.

ГЛАВА XI

Во время одного из моих скитаний с Кори-Кори по долине мое внимание было привлечено странным шумом, доносившимся из-за гущи кустов. Пробравшись сквозь них, я увидал впервые процесс татуирования у островитян.

Прежде всего я увидел на земле человека, лежащего на спине; несмотря на равнодушие, которое он старался показать, было очевидно, что он страдает отчаянно. Над ним нагнулся его мучитель, работая, как каменщик молотком и резцом. В одной руке он держал короткую тонкую палочку с наконечником из акульего зуба, по верхнему концу которой ударял небольшим деревянным молоточком; таким путем он пробивал на коже дырочки, в то же время заполняя их красящим веществом, в которое обмакивал свой инструмент. Кокосовая скорлупка с жидкостью стояла около него на земле.

Краска для татуировки приготовляется из перегоревших орешков «армор», из пепла, собираемого с туземных светильников, смешанного с растительными соками.

Рядом, на разостланном куске грязной таппы, лежало множество странных черных инструментов из кости или дерева. Некоторые оканчивались просто маленьким острием и, как тонкие карандаши, служили для последних штрихов и отделки рисунка или для разрисовки самых чувствительных и нежных частей тела — как и было в данном случае. Другие представляли собой целый ряд зубчиков, расположенных по прямой линии, что делало их похожими на зубья пилы. Эти инструменты употреблялись в случаях более грубой работы. У некоторых концы были сделаны в виде маленьких фигурок: простое приложение их к телу и удар по ним молотка оставляли на теле неизгладимый след.

В данное время мастер был занят не самостоятельным рисунком: его клиент был довольно пожилым человеком, и татуировка его несколько поблекла и требовала подновления, поэтому приходилось всего лишь повторить работу одного из мастеров старинной школы тайпи. Сейчас работа шла над веками, где продольная черта, похожая на ту, которая украшала Кори-Кори, пересекала лицо жертвы.

Несмотря на всю сдержанность несчастного, судороги и подергивания мускулов на его лице указывали на невыразимые страдания. Но мастер, с сердцем зачерствелым, как у полкового врача, продолжал свою работу, стараясь оживить ее тем, что отбивал такт ногой и дико завывал.

Он был так глубоко погружен в работу, что не заметил нашего приближения, пока я сам, наглядевшись вдоволь на эту процедуру, не привлек его внимания. Как только он увидал меня, он, очевидно, решив, что я нуждался в его искусстве, с восторгом бросился ко мне и загорелся весь, желая тотчас приступить к работе. Но когда я дал ему понять, что он ошибся в моих намерениях, его горе и разочарование были беспредельны. Немного оправившись, он решил не верить моим утверждениям. Он схватил свои инструменты и начал махать ими в опасной близости к моему лицу, исполняя воображаемую работу и громко восхищаясь красотою своих рисунков.

Боясь быть навсегда изуродованным, если этот негодяй выполнит свои намерения по отношению ко мне, я пытался отделаться от него. А Кори-Кори, обратившись в предателя, стоял рядом и умолял меня покориться требованию. Мой вторичный отказ вывел мастера из себя, и он был в отчаянии, что потерял такой благодарный случай отличиться в своем искусстве.

Желание запечатлеть свою татуировку на моей белой коже наполняло его вдохновением истинного художника: он снова и снова вглядывался в мое лицо, и каждый новый взгляд увеличивал силу его честолюбия. Не зная до какой крайности он может дойти, я постарался отвлечь его внимание от моего лица тем, что уже в полном отчаянии протянул руку и предложил ему начинать операцию. Он с негодованием отверг такой компромисс и продолжал нападение. Когда его указательный палец скользнул по моему лицу, прокладывая границы параллельных полос, которые должны были опоясать мою физиономию, мне показалось, что с меня живого сдирают кожу. Вне себя от ужаса и негодования, я все же ухитрился, наконец, вырваться и побежал домой, преследуемый неукротимым мастером, гнавшимся за мною с инструментами в руке. Кори-Кори в конце концов вмешался и удержал его от дальнейшей погони.

Этот случай открыл мне глаза на новую опасность. Теперь я был убежден, что в один прекрасный день меня изуродуют так, что я уже никогда не посмею вернуться к своим соотечественникам, если даже и представится случай.

Эти опасения усилились, когда Мехеви и другие вожди выразили желание, чтобы я был татуирован. Воля короля была впервые передана мне дня через три после моей случайной встречи с мастером Карки. Господи! Какие проклятия сыпал я на голову этого Карки! Несомненно, он составил целый заговор против меня и моей физиономии и не успокоится, пока его дьявольский замысел не будет выполнен. Несколько раз я встречал его в разных местах долины, и неизменно, где бы он ни увидал меня, он пускался за мной в погоню со своим молоточком и резцом, размахивая ими около самого моего лица, как бы желая тотчас же приступить к работе.

Когда король впервые выразил мне свое желание, я высказал ему, какое крайнее отвращение питаю к этому делу, и дошел в своем объяснении до такого возбуждения, что он уставился на меня в полном недоумении. Очевидно, до сознания его величества не доходило, как может разумный человек найти хоть какое-нибудь возражение против такой украшающей операции.

Вскоре он повторил свои увещания и, встретив снова отказ, уже выразил некоторые признаки недовольства моим упрямством. При третьем возобновлении требования я ясно увидал, что, если я не приму какие-нибудь меры, мое лицо будет изуродовано навеки. Я собрал всю свою храбрость и объявил согласие на татуировку обеих рук от кисти до плеча. Его величество было очень довольно моим предложением, и я уже поздравлял себя с найденным выходом из положения, когда он сообщил мне, что, разумеется, лицо первое подвергается операции. Я был близок к отчаянию.

В утешение мне был предоставлен выбор узора: я мог выбрать для своего лица три горизонтальные полосы, как у моего слуги; или несколько косых линий, пересекающих лицо; или, если я как истый придворный выберу образцом королевский узор, я могу украсить свою физиономию неким подобием масонского знака в виде мистического треугольника. Но я не хотел ни одного из этих узоров, хотя король серьезно убеждал меня, что мой выбор вполне свободен. Наконец, видя мое непобедимее отвращение, он перестал принуждать меня.

Но не так легко было отделаться от остальных туземцев. Едва ли проходил день без того, чтобы они не подвергали меня своим надоедливым просьбам, так что под конец существование мое стало мне в тягость. Удовольствия, которым я раньше предавался, больше не утешали меня, и прежнее желание бежать из долины вернулось ко мне с новой силой.

Вскоре я узнал факты, увеличившие мое беспокойство. Я понял, что вся система татуировки связана у них с религией; мне стало очевидно, что они тем самым хотели обратить меня в свою веру.

В украшении вождей они прибегали к самой тщательной разрисовке, а некоторые из простых туземцев, казалось, были размалеваны без всякого разбора кистью домашнего художника. Я помню одного парнишку, который очень гордился большой продолговатой заплатой у себя на спине; мне же он всегда напоминал человека с налепленной между лопаток шпанской мушкой.

Хотя я и убедился, что татуировка являлась религиозным предрассудком, все же ее связь с суеверным идолопоклонством этого народа мне никак не удавалось выяснить. Она казалась мне необъяснимой, так же как и более сложная и значительная система «табу».

В религиозных установлениях большинства жителей Полинезийских островов есть заметное сходство, почти тождество, и всюду существует это таинственное табу, пользующееся то большими, то меньшими ограничениями. Эта замечательная система так странна и сложна, что даже люди, проживавшие годами на островах Тихого океана и изучившие местный язык, все же почти не были в состоянии дать удовлетворительное разъяснение по этому поводу. Сидя в своей долине Тайпи, я ежечасно наблюдал действие этой всевластной силы, но отнюдь не понимал ее. Действие это распространялось широко и было универсально, вторгаясь как в главные, так и в самые незначительные проявления жизни. В общем дикарь живет в постоянном выполнении предписаний табу, направляющих и контролирующих каждый его поступок.

В течение первых дней моего пребывания в долине я натыкался по крайней мере пятьдесят раз в сутки на чудодейственное слово «табу», которое кричали мне в уши каждый раз, как я бессознательно нарушал его предписания. На следующий день после нашего прибытия мне случилось передать немного табаку Тоби через голову одного из туземцев, сидевших между нами. Он вскочил, как ужаленный змеей, а остальная компания с таким ужасом завопила: «Табу!», что я уже никогда больше не позволял себе проявлять столь дурные манеры, тем более что они запрещены и законами светского приличия. Но не всегда было так легко угадать, где вы нарушаете дух «табу». Бывали случаи, когда меня призывали к порядку, если можно так выразиться, а я никак не мог понять, какой проступок я совершил.

Однажды я бродил по одному уединенному месту в долине и, заслышав на некотором расстоянии музыкальные звуки прядильных колотушек, свернул вниз по тропинке, приведшей меня через несколько шагов к дому, где с полдюжины девушек занимались изготовлением таппы. Я часто наблюдал эту работу и держал в руках пряжу во всех стадиях ее обработки. На этот раз девушки очень напряженно работали и, переглянувшись со мною и весело поболтав с минуту, снова взялись за дело. Я некоторое время молча смотрел на них и затем, машинально подняв несколько мокрых волокон, разложенных кругом, стал раздирать их. Погруженный в эту работу, я внезапно был оглушен истерическими воплями девушек. Вскочив на ноги, я увидел себя в тесном кругу девушек, которые, побросав работу, стояли передо мною с остановившимися глазами и в ужасе показывали на меня пальцами.

Решив, что в коре у меня в руках скрывается какое-нибудь ядовитое пресмыкающееся, я начал осторожно разбирать и исследовать ее. Но при этом девушки удвоили свои крики. Их вопли и испуганные жесты действительно встревожили меня: я готов был выбежать из дому и бросил наземь таппу. В ту же минуту крики прекратились. Одна из девушек, взяв меня за руку, показала на рваные волокна, только что выпавшие из моих рук, и на ухо сказала роковое слово: «Табу!»

Впоследствии я узнал, что тогда они изготовляли таппу особого рода, предназначенную для женских головных уборов, которая во всех стадиях работы находилась под защитой строжайшего табу, запрещавшего всем мужчинам прикасаться к ней.