Красавица

Осталось много мебели, ведь мы пробудем в доме еще пару недель: как подсчитал Жэрвейн, этого времени хватит, чтобы полностью собраться и уехать. Но многие мелкие вещи – китайская миска отца, восточные коврики, вазы, небольшие столы, картины со стен – все ушло, и дом выглядел заброшенным. Мы втроем ходили из комнаты в комнату, держась за руки и молча подсчитывая проданные вещи, в последних лучах уходящего солнца. Дом пропах табачным дымом и незнакомыми духами.

Жэр, после того, как оставил нас на полтора часа, забрал нас из гостиной, где мы наконец-то остановились (в ней было наименее заметно опустошение), и сказал:

– Пойдем вниз, поглядим, что друзья вам принесли.

Он отказался говорить еще что-то и поторопил нас вниз, на кухню. Отец встретил нас на парадной лестнице, уставившись на темное пятно на обоях, и он пошел с нами. Внизу, на столах и стульях, и кухонных полках лежало множество вещей, в основном еда: копченая ветчина и бекон, оленина, банки с консервированными овощами и вареньем, некоторые с дорогими яблоками, персиками и абрикосами. Лежали кучей ткани: клетчатый хлопок, муслин, лен и добротная шерстяная ткань; была кожа, мягкая и аккуратно растянутая; и были три тяжелых меховых плаща. Была там и канарейка, которая исполнила трель, когда мы уставились на нее.

– Им не следовало этого делать,– сказал Отец.

– Я, в самом деле, не знал, – ответил Жэр, – и рад этому, потому что не уверен, что попытался бы их остановить. Но я сам обнаружил все это только несколько минут назад.

Отец стоял в оцепенении; он был очень строг насчет благотворительности по отношению к нам и в оплате своих долгов, даже когда собратья-купцы хотели негласно их отменить, ради старой дружбы.

Несколько слуг пожелали остаться с нами, даже без жалованья, пока мы не уедем; и хотя мы не могли даже накормить их, Отец не смог заставить себя их отослать. Одна из них, девушка по имени Руфь, сейчас спустилась по лестнице из буфетной и сказала:

– Извините, мистер Хастон, там мужчина, хочет видеть Мисс Красавицу.

– Ну ладно, – произнесла я, гадая, кто же это. – Можешь пригласить его сюда.

Отец тревожно пошевелился, но не сказал ни слова. Остальные посмотрели друг на друга на мгновение, а затем послышался стук тяжелых ботинок на лестнице и Том Блэк появился на пороге.

Том разводил, ухаживал и тренировал лошадей; у него была конюшня в городе и племенная ферма за городом и его отличная репутация была известна почти по всей стране. Он продавал лошадей для наемных экипажей или охоты, и все наши животные были куплены у него. Мои сестры владели (до этого утра) двумя красивыми, круглыми кобылками с мягким нравом; а для меня, сидящей в седле чуть лучше, чем остальные, был куплен высокий поджарый гнедой, который мог перепрыгнуть все, что оставалось без движения на несколько секунд. Но настоящей страстью Тома были Великие Лошади, высотой в восемнадцать ладоней, происходящие от больших, тяжелых коней, на которых ездили рыцари в своих доспехах весом в сотни фунтов; такие лошади сотрясали землю, когда мчались во весь опор. По всей стране многие отборные лошади, тянущие повозки и плуги, могли сравниться в силе и размерах с полукровками от этих боевых коней; но лошади, которых выводил Том, были стройны и прекрасны, и на них ездили принцы.

– Твой конь, – сказал он мне. – Я оставил его в конюшне. Думал, будет лучше, если сказать тебе, чтобы ты могла придти поздороваться, помочь ему освоиться; ему одиноко одному, особенно сейчас, когда мелочь уехала.

Мелочью называли наших лошадей для прогулок и экипажей, которых раскупили новые владельцы.

– И его седло. Только старое. Немного изношено, но прослужит тебе некоторое время.

Я глупо смотрела на него.

– Чего уставилась, девочка? – раздраженно сказал Том. – Великодушный. Он в конюшне, ждет тебя. Говорю, сходи пожелать ему спокойной ночи, а то он не уснет от волнения.

– Ты не можешь подарить мне Великодушного, – наконец произнесла я.

– Я и не дарю, – ответил Том. – Никаких тут подарков. Он просто есть не будет, если ты уедешь без него, я уверен. Он скучал по тебе эти прошедшие недели, ты так редко приходила, он волнуется. Так что бери его с собой. Большой сильный конь – пригодится.

– Но Том..., – я сказала беспомощно, гадая, почему никто больше не говорил ни слова. – Он же очень дорогостоящий конь, ты же не хочешь, чтоб одна из твоих Великих Лошадей тянула повозку, а это все, что он будет делать у нас. Он предназначен возить Короля.

– Не понравится ему возить Короля, – возразил Том. – Конь сделает то, что ты ему скажешь. Не думаю, что нужно говорить тебе хорошо с ним обращаться, так что прекрати болтать глупости и иди в конюшню. Он будет волноваться, если не придешь. Доброй ночи, мисс.

Том сказал это, кивнув нам троим. «Сэр», – Отцу и Жэрвейну. И он потопал вверх по лестнице.

Мы услышали как Руфь его выпустила; задняя дверь закрылась и наступила тишина.

– Ну что ж, сделаю, как он говорит, – пробормотала я, уставившись на пустую лестницу.

Отец засмеялся: его первый искрений смех, что мы слышали с тех пор, как пришли неприятности.

– Это уж слишком для нас, – сказал он. – Боже благослови их всех, нам лучше уехать из города, пока нам не пришлось брать с собой слишком много вещей.

– Что же это за конь, который не будет есть, если ты его оставишь? – спросил Жэрвейн.

Я покачала головой.

– Это ерунда – он просто подарил его мне. Не знаю зачем. Я раньше много времени вертелась у его конюшни.

– Лошади – это единственное, что может отвлечь ее от драгоценных греческих поэтов, – сказала Хоуп. – А Том говорил, что она одна из всех женщин, которых он знал, может превосходно держаться в седле.

Я оставила это без внимания.

– Одна из кобылок Тома умерла в родах и он сказал, что жеребенок может выжить, если тот, у кого есть время и терпение, будет кормить маленького из бутылочки. Я так и сделала. Назвала бедняжку Великодушным – ну, мне было всего одиннадцать. Это было четыре года назад. Том обычно продает их в возрасте четырех-пяти лет. Он позволил мне тренировать коня немного – не только основной курс приучения к седлу. Все его Великие Лошади проходят необычную дрессировку: как вести себя на параде, как стоять смирно. Ну, мне, наверное, пора.

– Она раньше читала ему свои переводы греческих авторов, – прошептала Грейс. – И он выжил.

– А у ее гувернантки от этого припадки случались, – сказала Хоуп. – Но я уверена, что конь знал греческий лучше, чем Мисс Стэнли.

Я сердито взглянула на сестру.

– Он здесь был недолго, потом я отвела его обратно к Тому в конюшню, когда коню исполнился год. Но навещала его почти каждый день, только… хм, в последнее время не могла.

Я начала подниматься по лестнице.

– Я скоро приду. Не ешьте все печенье, я все еще хочу выпить чая.

– Можно пойти с тобой и взглянуть на коня? – спросил Жэр.

– Конечно, – ответила я.

*****

Двенадцать дней спустя после торгов я ехала на Великодушном с Грейс позади меня в женском седле; мы покидали город, в котором прожили всю свою жизнь. Остальные ехали в длинной деревянной повозке за нами. Жэр управлял упряжкой, Хоуп сидела рядом, держа за руку Отца, который был позади, в повозке. Никто из нас не оглянулся. Мы держали путь вместе с караваном, что совершал эту поездку дважды в год: начиналась дорога от большой фермы к югу от города и проходила по городкам далеко на север; путешественники прибывали к месту назначения на несколько недель, а потом поворачивали обратно и снова шли на юг.

Эти люди знали свой путь и опасности, которые их подстерегали, они всегда были готовы (за отдельную плату) взять попутчиков с собой. К нашему удобству, караван проходил как раз в десяти милях от деревни, что должна была стать нашим новым домом.

Хоуп и я согласились, в один из наших разговоров поздней ночью, что это делает нас чуть менее одинокими и отрезанными от цивилизации и от остального мира.

Я вспомнила, что несколько лет назад, одна знакомая нам семья, которую постиг неудачный рок, тоже сели в повозку и уехали из города с этим же караваном. Мне никогда не приходило в голову, что мы однажды можем повторить их судьбу.

Великодушный цокал копытами, засыпая на ходу, медленно пожевывая удила; его медленная походка могла догнать двоих крепких лошадей, запряженных в повозку. Было несколько неудобно брать его с собой, для верховой лошади он был слишком дорогим удовольствием; он также был слишком заметным приобретением для любого наглого воришки, который мог бы нас выслеживать.

Но весна была в разгаре, так что недостатка в корму моему массивному коню и его непомерному аппетиту не было. Я обещала ему снять сбрую, как только мы приедем в новый дом. Жэрвейн покачал головой, но не думаю, что он имел в виду, будто Великодушного нужно было оставить. Караванщики тоже качали головами и громко переговаривались: мол, тот, кто мог позволить себе такую лошадь, мог ехать в своем собственном караване, с наемной охраной, и не тревожить их простую компанию, соблазняя воров и убийц яркой приманкой. Но караван также выполнял работу для конюшни Тома, и, должно быть, история стала им известна, потому что в первые дни поездки ко мне подошли несколько караванщиков, чтобы взглянуть на Великодушного повнимательнее и с большим сочувствием, а также любопытством. Один из них спросил меня:

– Так это тот самый конь, что не смог бы есть, если бы ты оставила его, а, маленькая мисс?

Он потрепал коня по шее. Мужчину тоже звали Том, Том Брэдли; и он начал приходить к нашему огню иногда по вечерам. Дни медленно превращались в недели и мы все больше и больше привыкали друг к другу.

Многие караванщики держались особняком; слишком много они повидали путешественников в такой обстановке, ехавших в новые, неизвестные края, чтобы интересоваться ими. Они не обращали на нас внимания: не со зла, а просто с безразличием, как они не обращали внимания ни на что, кроме лошадей, складывания грузов, состояния повозок, дорог и погоды. Визиты Тома Брэдли мы приветствовали, потому что даже с добродушием и оптимизмом Жэрвейна, мы все равно склонялись к унынию. Никто из нас не привык к долгим, изнуряющим часам езды ни верхом на лошади (что было предпочтительнее), ни в повозке, которая была построена для перевозки тяжелых грузов и была оборудована для деликатного человеческого груза.

– Да ладно, – говорил Том, – ты держишься молодцом; и через недельку-другую станет легче, ты привыкнешь к этому. Поешь немного рагу с мясом и будешь как новенькая.

Том знал все, что можно было о готовке в горшке над небольшим костром и научил нас жарить картофель на углях. А когда Грейс не могла заснуть от боли, вызванной путешествием в седле, он каким-то образом нашел овчинку, на которой она могла сидеть и не взял за это ни пенни.

– Меня называют Сестрой милосердия, – сказал он с усмешкой, – все остальные; но я не против. Кто-то же должен присматривать за вами, простаками, а то будут проблемы, если вы не сможете за собой уследить. Кроме, конечно же, вас, сэр, – он кивнул Жэрвейну, который хохотнул.

– Я благодарен вам за помощь не меньше остальных, Том, – сказал он. – Я не много знаю о повозках, как вы уже могли заметить.

Том усмехнулся.

– О, да, я этим лет двадцать, нет, тридцать уже занимаюсь, и нет ничего, что я не знаю о повозках. Нет у меня дома, семьи, знаете ли, так что я забочусь о тех, кому я необходим в этих поездках. И, скажу я вам сейчас, да и потом скажу, когда покинете нас и пойдете своим путем: я вам желаю удачи, а это редко говорю. Ухаживать за кем-то – это, по большей части, благое дело. И мне будет жаль расстаться с вами, ребята.

Поездка длилась уже два долгих месяца и к тому времени, как мы отделились от каравана, мы все были покрыты ссадинами от седел, парализованы болью в каждом дюйме костей, мыщц и кожи от того, что спали на земле, и сыты по горло всем происходившим.

Единственными, кто не был настолько подвержен тому, что для нас, девушек, было отчаянным бременем, были Жэрвейн и Великодушный: Жэр все также был спокоен и радушен как в день, когда впервые вошел в наш дом, больше трех месяцев назад; а Великодушный продолжал дружелюбно трусить в хвосте каравана, словно ему не было дела до окружающих. Мы все похудели, окрепли и отрастили космы. Том пожал всем руки и пощекотал Великодушного под подбородком; пожелав нам удачи, как и обещал, он сказал, что мы встретимся через полгода. Он заедет поздороваться и забрать пару лошадей, что мы взяли с собой из каравана.

Непривычные условия путешествия утомили всех, нам было не до разглядывания окрестностей, которые мы проезжали. В основном были заметны ямы на дороге, камни под нашими одеялами и то, что с листьев на деревьях, под которыми мы спали, капала роса.

Свернув с главной дороги по направлению к нашему новому дому, который был уже в нескольких милях отсюда, мы впервые осмотрелись и проявили интерес к земле, по которой путешествовали.

Мы были в самом центре страны, далеко от моря; это была холмистая местность, в отличие от равнинной, пересеченной реками земли, что мы покинули. Мы отделились от наших спутников на рассвете, а поздним вечером уже были на главной (и единственной) улице Синего Холма. Дети кричали о том, что мы подъезжали, а люди, прикрывая глаза руками, глядели на нас через свои маленькие, холмистые, аккуратно скошенные и вспаханные поля. Мы увидели побеги пшеницы и кукурузы, овса и гречи; там были коровы, овцы, свиньи, козы и даже несколько крепких, лохматых лошадей в упряжке. Большинство людей продолжили свою работу: приехавшие останутся, а вот день скоро кончится; но в городке дюжина, или чуть больше, человек ждали, чтобы увидеть и поприветствовать нас.

Жэр, чудесным образом, нашел где-то свою тетю с шестью детьми - она держала небольшой трактир; эта тетя знала, что Жэр хотел привести с собой невесту обратно к холмам, на которых он вырос, и именно она написала ему о пустующей кузнице в их родном городе. Ее улыбка приободрила нас, сиротинушек, потерянных в дикой природе, и заставила нас почувствовать себя не такими забытыми.

Она представила нас остальным собравшимся, что толпились вокруг; некоторые признали (или сделали вид, что признали) в Жэрвейне паренька, который жил за соседним холмом и уехал в город больше десяти лет назад. Родной город Жэра, Гусиное Место, названный так, как место отличной зимней охоты , и наш новый дом, Синий Холм, не имели четких границ, здесь одна главная улица плавно переходила в другую. Поля и фермы неравномерно распределились между деревнями Танцующий Кот, Гусиное Место и Красным Грифоном – заведением тети Жэрвейна.

Тетю Жэрвейна звали Мелинда Ханиборн, она была вдовой уже четыре года и работала в Грифоне, управление которым она полностью приняла на себя после смерти мужа. Она сказала двум старшим детям, застенчиво стоявшим у парадных ворот Грифона, приглядеть за домом и младшими, а сама влезла в нашу повозку и поехала с нами «посмотреть наш новый дом». Я же подняла двух младшеньких детишек и посадила перед собой в седло Великодушного.

Дом был расположен на окраине города и скрыт от глаз прохожих стенами деревенских домов, несколькими деревьями, которые в этом конце деревни не мешали проезду, и неровностями здешней земли. Большинство ферм находилось на востоке от деревни, пересекаясь с лесами, полями и рекой, по обеим сторонам от главной дороги. Гусиное Место по большей части скрывалось от глаз за большим лесом на холме с юго-запада, с землями фермеров, опоясывающими его и поднимающимися чуть выше по холму. Ближайшим городом было Солнечное Поле, примерно в трех днях пути, через густой лес на северо-запад от Синего Холма, но никто никогда не ходил тем путем, а окружная дорога занимала, по меньшей мере, неделю. Наш дом был рядом с тем лесом, в который никто не ходил.

– Я не могу сказать теперь, что пришла посмотреть на дом, потому что видела его много раз. Так как я не знала точно, когда вы приедете, я приходила сюда раз, а когда могла и два, в неделю, или посылала старших, чтобы открыть окна и проветрить дом. А иначе воздух застоится, а так гостей не встречают. – Мелинда обратилась к Грейс, которая ехала в повозке: – Вы найдете это место чистым по приезду, мисс, хотя, конечно, вы захотите сами все отмыть, когда устроитесь. Но дом покинули и заколотили досками два года назад, так что на всем был толстый слой приставшей пыли, и тогда мы с Молли – это моя старшенькая – все хорошенько отчистили три месяца назад, когда услышали, что вы точно приедете. Переезд – тяжкое бремя, так что хоть какое-то удобство вам обеспечено. К тому же, вас всегда будут рады видеть в Грифоне, пока вы обустраиваетесь. Я привыкла к неожиданным гостям и мне это нравится.

Грейс начала благодарить ее за беспокойство, но та отмахнулась и добродушно заметила:

– И вам не нужно волноваться о том, что вы нам обязаны, будьте уверены, я уж позабочусь о том, чтобы молодой Жэр отплатил мне, когда он снова откроет кузницу. Ах, как мы рады, что у нас будет свой кузнец; отсюда долгий путь до кузницы в Гусином Месте, знаете ли, и кроме того, не все мы довольны мастерством молодого Хэнни. Ты же не позабыл свое ремесло там, в Городе, верно, Жэр?

– Нет, конечно: я искуснее дьявола, – ответил Жэр, а Мелинда засмеялась; но Жэр заметил, как отец поморщился, когда женщина, не заметив, с пренебрежением сельской жительницы говорила о городе.

Двоих малышек, сидевших со мной, звали Дафна и Рейчел; Дафна была старше и отвечала на вопросы после недолгого раздумья, слегка задумываясь над мотивами вопрошающего. Рейчел же вообще молчала, лишь держалась за холку Великодушного обеими руками. Обе они, казалось, были рады находиться на высоте шести футов над землей и совсем не испугались, хотя были немного раздражены моим желанием поговорить.

– Вот и он, – произнесла Мелинда.

Улица превратилась в тропинку, которая проходила по небольшому склону; а там, на небольшом лугу, стоял маленький, выцветшего от погоды сероватого цвета, деревянный домик, рядом с ним сарай; еще один, поменьше, примыкал к первому. На первый взгляд дом казался маленьким – словно кукольным, деликатно вырезанным из спичек; но потом я поняла, что так кажется из-за окружающего дом леса, который начинался лишь в паре сотен футов[3]: деревья и кустарники росли почти у задней двери.

Когда-то около сада, рядом с кухней, был забор, но теперь там виднелись заросли из побегов и огромных проросших листьев. Мы обнаружили третий сарай, спрятанный за остальными двумя, и он оказался конюшней, в которой было лишь два узких стойла и протекавшая крыша. Колодец был расположен на небольшом холме, который мы прошли по дороге из города, а чудесный серебристый ручей журчал, пробегая из леса и великодушно огибая кузницу, прежде чем исчезнуть за еще одним склоном, в обратном направлении от города. Мы все опасались этого момента – обнаружения того, к чему мы приехали, и все с мужеством восприняли тихую картину перед нашими глазами. Ближе к вечеру солнце золотило раннюю летнюю зелень на лугу и красило розовые и белые маргаритки в бледно-желтый цвет; лютики словно полыхали огнем.

Дом был уютным и крепким и, когда мы ступили на крыльцо, даже показался обжитым.

Мелинда вошла первая, размашистыми шагами, а мы стояли, осматриваясь и глядя друг на друга; она открыла окна, бормоча что-то про себя. Высунув голову в окно второго этажа, женщина крикнула:

– Привет! Заходите! Все не так уж плохо!

А потом снова исчезла.

Она была права. Дом был добротно построен и выстоял два года без жильцов, всего лишь приобретя пару сквозняков от покоробленных подоконников и переднюю дверь, которая слегка покосилась и застревала, если ее полностью закрыть. Дом был в форме длинного прямоугольника, на первом этаже стена разделяла комнату на два отдельных идеальных квадрата; кухня была в задней части, а гостиная, с центральной печью, от которой отходили два камина в квадратные комнаты – в передней части дома.

Наверху был зал, почти в половину длины домика – и до печи, по обеим сторонам которой были спальни – каждая с отдельным небольшим камином. Вверх по лестнице, через проход, можно было выйти через дверь на чердак, прямо под крышей. С одной стороны находилась труба от печи; стена разделяла чердак на две половины. Крыша расходилась над ними, так что комнаты казались почти треугольными. Жэр, как самый высокий из нас, мог выпрямиться в полный рост, только встав на предпоследнюю ступень лестницы, ведущей наверх.

Все вокруг было кристально чистым: ни следа паутины, а полы двух этажей были начищены до блеска. Мелинда улыбнулась в ответ на наши роскошные комплименты и сказала, что передаст их Молли, которая выполнила большую часть работы и которой все еще нравятся подобные восторги. Мы посмеялись и спустились вниз, чувствуя, что обрели в ее лице доброго друга.

Отец настоял на том, чтобы мы сразу же распаковали вещи и остались спать в новом доме.

– Мы благодарим вас, моя дорогая, – сказал он Мелинде, которая покраснела, – но мы так долго спали на земле, что наши матрасы на ровном деревянном полу будут просто королевским удобством.

Но мы согласились придти на ужин в Грифон.

– Тогда к вам сюда не нагрянут посетители, желающие поглазеть на вас, – сказала Мелинда. – И не помешают вам заниматься необходимыми делами.

Мы также решили оставить лошадей в конюшне Грифона, пока Отец и Жэр не починят нашу.

– А вот для пони этой молодой леди, – заметила тетя Жэра, окидывая вгзлядом Великодушного, – необходим отдельный сарай. Конь понравится здешним деткам. Он огромен, как те лошади из историй, что рассказывают им матери.

Она погладила его, отказалась от того, чтобы ее отвезли обратно, и пошла пешком.

– Надо бы мне добавить еще воды в рагу, – улыбнулась она, – чтобы хватило на всех гостей.

Дафну и Рейчел сняли с "пони этой молодой леди" и они засеменили прочь, следуя за матерью.

Нам повезло, потому что всем жителям города нравились люди, которые были по нраву Мелинде, и все заранее полюбили нового кузнеца. Мелинда рассказала, что разговоры о том, что не хватает кузнеца, велись у камина в Красном Грифоне уже два года, и она клялась, что если услышит слова "Ах, все, что нам нужно – это отличный кузнец" еще разок, то сбросит на говорящего бочку с пивом.

Жэр снова открыл кузницу – кузнечные мехи починил, печь для производства угля заделал так, чтобы была воздухонепроницаема, и приготовил инструменты – через неделю после нашего приезда, пока мы, девушки, проветривали постельное белье, штопали носки и изучали хитрое строение кухонных плит. Отец проводил день в конюшне, измеряя, посвистывая, и снова измеряя; через три недели лошади были в стойлах, а Отец строил им загон, расширяя над ними сеновал и подумывая о курятнике. Мелинда предложила нам несколько несушек.

Дочери же его не так уж преуспевали, в особенности сначала: мы осознали, насколько были избалованы и как непривычны к жизни без слуг. Искусство драить полы было не особенно изящным, но оно должно было быть выучено. Я, с самого начала более выносливая, сразу же заработала мозоли; нежная кожа моих сестер покрылась волдырями, а жесткая ткань нашей новой рабочей одежды сильно натирала.

Мы не обсуждали эти трудности, лишь делились намеками о том, как облегчить задачи, которые мы выучили тяжелым путем; и потихоньку, пока проходили недели, наши штопки становились более аккуратными, а запеканки – менее жесткими.

Сначала мы каждую ночь ложились в постель, умирая от усталости; но со временем закалились и с возрастающей силой и умениями пришло хорошее настроение. Мелинда, которая никогда не переставала болтать, все подмечала, и, помимо всего прочего, в своей беззаботной болтовне, словно невзначай, давала много полезных советов, которым мы, благодарные ей за это, использовали.