Оружие без предохранителя

Об этом ему подробно рассказал Сонни Новелла; двор он изучал еще и по снимкам, хотя особой нужды в этом не видел и назвал это лишней деталью. Но в понимании американского разведчика лишних деталей не бывает. «В свободное время будешь улицы штанами подметать». Новелла к месту и не к месту сыпал схожими фразами. Виктор рассказал ему анекдот про американского шпиона, которого двадцать лет готовили к заброске в Россию, сочиняли и оттачивали легенду. Забросили. Потом приехал его куратор, спросил бабку у подъезда, где живет Иванов. «Американский шпион, что ли?» – «Откуда, бабка, ты узнала?» – «Да не каждый день к тебе негр подселяется». Не знаю почему, но этот анекдот вызвал у Новеллы неподдельное веселье. Он несколько раз повторил: «Негр-шпион...» Это Виктор к тому вспомнил, что нельзя разговаривать только на сленге. Сленговое словцо должно прорезаться в нужный момент, только тогда оно приобретет вес. А излишек фени – китч. Как ни странно это покажется.

Машина остановилась впритирку к бетонному блоку. Виктор расплатился с таксистом на улице, когда он помог ему с багажом. А вот и подъезд его дома. С протестными мыслями о том, что это не его дом, что у него никогда не будет своего дома, а хотелось бы, он вошел внутрь.

Это была двухэтажка-сталинка, которых в Москве день ото дня становилось меньше. Но такие дома, как говорили родители Виктора Скобликова, были уютнее и теплее любых современных хором. Чего не хватало им для нормальной жизни? Поменялись бы из хрущевки в сталинку, если считали ее теплей, перестали бы пить. С мыслями о родителях (ему было плевать, живы они или умерли) он открыл дверь своим ключом. Занес велосипед и сумку в прихожую, закрыл дверь, прислушался.

У соседей справа громко работал телевизор. Шли новости на Первом. Он определил это, услышав: «С нами на связи наш корреспондент» и бросив взгляд на часы: 18.05. С первого этажа доносились музыка и звук ножовки по металлу. Виктор не знал, чем же хороши такие дома. По его мнению, они сродни коммуналкам. Уюта в них не больше, чем в перенаселенной тюремной камере. Самобытная атмосфера 60-х? Если бы он жил в те годы, смог бы дать ответ на этот вопрос.

...А может быть, ему был нужен такой уют? Он теплом исходит от соседей. Громко работает телевизор? Но если представить себе трезвую пожилую пару перед телевизором, то громкий звук уже не раздражал. А что плохого в том, что кто-то мастерит на кухне? А если сам Виктор начнет ремонтировать квартиру? Его деятельность и он сам не выпадут из фона и самой этой коммуны. Коммуна. Очень хорошее, подходящее слово. Теплое оно.

Его никто не учил, никто не заставлял мыслить. Никто, кроме одиночества. Но он не разговаривал сам с собой.

Виктор выждал положенные по инструкции сорок минут, вышел из дома, и на этот раз не встретив соседей, и позвонил Сонни Новелле из телефона-автомата. Будка телефона находилась вплотную к холодильнику с прозрачной дверцей, а за ней – лимонад, пиво, коктейли. За Виктором проследили внимательные глаза продавца ларька, маскировавшегося за бесчисленными пачками сигарет, тех же бутылок с напитками.

– Я дома. Доехал хорошо. – Сплюнув сквозь зубы, Виктор чуть слышно процедил: – Глупость какая-то... Мама, ты тута, а я тама!..

Сонни Новелла посоветовал Скоблику вернуться домой, отдохнуть. То есть тупо смотреть в потолок, лежа на диване. Это было его собственное свободное время. Это он так рассудил. Он сам отделит будни от досуга. Ведь Новелла давал ему рекомендации: «Не кисни. Отвяжись. То есть оторвись. Сними девочку. Но помни: для тебя досуг – тоже часть работы. Сон и дремота – разные вещи». Потом выдал: «Для тебя главное – не рюхнуться». Скоблик запомнил его. Сонни Новелла, говоря его же перенасыщенным сленгом, был как рыба без трусов.

Скоблик шел по московской улице, ничем не примечательной в этом районе Москвы, его окружали обычные люди. Виктора душили чувства, которые не смог бы объяснить и Филипп Берч. Он был дома.

...Он дома. У него суррогат своей квартиры. Он не смог побороть желания, зародившегося в самом сердце. Он остановил частника и назвал адрес. Через полчаса он стоял в десяти шагах от отделения милиции, где закончилась его бродяжья жизнь.

«Открой рот. Покажи зубы».

«Ищешь трансплантаты для своей подруги?»

«Если мне понравятся твои резцы, будешь играть на трубе в команде воспитанников. Если понравятся клыки – будешь рвать себе подобных в кадиле».

«А если тебе коренным образом ничего не понравится?»

«Вернешься сначала на нары, а потом в канаву, откуда тебя вытащили».

Скоблик показал зубы, широко улыбнувшись. Но громила-покупатель смотрел не на зубы, а в глаза, не нашел в них фальши, испуга. Не оборачиваясь лицом к дежурному по отделению, сказал: «Я беру этого».

Он «брал этого» рвать себе подобных.

Это был ответ на все еще мучивший Скобликова вопрос. Почему нет? Ведь его порвали ему подобные: Михей и Дикарка. Думали, что порвали.

Мимо Скоблика двое ментов проволокли в отделение пацана лет пятнадцати. Столько же было и ему, когда он хрипел в лицо офицеру военной разведки: «Куда ты меня берешь? Я не педик, ясно?» Он встречал парней, которых отбирали для жестких мальчишников под разными предлогами. Для кого-то вечеринка становилась последней. На этот счет бытовала шутка: «Сделал дело – концы в воду».

Нужно было уходить отсюда, но Скоблик медлил, как будто боялся и здесь потерять частичку себя. Снова потерять память. Но вдруг легкое беспокойство пропало. Виктор подумал о том, что он не собирает здесь куски мозаики. Память и психиатр были милосердны к нему. В противном случае замучился бы обходить провалы в памяти. И как тут работать? Даже просто существовать трудно. Вроде как обреченный.

* * *

Виктор вернулся домой в начале первого. Включив телевизор и убавив громкость, он устроился в кресле. Открыв банку пива, выпил ее не отрываясь, действительно утоляя жажду. Он удивился настойчивости продавщицы в магазине. Он попросил упаковку литровых банок, она сунула ему две полулитровых, а на его замечание пожала плечами: «Да какая разница? Пиво – оно и в стакане пиво». Виктор еще на улице настроился на литровые банки (а точнее – зациклился). Это сейчас их полно. А четыре года тому назад...

Им дали увольнительные. Полгода они не были в городе, на воле. Настоящие увольнительные – на бланках, с печатями и подписями, с фамилиями: курсант Наймушин, курсант Скобликов... И вот автобус марки «ЛиАЗ» привез их в Подольск. Офицер «Инкубатора» горел желанием построить курсантов вдоль автобуса и четким командирским голосом дать «цэу, бцэу и ебэцэу». Он заметно нервничал. Двадцать молодых людей, которые уже начали забывать, кем они были, могли поставить на уши пару городских кварталов – если вспомнят жизнь в подворотне, как в отместку. Офицер оказался прав наполовину. Курсанты соскучились по спиртному. Скоблик сказал: «Литр без отрыва выпью». На витрине банка дорогого немецкого – как раз литр. Скоблик осушил ее и только что не бросил на пол: «Вот так, мать вашу!» В голове зашумело. Тот, кто дал увольнительные, не позволил им освоиться в четырех стенах и за колючей проволокой. Теперь они с нетерпением будут ждать очередного «увольнения на берег». Они вернутся в «кадило» с этими мыслями и настроением, с верой в будущее. С запахом спиртного. Так надо.

У них не было мысли подорвать в столицу. Что Москва? Такие же улицы, какие-то чистые, какие-то грязные. Другое дело – люди. Родители? Они, курсанты, бродяги, вот сейчас, без сожаления, платили родителям той же монетой.

Михей, Скоблик, Дикарка держались в «Инкубаторе» особняком. Другие курсанты также разбились на группы по три-пять человек. Это были небольшие хищные стайки, мобильные уже в ту пору. «Слоны» видели в этом сплоченность, сами курсанты назвали это дружбой. И ошиблись. Дружбы не было. Было желание выжить. Любой ценой. Дружба – это ширма.

Еще одна пустая банка полетела на пол.

* * *

Скоблик встал в десятом часу. Его разбудил стук в дверь. На пороге стояла девушка лет двадцати.

– Привет! – первой поздоровалась она. – Как дела?

– Не то чтобы очень...

Она рассмеялась. Кивнув в никуда, пояснила:

– Я живу здесь. Значит, твоя соседка. Ты надолго к нам? До меня дошли слухи, что на месяц-полтора, правильно?

– Да ты проходи.

Виктор, почистив глаза согнутым пальцем, посторонился, пропуская соседку в комнату. Симпатичная. Веселая. Стрижка – каре до середины шеи. Откровенный закос под... как там ее, эту француженку... Мирей Матье. Скоблик видел ее считаные секунды, а уже мог по памяти нарисовать портрет, фоторобот.

Он привел себя в порядок. Когда вышел из ванной комнаты, на кухне его уже ждала чашка кофе.

– Меня Виктором зовут.

– Лариса, – ответила она. – Только не называй меня Ларой, как мои бывшие одноклассники. За Ларой тянется Крофт, понимаешь, о чем я? Откровенно не дотягиваю до Анжелины, оттого жутко психую. У меня свои бзики на такие вещи.

– Ясно.

– Я видела маунтинбайк в прихожей.

Она точно определила назначение этого велосипеда. А кто-то не в состоянии отличить шоссейный от трекового.

– Вживую первый раз увидела, – призналась девушка. – Но много раз видела по телевизору. Я часто экстрим смотрю, путешествия разные, мечтаю. В общем, вреда себе мало приношу. Я не умею кататься на маунтинбайке. Но ведь никто не умеет, пока не попробует, верно?

Скоблик слушал ее и улыбался. Только изредка вставлял односложные фразы. «В Италии был. Восточные Альпы». Она: «Слышала, что там горы. А вообще навскидку не верится, что Италия – еще и горная страна. Морская держава, да?» Она «навскидку» назвала десяток курортов, пять или шесть имен кутюрье (и первым, как и полагается, Чарльза Ворта, основателя фирмы мод в Париже), музыкантов, среди которых почему-то выделила Ромину Пауэр из некогда популярного семейного дуэта 80-х. Скоблик не заметил, как за разговором прошел час: они незаметно перешли в зал и устроились на диване. Гостья поджала под себя ноги. Виктор много позже, вспоминая, дурашливо глянул на кровать-полуторку. И там они могли запросто оказаться незаметно.

Она была насквозь домашней. Трудно было представить ее на улице. Невыездная. Он так и не спросил, учится она или работает. Но спросит. Она обещала заглянуть вечером. Словно догадываясь, кто он и с какой миссией прибыл в столицу России, сказала: «Я три раза стукну. Вот так: тук, тук-тук».

Когда в три часа дня Скобликов встретился в начале Беговой с Сонни Новеллой, тот снова заговорил о свадьбе... Виктор не раз слышал об этом. И поскольку сейчас ничего нового не прозвучало, он спросил куратора:

– Зачем вы мне это рассказываете в сотый раз? Я на память не жалуюсь.

– Уже не жалуешься, – акцентировал Сонни, у которого от этих «жужжаний» зачесалось в ухе.

Он ничего не добавил к сказанному, только в упор смотрел на своего агента, пока тот не опустил глаза. «Полная покорность», – усмехнулся Новелла.

Эта встреча состоялась в офисе американской компании по продаже автомобильных шин «GR». Склад продукции находился где-то за Кольцевой, а в самом офисе не было даже образцов. О товаре можно было судить строго по рекламным проспектам и пышногрудой длинноногой секретарше. На Сонни и Виктора немногочисленный персонал конторы внимания не обращал.

Они устроились друг против друга за низким и длинным столом, в комнате, напоминающей спортзал в миниатюре. Когда Сонни впервые перешагнул порог этого помещения, соседствующего с приемной, его передернуло: будто на глаза упали очки с вогнутыми линзами. Именно здесь вполне могла храниться продукция «Джи-Ар» – в два ряда и без опаски раскатиться по складу. В другой интерпретации – помещение походило на тир. Несмотря на несоразмерность комнаты, где даже здоровый человек ощущал аритмию, а вальс примерял размер марша, тут нашли себе место стол и несколько стульев. Свет падал с двух сторон; светильники были установлены на стены, что при низком потолке виделось оптимальным решением.

Сонни, разговаривая, брал в руки то один, то другой красочный журнал, быстро пролистывал страницы. К концу беседы на его стороне выросла целая кипа. Он заметил это (или намеренно собирал) и демонстративно подровнял руками, при этом бросив взгляд в проем открытой двери. Со своего места ему открывался вид на рабочее место секретарши и также на приоткрытую дверь шефа московского отделения «Джи-Ар» по имени Джек Андерсон. «Вопросы?» – стандартно поинтересовался Сонни. Обычно тот, кто обращается с таким предложением, на вопросы отвечать не собирается. Наоборот, это упор на добросовестность, что в работе не упущена ни одна мелочь. Это некое самодовольство с самоутверждением: «Вопросы?»

Скобликов встал. Новелла усадил его жестом руки. Скруглил углы окончания беседы вопросом о том, как перенес полет Скобликов. Тот пожал плечами: «Нормально». Глаза говорили: «Вместе же летели, сам все видел». Но все же ему пришлось поделиться своими ощущениями от полета.

– Завтра встречаешься с Гартманом, – сказал Новелла, опуская имя своего московского агента. – Помнишь, кто это?

– Да. Он – слизняк.

Сонни с минуту молчал. Он чуть слышно бросил под нос: «А здесь, в Москве, ты совсем другой». В Викторе просыпалась дерзость. Не опасно ли это?

Он вынул из кармана два набора ключей и универсальную отмычку, которой можно было открыть большинство английских замков; из доклада Роберта Гартмана следовало, что замок в квартире Михаила Наймушина именно такого типа. В одном из наборов ключей Виктор без труда узнал «классические вазовские».

– «Нива», в отличном рабочем состоянии, – тоном продавца подержанных машин начал перечислять Сонни, – уверенно ведет себя на трассе и более чем уверенно – на бездорожье. «Лендровер»...

Скобликов взял со стола ключи от «Нивы», чем избавил Новеллу от необходимости перечислять достоинства семейного полноприводного автомобиля – более чем приличного, но в равной степени и «заметного».

Сонни одобрил выбор своего агента и положил ключи от «Лендровера» себе обратно в карман.

* * *

С Робертом Гартманом Виктор встретился в двух с половиной километрах от Московской кольцевой, на Волоколамском шоссе, пересекающем Красногорск и являющемся основной автомагистралью этого подмосковного города, предварительно созвонившись с ним и еще раз уточнив место встречи. Гартман не походил на мачо, как обрисовал его Сонни Новелла, однако мексиканские черты в нем просматривались. Говорил он с заметным акцентом.

– С таким автомобилем с собой нужно возить биотуалет, – сделал он комплимент «Ниве».

Он надеялся, что этот русский откроет дверцу и разрешит ему сесть в машину – познакомиться, пообщаться минуту-другую, войти в контакт. Скобликов через опущенное стекло отдал ему четкие распоряжения:

– Прыгай в свою «помойку». Поезжай впереди. Я за тобой. Сначала покажешь мне помещение для заложницы.

– А потом?

– Потом вычистишь мой биотуалет. Поехали.

Виктор был уверен, что американец, направляясь к своей машине, кроет его матом. Так и было. Роберт бросил под нос: «Русская свинья!» Сплюнул на обочину, прежде чем сесть за руль своего «Форда». Он не сразу тронулся с места. Сначала прикурил сигарету, не снимая перчаток из тонкой кожи.

Дом на окраине Красногорска, раскинувшегося на реке Москве и ее притоке – Баньке, примерно в двух километрах от МКАД и двадцати двух от центра Москвы, словно был создан для содержания заложников. Бревенчатый, обложенный силикатным кирпичом и облагороженный облицовочным, он имел стены полуметровой толщины. С одной стороны соседи – цыгане, с другой – никто не жил. Ставни закрыты, на крыльце и бетонных дорожках толстый слой пыли. Дорога начиналась сразу за забором. Грузовой, легковой автотранспорт тек по ней непрерывным потоком днем и ночью. Неприступные стены самого дома и не прерывающийся круглые сутки шум с улицы – вот два главных условия, на которые Роберт Гартман, выполняя задание Новеллы, обратил внимание в первую очередь. О чем он и сообщил Виктору, передавая ему ключи от дома.

– Этот дом арендован под склад. Через подставное лицо я заплатил хозяину дома за полгода вперед, – сообщил он то, что Виктору было известно. Пауза. – Я хочу задать тебе вопрос: как метко ты стреляешь?

– Спросишь об этом, когда приедем на объект, где я и буду стрелять.

– Черт! – Рот Гартмана был полон жвачки. Он жевал так остервенело, заметил Скобликов, словно дезинфицировал полость рта после длительного минета.

– Здесь есть подпол?

– Что такое подпол?

– Подвал, погреб, куда ссыпают картошку.

– Картошку?

– Перестань переспрашивать, придурок.

– Знаешь, мне может это не понравиться. Почему я должен терпеть оскорбления?

– Потому что. Отвечай на вопрос, – усмехнулся Скобликов.

Роберт взял себя в руки.

– Да, есть. Здесь есть подпол, куда ссыпают картошку. Один вход в подпол мы прошли – это дверь в прихожей.

– Я заметил ее. Где второй вход?

По-прежнему не снимая перчаток, Гартман сдвинул в сторону половик, под которым обнажилась крышка люка. Кольца на нем не было, но широкие трещины позволили американцу пальцами зацепиться за край люка; приподняв, он сдвинул его в сторону. Когда же Гартман поднял глаза, они говорили прямым текстом: «Вообще-то эту грязную работу должен делать ты». Скобликов предпочел ответить вслух:

– Ты не для моей, ты для своей невесты стараешься.

Виктор спустился по металлической лестнице в подпол, который на поверку оказался подвалом, проходившим под всем домом. «Зиндан со всеми удобствами», – подумалось Виктору, когда он, услышав сверху подсказку Роберта («Выключатель справа от двери»), включил свет.

Роберт для своей невесты постарался на славу. Он создал здесь для нее спартанские условия. Но что тогда значили его мысли о грязной работе? Ведь грязнее той, что он проделал, трудно было представить.

Дальний угол подвала представлял собой склад утиля: разобранные панцирные кровати, части мебели, книжные полки, двери, кашпо и прочее. Скобликов не ошибся, когда предположил, что весь этот хлам еще несколько дней назад был разбросан по подвалу. Роберт с тщательностью маньяка ликвидировал этот хаос. Он собрал одну кровать, которая в центре подвала, освещенного одной-единственной лампой с потолка, виделась койкой в одиночке для душевнобольных. В метре от нее, но не вплотную, стояла антресоль от шифоньера, заменившая больничную тумбочку. Еще одна вещь – табурет. И тоже поодаль от кровати.

Бетонированный пол был чистым. Над ним поработала щетка. Виктор, оглядевшись, увидел ее в углу возле лестницы. Рядом стояло ведро, накрытое наполовину половой тряпкой. Так в гостиницах приоткрывают уголок постельного покрывала.

Маньяк.

Виктор обследовал подвал на предмет отдушины, щели, через которую на улицу мог просочиться крик. Но подвальные стены представляли собой монолит.

Он вылез наружу. Ногой сдвинул люк, и тот стал на место. Так же не нагибаясь, Виктор ногой поправил половик. Он подавил в себе вопрос, касающийся отношений Роберта и Вики: «Надеешься встретиться с ней здесь?» Но Роберт был слабаком. Он мысленно заточил невесту в этом каменном мешке, но бежал, как от чумы, от предложения Новеллы убрать Вики: дать яд, столкнуть с моста... У него было богатое воображение, оно же – больное.

– Как часто ты бывал в Марево? Не переспрашивай, просто отвечай на вопрос.

– Нечасто. С Вики – три или четыре раза. Без нее столько же – изучал подъездные пути.

– Ладно, подробнее расскажешь по дороге. Поедем на моей машине. Твоя там, судя по всему, примелькалась.

В Марево они приехали в два часа дня. Виктор медленно проехал мимо церкви, которая и ему показалась «средневековой». Роберт подробно рассказывал о планировке и убранстве, распорядке, обо всем, что ему самому удалось узнать.

Скобликов проехал до конца поселка. Ровной грунтовой дорогой выбрался на объездную, которая на местных картах значилась первой категории. Буквально через четыре километра уперся в пост ГАИ.

Нечто подобное он ожидал увидеть. И только укрепился во мнении, что «эвакуационный коридор» (так он был обозначен в плане) ему придется готовить самому.

Его машина осталась без внимания со стороны гаишников, и Скобликов, проехав еще полтора километра на восток, остановился и заглушил двигатель. В Мареве он увидел все, что ему было нужно увидеть, о чем он и сказал Роберту. Обменявшись с ним контактными телефонами, Виктор предупредил:

– Позвонишь мне, если что-то пойдет не по плану. Отсрочка церемонии на час или два в ту или другую сторону – нормально. Так что в этом случае не звони.

– Тогда что может пойти не по плану?

– Например, число приглашенных на церемонию увеличится на три или четыре человека, а это значит появляется лишняя машина. Но чтобы ничего не упустить, докладывай мне о любых отклонениях в плане, – сменил решение Скобликов. – Теперь насчет моей меткости. Стреляю я неплохо. Я этим на хлеб зарабатываю. Но и ты не зевай. Когда увидишь меня, падай на пол, прикройся свидетелем. У меня в руках будет автомат, а не снайперская винтовка. Иначе будешь похож на ежика с изнанки.