Собрание сочинений, том 17

В венской «Presse»[268] под заглавием «Социалистическая вечеринка» помещен фельетон, помеченный инициалом В.; в этом фельетоне имею честь фигурировать я. Как утверждает В., он встречал меня на вечеринке у Герцена. Он даже вспоминает речи, которые я там произносил.

Будучи решительным противником Герцена, я постоянно избегал встречи с ним и потому никогда в жизни не видел этого человека.

Я сомневаюсь в том, что В., обладающий такой пылкой фантазией, вообще когда-либо бывал в Лондоне. «Мраморные лестницы», которые В. видел даже в «коттедже» Герцена, здесь бывают только во дворцах.

Настоящим предлагаю этому В., которому не дают покоя лавры «Paris-Journal» и подобных полицейских органов, назвать себя.

Карл Маркс

Лондон, 30 июня 1871 г.

Напечатано в газете «Neue Freie Presse» № 2462, 4 июля 1871 г.

Печатается по тексту газеты, сверенному с черновой рукописью; сопроводительная записка публикуется по рукописи

Перевод с немецкого

К. МАРКС

РЕДАКТОРУ «PALL MALL GAZETTE» ГРИНВУДУ[269]

Милостивый государь!

Я заявил в «Daily News» — и Вы перепечатали мое заявление в «Pall Mall Gazette», — что «ответственность за обвинения, выдвинутые против Жюля Фавра и К°, несу один лишь я» [См. настоящий том, стр. 380. Ред].

Во вчерашнем номере Вашей газеты Вы заявили, что эти обвинения являются «клеветой» Я заявляю, что клеветник — Вы. Не моя вина, что Вы так же невежественны, как и наглы. Если бы мы жили на континенте, я бы привлек Вас к ответу иным способом.

Ваш покорный слуга

Карл Маркс

Хаверсток-Хиглл, Лондон, Норд-Уэст, 30 июня 1871 г.

Напечатано в газете «The Eastern Post» № 145, 8 июля 1871 г.

Печатается по тексту газеты, сверенному с рукописью

Перевод с английского

Ф. ЭНГЕЛЬС 

ВОЗЗВАНИЕ «ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА ВО ФРАНЦИИ» И АНГЛИЙСКАЯ ПРЕССА

Лондон, 30 июня. — С тех пор как существует Лондон, ни одно печатное произведение не производило такого сильного впечатления, как воззвание Генерального Совета Интернационала. Большая пресса попыталась было сначала пустить в ход свой излюбленный прием полного замалчивания, но уже через несколько дней они убедились, что на сей раз это ей не удастся. «Telegraph»[270], «Standard», «Spectator», «Pall Mall Gazette», «Times» должны были, одна за другой, посвятить этому «достопримечательному документу» свои передовые. Затем в газетах появились письма читателей, обращавшие особое внимание на те или другие места воззвания. Затем — снова передовые, а в конце недели опять отзывы в еженедельниках. Вся печать должна была единодушно признать, что Интернационал — это европейская великая держава, с которой приходится считаться и которую нельзя устранить, замалчивая ее существование. Все должны были признать также мастерство литературного стиля воззвания; по словам «Spectator», язык воззвания столь же могуч, как язык Уильяма Коббета. Что буржуазная печать почти единодушно ополчится против документа, который так энергично отстаивает пролетарскую точку зрения и решительно берет под защиту Парижскую Коммуну, — этого следовало ожидать. Неудивительно также, что сфабрикованные парижскими полицейскими газетками штибериады[271] и документы совершенно другой организации (бакунинского Альянса социалистической демократии), ответственность за которые Жюль Фавр хотел свалить на Интернационал, несмотря на публичный протест Генерального Совета, все же были приписаны Интернационалу. Однако под конец вся эта шумиха надоела даже филистеру. «Daily News» забила отбой, a «Examiner» — единственная газета, которая вела себя действительно прилично, — в обстоятельной статье решительно вступилась за Интернационал. Под влиянием газетной шумихи два английских члена Генерального Совета, — из которых один (Оджер) уже давно спелся с буржуазией, а другой (Лекрафт), с тех пор как был избран в лондонский школьный совет, стал, по-видимому, гораздо больше прислушиваться к мнению «респектабельных» людей, — заявили о своем выходе из Генерального Совета, и отставка их была принята единогласно. Они уже заменены двумя другими английскими рабочими [Дж. Рочем и А. Тейлором. Ред.] и вскоре почувствуют, что значит предать пролетариат в решительный момент.

Один английский поп, Луэллин Девис, сетовал в «Daily News» по поводу содержащихся в воззвании резкостей в адрес Жюля Фавра и К°; он высказал пожелание, чтобы правильность или лживость этих обвинений была установлена хотя бы путем судебного процесса французского правительства против Генерального Совета. На следующий день Карл Маркс заявил в той же газете, что он как автор воззвания берет на себя личную ответственность за эти обвинения [См. настоящий том, стр. 380. Ред.]; однако французское посольство не получило, по-видимому, предписания предъявить ему обвинение в клевете. Наконец «Pall Mall Gazette» заявила, что в этом дескать и нет надобности, что личность государственного деятеля как таковая всегда священна, нападкам же могут подвергаться лишь его публичные действия. Разумеется, если бы то, что характеризует личность английских государственных деятелей, было бы предано гласности, то настал бы день страшного суда для олигархического и буржуазного мира.

Появившаяся в венской газете «Wanderer»[272] статья негодяя Нечаева о Нечаеве обошла всю немецкую прессу; в ней прославляются его подвиги вместе с подвигами Серебренникова и Элпидина. Если это повторится, мы выскажемся подробнее об этой почтенной троице. А пока заметим только, что Элпидин — известный русский шпион.

Написано Ф. Энгельсом 30 июня 1871 г.

Напечатано в газете «Der Volksstaat» № 54,5 июля 1871 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с немецкого

К. МАРКС Г-н УОШБЕРН, АМЕРИКАНСКИЙ ПОСОЛ В ПАРИЖЕ[273]

НЬЮ-ЙОРКСКОМУ ЦЕНТРАЛЬНОМУ КОМИТЕТУ СЕКЦИЙ МЕЖДУНАРОДНОГО ТОВАРИЩЕСТВА РАБОЧИХ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ АМЕРИКИ

Граждане!

Генеральный Совет Товарищества считает своим долгом сообщить вам через печать данные о поведении американского посла г-на Уошберна во время гражданской войны во Франции.

I

Нижеследующее заявление сделано г-ном Робертом Ридом, шотландцем, который прожил в Париже 17 лет и во время гражданской войны состоял корреспондентом лондонской газеты «Daily Telegraph» и «New-York Herald»[274]. Следует отметить, кстати, что газета «Daily Telegraph» искажала в интересах версальского правительства даже те краткие телеграфные сообщения, которые посылал в эту газету г-н Рид.

Г-н Рид, находящийся теперь в Англии, готов подтвердить свое заявление в форме affidavit[ заявления перед судьей, равносильного показанию под присягой. Ред.].

«Звон набата, смешиваясь с грохотом пушек, продолжался всю ночь. Спать было невозможно. Где же, думал я, представители Европы и Америки? Возможно ли, чтобы при виде этого потока невинно пролитой крови они не сделали попыток к примирению? Я не мог больше мириться с этой мыслью и, зная, что г-н Уошберн в городе, решил немедленно же повидаться с ним. Кажется, это было 17 апреля; впрочем, точная дата может быть установлена по моему письму лорду Лайонсу, которому я писал в тот же день. Направляясь к резиденции Уошберна, я встретил по дороге, когда пересекал Елисейские поля, множество санитарных повозок, заполненных ранеными и умирающими. Снаряды рвались вокруг Триумфальной арки, и к длинному списку жертв Тьера прибавилось еще множество невинных людей.

Дойдя до № 95 на улице Шайо, я спросил консьержа, как пройти к послу Соединенных Штатов, и был направлен на второй этаж. В Париже ваше имущественное и общественное положение почти безошибочно определяется лестницей или этажом, где расположена ваша квартира; это своего рода социальный барометр. В квартире первого этажа с окнами на улицу вы обнаружите маркиза, а на пятом этаже с окнами во двор — скромного мастерового; разделяющие их лестницы указывают на существующую между ними социальную пропасть. Не встретив, поднимаясь по лестнице, дюжих лакеев в красных штанах и шелковых чулках, я подумал: «Да! американцы зря не бросаются деньгами, — мы же их просто расточаем».

Войдя в комнату секретаря, я спросил г-на Уошберна. — «Желаете ли Вы видеть его лично?» — «Да». Обо мне доложили, и я был допущен к нему. Он сидел, развалясь в удобном кресле, и читал газету. Я ожидал, что он встанет, но он продолжал сидеть, по-прежнему не выпуская из рук газеты, — поступок крайне грубый в стране, где люди обычно так вежливы.

Я сказал г-ну Уошберну, что с нашей стороны было бы бесчеловечно, если бы мы не попытались добиться примирения. Удастся нам это или нет — во всяком случае, наш долг попытаться это сделать; и момент для этого казался особенно благоприятным, так как пруссаки в то время настойчиво требовали от Версаля окончательного урегулирования положения. Совместное воздействие Америки и Англии склонило бы чашу весов в пользу мира.

«Парижане — бунтовщики, — ответил г-н Уошберн, — пусть они сложат оружие». Я возразил, что национальная гвардия имеет законное право носить свое оружие, но что вопрос не в этом. Когда гуманность поругана, цивилизованный мир имеет право вмешаться, и я прошу Вас о сотрудничестве с лордом Лайонсом в этом деле. Г-н Уошберн: «Эти версальцы ничего не желают слушать». — «Если они откажутся, моральная ответственность ляжет на них». Г-н Уошберн: «Я этого не нахожу. Я тут ничего не могу сделать. Вам бы лучше повидаться самому с лордом Лайонсом».

Так кончилось наше свидание. Я покинул г-на Уошберна глубоко разочарованный. В его лице я встретил грубого и надменного человека, совершенно лишенного тех братских чувств, которых можно было бы ожидать от представителя демократической республики. Я имел честь дважды беседовать с лордом Каули, когда он был нашим представителем во Франции. Его откровенность и любезное обращение составляли разительный контраст с холодным, самонадеянным и лжеаристократическим тоном американского посла.

Я убеждал также и лорда Лайонса, что Англия обязана во имя человечности всемерно содействовать примирению, так как был уверен, что британское правительство не может, не навлекая на себя проклятия каждого гуманного человека, равнодушно смотреть на такие зверства, как бойня на станции Кламар и в Мулен-Саке, не говоря уже об ужасах в Нейи. Лорд Лайонс ответил мне устно через своего секретаря, г-на Эдуарда Малита, что он препроводил мое письмо правительству и охотно перешлет любое другое сообщение, которое я мог бы сделать по данному вопросу. Был момент, когда обстоятельства складывались особенно благоприятно для примирения, и, если бы наше правительство бросило тогда на чашу весов свое влияние, мир был бы избавлен от парижской резни. Во всяком случае, не вина лорда Лайонса, если британское правительство не исполнило своего долга.

Но вернемся к г-ну Уошберну. В среду утром, 24 мая, я проходил по бульвару Капуцинов; услышав свое имя, я обернулся и увидел д-ра Хоссарта, стоявшего около г-на Уошберна, который сидел в открытом экипаже, окруженный большой группой американцев. После обычных приветствий я вступил в беседу с д-ром Хоссартом. Вскоре завязался общий разговор об ужасах, происходивших вокруг; тогда г-н Уошберн, обращаясь ко мне с видом человека, уверенного в правоте своих слов, сказал: «Каждый, кто принадлежит к Коммуне, и все, кто ей сочувствуют, будут расстреляны». Увы, я знал, что они убивали стариков и детей, все преступление которых состояло лишь в том, что они сочувствовали Коммуне, но я не ожидал услышать об этом полуофициально от г-на Уошберна; а между тем, когда он повторял эту кровожадную фразу, у него еще было время спасти архиепископа»[275].

II

«24 мая секретарь г-на Уошберна явился на заседание Коммуны, собравшейся в мэрии 11-го округа, с предложением от пруссаков о посредничестве между версальцами и коммунарами на следующих условиях:

Приостановление военных действий.

Переизбрание Коммуны, с одной стороны, и Национального собрания — с другой. Версальские войска оставляют Париж и размещаются в укреплениях и вокруг них. Национальная гвардия продолжает охранять Париж.

Лица, которые служат или служили в армии Коммуны, не подлежат никакому наказанию.

Коммуна на чрезвычайном заседании приняла эти предложения с оговоркой, что Франции должен быть предоставлен двухмесячный срок для подготовки всеобщих выборов в Учредительное собрание.

Состоялась и вторая встреча с секретарем американского посольства. На своем утреннем заседании 25 мая Коммуна решила послать в качестве уполномоченных 5 граждан — в том числе Вермореля, Делеклюза и Арнольда — в Венсенн, где, согласно сообщению секретаря г-на Уошберна, должен был находиться прусский представитель. Однако эта депутация не была пропущена караулом национальной гвардии у Венсеннских ворот. В результате еще одного и последнего свидания с тем же секретарем американского посольства гражданин Арнольд, которому тот вручил пропуск, 26 мая отправился в Сен-Дени, где он... не был принят пруссаками.

Результатом этого американского вмешательства (которое возбудило веру в возобновление нейтралитета со стороны пруссаков и в их намерение выступить в роли посредников между воюющими сторонами) было то, что в самый критический момент оборона на два дня была парализована. Несмотря на предосторожности, принятые для сохранения этих переговоров в тайне, они вскоре стали известны национальным гвардейцам, которые, вполне доверяя прусскому нейтралитету, бежали к прусским линиям, сдаваясь там в плен. Известно, как гнусно воспользовались этим доверием пруссаки; часть беглецов была расстреляна их часовыми, а сдавшиеся в плен были выданы версальскому правительству.

В течение всей гражданской войны г-н Уошберн не переставал через своего секретаря уверять Коммуну в своем горячем сочувствии, открыто проявить которое ему якобы препятствовало только его положение дипломата, и в своем решительном осуждении версальского правительства».

Это второе заявление сделано одним из членов Парижской Коммуны [О. Серрайе. Ред.], который, как и г-н Рид, готов в случае надобности подтвердить его в форме affidavit.

Чтобы вполне оценить поведение г-на Уошберна, необходимо связать воедино заявления г-на Рида и члена Парижской Коммуны, указывающие на две стороны одного и того же замысла. Заявляя г-ну Риду, что коммунары — «бунтовщики», достойные своей участи, г-н Уошберн в то же время заверяет Коммуну в своем сочувствии ее делу и в своем презрении к версальскому правительству. В тот же самый день, 24 мая, когда в присутствии д-ра Хоссарта и многих американцев он заявляет г-ну Риду, что не только коммунары, но даже просто сочувствующие им лица безусловно осуждены на смерть, он вместе с тем сообщает Коммуне через своего секретаря, что не только ее членам, но и всем бойцам армии Коммуны будет сохранена жизнь.

Мы просим вас, дорогие граждане, сообщить эти факты рабочему классу Соединенных Штатов и призвать его решить, является ли г-н Уошберн подходящим представителем американской республики.

Генеральный Совет Международного Товарищества Рабочих: М. Дж. Бун, Ф. Брадник, Г. Х. Баттери, Кэйхил, Уильям Хейлз, Кольб, Ф. Лесснер, Джордж Милнер, Т. Моттерсхед, Ч. Марри, П. Мак-Доннел, Пфендер, Джон Роч, Рюль, Садлер, Кауэлл Степни, Альфред Тейлор, У. Таунсенд

Секретари-корреспонденты: Эжен Дюпон — для Франции; Карл Маркс — для Германии и Голландии; Ф. Энгельс — для Бельгии и Испании; Г. Юнг — для Швейцарии;

П. Джоваккини — для Италии; Зеви Морис — для Венгрии; Антоний Жабицкий— для Польши; Джемс Кон— для Дании; И. Г. Эккариус — для Соединенных Штатов

Герман Юнг, председательствующий Джон Уэстон, казначей Джордж Харрис, финансовый секретарь Джон Хейлз, генеральный секретарь

256, Хай Холборн, Лондон, Уэстерн Сентрал, 11 июля 1871 г.

Написано К. Марксом.

Напечатано в виде листовки около 13 июля 1871 г., а также в ряде органов Интернационала в июле — сентябре 1871 г.

Печатается по тексту листовки 

Перевод с английского

К. МАРКС

РЕДАКТОРУ ГАЗЕТЫ «MORNING ADVERTISER»[276]

Милостивый государь!

В одной из сегодняшних передовых Вы цитируете ряд таких выражений, вроде «Лондон, Ливерпуль и Манчестер восстали против ненавистного капитала» и т. д., причем авторство Вы любезно приписываете мне.

Позвольте мне заявить, что все цитаты, на которых основана Ваша статья, представляют собой от начала до конца фальсификацию. Вас, вероятно, ввели в заблуждение некоторые из фальшивок, которые парижская полиция взяла за обыкновение чуть ли не ежедневно выпускать от моего имени, чтобы добыть улики против пленных членов Интернационала в Версале.

Примите, милостивый государь, и пр.

Карл Маркс

1, Модена-Виллас, Мейтленд-парк, Хаверсток-Хилл, 11 июля 1871 г.

Напечатано в газете «The Morning Advertiser», 13 июля 1871 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

РЕДАКТОРУ ГАЗЕТЫ «STANDARD»

Милостивый государь!

В сегодняшнем утреннем номере «Standard» Ваш парижский корреспондент приводит письмо из «Gazette de France»[277], помеченное: «Берлин, 28 апреля 1871 г.» и якобы подписанное мной. Я позволю себе указать, что это письмо от начала до конца является подделкой, точно так же, как и все предыдущие приписываемые мне письма, которые недавно были опубликованы в «Paris-Journal» и других французских полицейских газетах. Если «Gazette de France» утверждает, что это письмо взято из немецких газет, то и тут она лжет. Немецкая газета никогда не пометила бы фальшивку Берлином.

Остаюсь, милостивый государь, Ваш покорный слуга

Карл Маркс

Лондон, 13 июля

Напечатано в газете «The Standard», 17 июля 1871 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

Ф. ЭНГЕЛЬС 

ВЫСТУПЛЕНИЕ МАДЗИНИ ПРОТИВ ИНТЕРНАЦИОНАЛА[278]

Мадзини в своем обращении «К итальянским рабочим» заявляет:

«Это Товарищество, которое было основано несколько лет тому назад в Лондоне, и от сотрудничества с которым я отказался с самого начала... Кучка индивидуумов, пытавшихся непосредственно руководить огромной массой людей, у которых все разное: родина, стремления, политическое положение, экономические интересы и способы действия, эта кучка кончит тем, что или вообще перестанет действовать или должна будет действовать тиранически. Вот почему я отказался иметь с ними дело, а немного спустя от этого отказалась и секция итальянских рабочих и т. д.».

Перейдем к фактам. После собрания 28 сентября 1864 г., на котором было основано Международное Товарищество Рабочих, как только собрался избранный на этом собрании Временный Совет, майор Л. Вольф представил манифест и проект устава, составленные самим Мадзини. В этом проекте не только не выдвигалось возражений против того, чтобы «непосредственно руководить массой людей» и т. д., не только не говорилось, что эта «кучка индивидуумов... кончит тем, что или вообще перестанет действовать, или должна будет действовать тиранически», а наоборот, устав был составлен в духе централизованного заговора, дающего тираническую власть центральному органу. Манифест был составлен в обычном стиле Мадзини: буржуазная демократия, предоставляющая политические права рабочим с целью сохранения социальных привилегий средних и высших классов.

Этот манифест и проект устава были, естественно, отвергнуты. Но итальянцы оставались членами Товарищества до тех пор, пока некоторые вопросы не были поставлены вновь благодаря стараниям неких французских буржуа, которые хотели использовать Интернационал в своих целях. После того как они потерпели неудачу, сначала Вольф, а затем и другие вышли из Товарищества[279]. И таким образом Интернационал покончил с Мадзини. Немного позднее Временный Центральный Совет, в ответ на статью Везинье, заявил в льежской газете, что Мадзини никогда не был членом Международного Товарищества и что его проекты манифеста и устава были отклонены[280]. Мадзини яростно нападал на Парижскую Коммуну, в том числе и в английской печати. Именно так он всегда поступал, когда пролетарии поднимали восстание; после июньского восстания 1848 г. он сделал то же самое, он так возмутительно поносил восставших пролетариев, что даже Луи Блан выступил против него в печати. А Луи Блан неоднократно заявлял тогда, что июньское восстание 1848 г. было делом бонапартистских агентов!

Мадзини называет Маркса человеком «разрушительного... ума, нетерпимого нрава» и т. д. видимо потому, что Маркс сумел с большим успехом разрушить интриги, которые Мадзи-ни плел против Интернационала, с такой нетерпимостью выступив против плохо скрытой жажды власти старого конспиратора, что сделал его навсегда безвредным для Товарищества. И поэтому Интернационал должен быть очень доволен, что он имеет в числе своих членов человека, чей «ум» и «нрав» столь «разрушительны» и «нетерпимы», что он сумел в течение семи лет обеспечить существование Товарищества, сделав больше, чем кто-либо, для того, чтобы привести его в теперешнее славное состояние.

Что касается раскола в Товариществе, который, по словам Мадзини, уже начался в Англии, то действительно два английских члена Совета [Оджер и Лекрафт. Ред.], спевшиеся с буржуазией, нашли наше воззвание о гражданской войне слишком резким и вышли из Товарищества. Вместо них в Генеральный Совет вошли четыре других англичанина [Тейлор, Роч, Милс, Лохнер. Ред.]  и один ирландец [Мак-Доннел. Ред.], в результате чего Совет стал еще более сильным, чем раньше.

Вместо того чтобы оказаться в состоянии распада, Интернационал впервые публично признан теперь всей английской печатью как крупная европейская сила, и никогда небольшая брошюра, изданная в Лондоне, не производила такого впечатления, как воззвание Генерального Совета о гражданской войне во Франции; третье издание этой брошюры сейчас выходит в свет.

Необходимо, чтобы итальянские рабочие знали, что у великого агитатора и заговорщика Мадзини для них только один совет: Просвещайтесь, обучайтесь как можно лучше (как будто это возможно сделать, не имея средств!)... старайтесь как можно больше создавать кооперативные потребительские общества (даже не производственные?) — и уповайте на будущее!!!

Написано Ф. Энгельсом 28 июля 1871 г.

Напечатано в журнале «Il Libero Pensiero» № 9, 31 августа 1871 г., в «Gazzettino Rosa» № 255, 13 сентября 1871 г. (частично) и в ряде других итальянских газет

Печатается по тексту журнала «II Libero Pensiero»

Перевод с итальянского

На русском языке впервые опубликовано в журнале «Вопросы истории КПСС» № 6, 1959 г. (в переводе с другого итальянского текста)

К. МАРКС СОПРОВОДИТЕЛЬНОЕ ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ «TIMES»[281]

7 августа 1871 г. 4, Мейтленд-парк род, Хаверсток-Хилл, Лондон, Норд-Уэст

РЕДАКТОРУ ГАЗЕТЫ «TIMES»