Охота на лис

Женщина менее самоуверенная, чем Белла, рано или поздно задалась бы вопросом: почему именно она стала предметом его внимания? Массивная и довольно тучная, с коротко остриженными осветленными волосами, она явно не относилась к числу тех, кто мог бы привлечь этого худощавого мужчину с бледно-голубыми глазами и странными полосками, выбритыми на голове, мужчину, обладавшего несомненной харизмой. А он никогда не отвечал ни на какие вопросы. Кто он, откуда и почему его раньше никто здесь не видел — на эти вопросы не было ответа. Белла, не в первый раз сталкивавшаяся с подобной скрытностью, считала, что и он имеет право на личные тайны — у них же у всех есть какие-то секреты! — и позволила ему посещать ее фургон так же свободно, как и остальным визитерам.

За время своих странствий по стране с тремя маленькими дочерьми и мужем, крепко подсевшим на героин, а к этому времени уже отдавшим концы, Белла научилась внимательно присматриваться к людям, прежде чем заводить более близкое знакомство. Она разузнала, что в фургоне самого Лиса есть женщина с двумя детьми, хотя он никогда не признавал их за свою семью. Они производили впечатление бездомных, которых кто-то вышвырнул на улицу, а Лис как-то из простого минутного сострадания подобрал и взял к себе. Но Белла видела, как при приближении Лиса оба ребенка в ужасе прятались за мамину юбку. И начала кое-что понимать в нем. Каким бы обаятельным он ни казался чужим людям — а он действительно мог быть просто обворожительным, — Белла готова была поспорить на последний цент, что за закрытыми дверями своего дома Лис превращался совсем в другого человека.

Впрочем, это ее совсем не удивляло. Какого мужчину не утомили бы придурковатая, сидевшая на транквилизаторах тощая тетка и ее ублюдки? Тем не менее подобный расклад заставил Беллу держаться настороже. Дети представляли собой забитых маленьких клонов своей матери — белокурые, голубоглазые, постоянно копошащиеся в грязи под фургоном Лиса, пока мать бесцельно бродит от автобуса к автобусу с протянутой рукой и просит чего-нибудь такого, что позволит ей отключиться. Белла частенько задавалась вопросом, а не угощает ли она и своих деток таблетками, чтобы они были послушнее, и делала вывод, что подобное, видимо, случается нередко, так как дети были какие-то неестественно тихие.

Ну конечно, ей было их жалко. Белла иногда называла себя социальным работником, так как они с дочерьми привлекали бродяг и бездомных повсюду, где бы ни остановились. Одной из причин такой притягательности для бродяг был телевизор, работавший на батарейках, да и хлебосольный разбитной характер самой Беллы. Но когда она в первый раз отправила своих девчонок знакомиться с ребятами Лиса, те тут же нырнули под фургон и были таковы.

Как-то она попыталась разговорить женщину, предложив ей вместе покурить, однако и эта попытка завязать общение потерпела неудачу. Ответом на все вопросы было молчание и полнейшее отсутствие интереса, за исключением тоскливого согласия, высказанного по поводу слов Беллы о сложностях, возникающих с обучением детей во время путешествий.

— Вулфи очень нравятся библиотеки, — сказала тощая баба так, словно Белле следовало догадаться, о ком она ведет речь.

— А кто из них Вулфи?

— Тот, который похож на отца… который поумнее… — ответила она и отправилась на поиски спасительных таблеток.

Проблема образования и воспитания возникла вновь вечером в понедельник, когда на полянке перед розово-лиловым автофургоном Беллы расположились многие участники празднества.

— Я завязала бы со всем этим завтра же, — произнесла она мечтательно, глядя на усеянное звездами небо и на луну над водой. — Нужно только, чтобы кто-то дал мне домик с садиком, и не посреди какого-нибудь чертового зачумленного города, полного всяких кретинов. Где-нибудь неподалеку отсюда вполне подойдет… миленькое местечко, где мои дочурки могли бы ходить в школу и где бы им не дурили головы будущие уголовники… Вот и все, что мне надо.

— Они ведь такие милые девчушки, Белла, — произнес рядом мечтательный голос. — И стоит тебе только отвернуться, им так задурят головы, что потом всю жизнь придется расхлебывать.

— Конечно, да разве ж я не знаю?! Но могу поклясться, что собственными руками оторву член любому мужчину, который попытается к ним подойти.

От фургона донесся приглушенный смех, там в тени стоял Лис.

— К тому времени будет уже поздно, — пробормотал он. — Меры нужно принимать уже сейчас. Профилактика всегда предпочтительнее лечения.

— Какие же меры?

Лис вышел из тени, и его высокая фигура нависла надлежащей на траве Беллой, закрыв от нее диск луны.

— Просто предъяви претензии на землю, которая никому не принадлежит, и построй на этой земле свой дом.

Она, прищурившись, взглянула на него.

— Что, черт возьми, ты несешь?

Зубы Лиса сверкнули в широкой улыбке.

— Я говорю о том, как сорвать джек-пот, — ответил он.

Глава 3

Лоуэр-Крофт, ферма Кумб,

Херефорд, 28 августа 2001 г.

Это произошло двадцать восемь лет назад, но уже для того времени было весьма необычно: Нэнси Смит родилась не в роддоме, а в спальне матери, и отнюдь не потому, что у ее матери были какие-то особые, слишком передовые, взгляды относительно права женщины рожать дома. Психически неуравновешенный и неуправляемый подросток, Элизабет Локайер-Фокс морила себя голодом в течение первых шести месяцев беременности, пытаясь таким образом избавиться от инкуба, поселившегося у нее во чреве, а когда все ее старания ни к чему не привели, она сбежала из школы-интерната домой к матери и потребовала, чтобы та спасла ее от напасти. Кто женится на ней, если у нее на шее будет висеть ребенок?

В то время вопрос был не лишен смысла, и семья сомкнула ряды, чтобы спасти ее репутацию. Локайер-Фоксы принадлежали к числу уважаемых офицерских семейств. Ее члены отличились на многих фронтах, от Крымской войны до войны в Корее. Аборт исключался, так как Элизабет сообщила о своей проблеме слишком поздно, и единственным вариантом в подобной ситуации, когда необходимо было избежать статуса матери-одиночки незаконнорожденного ребенка, оставалось усыновление. Сейчас это может показаться наивным, не менее наивным, наверное, оно было и тогда, в 1973 году, когда движение за права женщин уже пользовалось значительным авторитетом. Тем не менее «достойный» брак представлялся членам семейства Локайер-Фокс единственным возможным решением проблем неуправляемой дочери. Они рассчитывали на то, что стоит ей завести нормальную семью, как она научится быть ответственной женой и матерью.

Сошлись на версии, что Элизабет больна сильным воспалением гланд. Когда стало ясно, что болезнь достаточна серьезна и к тому же заразна настолько, что потребовался трехмесячный карантин, все друзья и знакомые родителей Элизабет поспешили выразить сочувствие. Правда, довольно умеренное, так как никто из них особого расположения к детям Локайер-Фоксов не питал. Для всех остальных — арендаторов и рабочих в поместье Локайер-Фоксов — Элизабет демонстрировала свой уже ставший привычным необузданный характер. По ночам она срывалась с «привязи», на которой держала ее мать, и отправлялась пьянствовать и трахаться до полного отупения, ни на мгновение не задумываясь о том, какой вред может причинить плоду. Если его все равно заберут, с какой стати она должна о нем заботиться? Единственное, чего она хотела, было как можно скорее от него избавиться, и чем грубее был секс, которым она занималась, тем больше, как ей казалось, была вероятность выкидыша.

Врач и акушерка хранил и полное молчание, и в положенный срок на свет появился на удивление здоровый ребенок. В конце послеродового периода Элизабет, ставшую благодаря бледности и хрупкости в каком-то смысле еще более привлекательной, отправили в Лондон для завершения образования. Там она познакомилась с сыном баронета, который нашел ее слегка болезненный вид и необычную слезливость особенно притягательными, и их знакомство завершилось бракосочетанием.

Что касается Нэнси, ее пребывание в Шенстед-Мэнор было весьма кратковременным. По прошествии всего нескольких часов после родов ее через агентство по усыновлениям передали бездетной супружеской паре, проживавшей на одной херефордской ферме. Истинное происхождение девочки приемным родителям так и осталось неизвестным, да, собственно, оно их и не очень интересовало. Смиты были добрыми людьми, обожавшими ребенка, которого даровала им судьба. Они никогда не скрывали сам факт удочерения и объясняли все лучшие качества девочки — в основном несомненную одаренность, благодаря которой она поступила в Оксфорд — хорошей наследственностью и бесспорными достоинствами ее настоящих родителей.

Нэнси же, напротив, все приписывала своему положению единственного ребенка в семье, удивительной щедрости и вниманию, которые проявили к ней приемные родители, их стремлению дать ей хорошее образование и постоянной поддержке всех ее начинаний и устремлений. Она почти никогда не задумывалась о наследственности. Уверенная в неизменной любви и привязанности к ней двух добрейших людей, Нэнси попросту не видела смысла в пустых фантазиях о женщине, когда-то бросившей ее на произвол судьбы. Кем бы она ни была, то, что произошло с ней, тысячи и тысячи раз происходило с женщинами раньше и будет происходить и впредь. Случайная беременность… Нежеланный ребенок… В жизни ее не было места для такой матери.

Или, точнее, не было бы, если бы не настойчивый поверенный, отыскавший Нэнси у Смитов в Херефорде через агентство по усыновлениям. Не получив ответа на несколько писем, он лично отправился к Смитам, и судьбе было угодно, чтобы, постучавшись в дверь фермы, он обнаружил Нэнси дома. В тот день она как раз приехала навестить своих приемных родителей.

*

Мать убедила Нэнси побеседовать с поверенным. Она нашла дочь на конюшне, где Нэнси счищала грязь с боков мерина по кличке Красный Дракон. Реакция лошади на известие о присутствии на ферме поверенного — презрительное фырканье — до такой степени напомнила реакцию самой Нэнси, что девушка даже одобрительно поцеловала Дракона в морду. У него очень тонкое чутье, сказала она приемной матери. Красный кого хочешь учует на расстоянии тысячи шагов. Итак? Мистер Анкертон сообщил, что ему нужно, или все еще продолжает прятаться за туманными намеками?

Его письма представляли собой шедевры юридического плетения словес. При поверхностном их прочтении могло сложиться впечатление, что речь идет о наследстве: «Нэнси Смит, родившаяся 23.05.73… нечто, что может служить вашей выгоде…» Но в некоторых местах: «…по рекомендации семьи Локайер-Фокс… вопросы, имеющие к этому непосредственное отношение… пожалуйста, подтвердите дату вашего рождения…» Между строк можно было прочесть намек на попытку ее настоящей матери пойти на сближение с давно потерянной дочерью в обход законодательства об удочерении. Нэнси собиралась с ходу отвергнуть все подобные претензии: «Я — Смит!» Но приемная мать настояла, чтобы она отнеслась к письмам помягче.

Мэри Смит была неприятна сама мысль о грубом и резком отказе кому бы то ни было, а особенно матери, так никогда и не увидевшей своего ребенка. «Она дала тебе жизнь», — сказала Мэри, как будто это было достаточное основание для того, чтобы завязывать отношения с совершенно незнакомым человеком. Нэнси, по природе совершенно чуждая сентиментальности, хотела убедить Мэри, что подобным образом они ввязываются в историю, которая грозит кучей неприятностей. Однако, как всегда, ей не удалось заставить себя пойти наперекор желаниям добросердечной матери. Величайшим талантом Мэри было умение обнаруживать в людях все лучшее, так как ее нежелание замечать в окружающих недостатки означало, что для нее они попросту не существуют. Впрочем, такое отношение частенько служило причиной множества неприятных разочарований, с которыми ей тоже приходилось мириться.

Нэнси боялась, что в данном случае ее приемную мать ждет очередное разочарование. Со свойственным ей прагматическим цинизмом она могла представить только два сценария подобного «примирения». По этой причине она и отвергла с ходу все предложения ответить на письма поверенного. Оба сценария были крайне примитивны; либо у нее складывались отношения с биологической матерью, либо нет, в обоих случаях ее ожидала крайне неприятная поездка. Нэнси твердо верила, что у каждого человека может быть только одна мать. И зачем усложнять себе жизнь, добавляя ненужный эмоциональный багаж, связанный со второй матерью? Мэри со своей стороны всегда стремилась поставить себя на место другого человека и найти повод для сочувствия, поэтому дилемма Нэнси казалась ей надуманной. «Никто же не требует от тебя, чтобы ты сделала выбор между мной и твоей другой матерью, — говорила Мэри. — Нас с мужем, к примеру, ты же любишь одинаково. В жизни мы обычно любим очень многих людей. Почему в данном случае все должно быть по-другому?»

Вопрос, ответ на который можно дать только постфактум, а тогда уже слишком поздно. Стоит завязать с кем-то отношения — и пути назад нет. В глубине души Нэнси спрашивала себя, а не действует ли Мэри под влиянием некой гордыни? Может, она хочет похвастаться перед незнакомой женщиной? А если ей действительно хочется продемонстрировать какие-то свои преимущества, так ли уж плохо подобное желание? Ведь и Нэнси была не свободна от предвкушения некоего злорадства, которое она в такой ситуации, несомненно, ощутила бы. «Посмотри на меня. Я ребенок, от которого ты отказалась. И вот кем я стала без малейшей помощи с твоей стороны». Она бы сопротивлялась уговорам Мэри более уверенно и твердо, будь рядом отец, который поддержал бы ее. Он понимал природу ревности гораздо лучше жены, так как вырос посреди непрерывных сражений за него между родной матерью и мачехой, но на дворе был август, и отец работал в поле, убирал урожай. В его отсутствие Нэнси ничего не оставалось, как уступить. Она пыталась убедить себя, что не происходит чего-либо особенного. В жизни все гораздо проще и банальнее, чем поначалу представляется в воображении.

*

Марк Анкертон, которого из коридора препроводили в гостиную и там оставили в одиночестве, начинал чувствовать себя крайне неуютно. Фамилия Смит в сочетании с адресом — Лоуэр-Крофт, ферма Кумб — навела его на мысль, что ему придется иметь дело с батраками, обитающими во временном жилье. Теперь же, сидя в комнате, полной книг и старой кожаной мебели, он начал сомневаться, что та значимость, которую он придавал в своих письмах связям семейства Локайер-Фокс, могла произвести на приемную дочь Смитов сильное впечатление.

На карте XIX столетия, висевшей над камином, Лоуэр-Крофт и Кумб-Крофт указывались как два отдельных земельных участка. Рядом же находилась более современная карта, на которой они уже были объединены и переименованы в ферму Кумб. Здание фермы Кумб-Крофт находилось у самого шоссе — совершенно естественно, что Смиты предпочли в качестве местожительства более уединенную ферму Лоуэр-Крофт. И теперь Марку не оставалось ничего другого, как проклинать себя за склонность к излишне поспешным выводам. Жизнь не стоит на месте. Очень глупо в начале XXI века с ходу полагать, что супружеская чета Джон и Мэри Смит не могут быть никем другим, как парой простых поденщиков.

Он то и дело переводил взгляд на каминную полку, на которой стояла фотография смеющейся молодой женщины в академическом облачении с надписью «Оксфорд, колледж Святой Хильды, 1995 г.». Это, наверное, и есть дочь, подумал он. Возраст совпадает, хотя Анкертон не нашел в девушке ни малейшего сходства с ее глупой и похожей на куклу матерью. Дело, которым он занимался, становилось настоящим кошмаром. Поначалу он полагал, что встретит здесь какую-нибудь молоденькую шлюшку — более грубый и еще менее образованный вариант самой Элизабет, — но наперекор ожиданиям столкнулся с выпускницей Оксфорда и семьей, по всей видимости, не беднее того семейства, которое представлял Анкертон.

Едва открылась дверь, он поспешил вскочить с кресла, бросился навстречу Нэнси и крепко пожал ей руку.

— Я вам очень признателен, мисс Смит, что вы согласились встретиться со мной. Меня зовут Анкертон, и я представляю семью Локайер-Фокс. Я понимаю, что моя настойчивость могла показаться вам чрезмерной и граничащей с наглостью, но должен сознаться, что клиенты оказывают на меня сильнейшее давление с требованием отыскать вас.

Ему едва перевалило за тридцать, он был высокий, темноволосый и примерно такой, каким его и представляла Нэнси, судя по тону писем: нагловатый, пробивной и с сильным налетом профессионального шарма. Анкертон принадлежал к тому самому человеческому типу, с которым Нэнси практически ежедневно имела дело по работе. Если он не сумеет уговорить ее по-хорошему, то перейдет к запугиваниям. Вне всякого сомнения, в своей профессии он довольно успешен. Костюм стоил никак не меньше тысячи фунтов, и Нэнси было приятно увидеть на туфлях и отворотах брюк этого пижона грязь, в которую он вляпался, пробираясь к ферме по жидкой глине.

Нэнси Смит тоже была выше и более спортивного сложения, чем предположил Анкертон, глядя на фотографию. Карие глаза и коротко подстриженные черные волосы. В широком свитере и джинсах Нэнси была настолько не похожа на свою белокурую и голубоглазую мать, что у Марка возникли сомнения, а не закралась ли какая-то ошибка в документацию агентства. Однако стоило ей улыбнуться и жестом предложить ему сесть, как все сразу встало на свои места. Улыбка и почти незаметные особенности жестикуляции до такой степени напомнили Анкертону Джеймса Локайер-Фокса, что поверенный был потрясен.

— Боже мой!.. — произнес он.

Несколько мгновений, прежде чем расположиться в кресле напротив, Нэнси пристально разглядывала его, слегка нахмурившись.

— Капитан Смит, — мягко отрекомендовалась она. — Я служу в Королевских инженерных войсках.

Марк не смог сдержаться.

— Боже мой! — снова произнес он.

Девушка не обратила на его эмоции ни малейшего внимания.

— Вам просто посчастливилось, что вы нашли меня здесь. Мне дали двухнедельный отпуск, все остальное время я нахожусь на базе в Косове. — Нэнси заметила, как рот Анкертона медленно приоткрывается от удивления. — Только, пожалуйста, не повторяйте снова ваше «Боже мой!», — попросила она. — У меня создается впечатление, что вы глазеете на меня, как на обезьяну в цирке.

Боже! Как она похожа на Джеймса!

— Извините.

Она кивнула:

— Что вам от меня нужно, мистер Анкертон?

Вопрос был задан в слишком прямой и резкой форме, и Анкертон немного замялся.

— Вы получили мои письма?

— Да.

— В таком случае вам известно, что я представляю Лок…

— Вы уже не в первый раз это говорите, — нетерпеливо оборвала его Нэнси. — Они что, чем-то знамениты? Я обязана знать, кто они такие?

— Они из Дорсета.

— В самом деле? — Она рассмеялась. — В таком случае вы нашли не ту Нэнси Смит, мистер Анкертон. Мне ничего не известно о Дорсете. Не помню, чтобы я когда-либо встречала кого-то, кто жил в Дорсете. И мне, конечно же, не знакомо семейство Локайер-Фокс… из Дорсета или из какой угодно другой местности.

Он наклонился вперед в кресле, приложив пальцы к губам.

— Элизабет Локайер-Фокс — ваша биологическая мать.

Если он рассчитывал удивить ее, то был, несомненно, разочарован. Вероятно, столь же малое впечатление произвело бы на Нэнси сообщение о том, что ее матерью является сама королева.

— В таком случае то, чем вы занимаетесь, совершенно незаконно, — спокойно произнесла она. — Правила, касающиеся приемных детей, вполне определенны. Биологический родитель должен поставить ребенка в известность о своем желании встретиться с ним, но ребенок со своей стороны не обязан откликаться на это стремление. И тот факт, что я не ответила на письма, является самым прямым свидетельством того, что я не имею ни малейшего желания встречаться с вашей клиенткой.

Она говорила с характерным мягким херефордским ритмом, который был свойствен и ее приемным родителям, но манера высказывать свое мнение отличалась не меньшим напором и жесткостью, чем манера самого Анкертона. Поверенный вновь почувствовал, что находится в весьма невыгодной для себя ситуации. Он-то рассчитывал, что ему удастся, сменив тактику, сыграть на дочерних чувствах, однако полное отсутствие у Нэнси каких-либо положительных эмоций в ответ на сообщенную информацию ясно дало понять, что его альтернативная тактика также обречена на провал. Вряд ли он мог сказать ей всю правду. Никто не знает, где находится ребенок, убеждал он своих клиентов, в каких условиях он воспитывался. Марк предупреждал, что семья может своими поисками спровоцировать значительно более сложные проблемы, наткнувшись, к примеру, на не совсем нравственно чистоплотного наследника.

«Разве может быть что-нибудь хуже того, что мы уже имеем?» — сухо ответил ему Джеймс.

Замешательство Анкертона еще более усилилось, когда он заметил, что Нэнси поглядывает на часы.

— В моем распоряжении не так много времени, мистер Анкертон. В пятницу мне необходимо вернуться в часть, и я хочу с наибольшей возможной пользой провести оставшееся время. Исходя из того, что я не проявила ни малейшего интереса относительно знакомства с моими биологическими родителями, как вы можете объяснить свой приезд сюда?

— Я не был уверен в том, что вы получили мои письма.

— В таком случае вам следовало бы навести соответствующие справки в почтовом отделении. Они все отправлялись с уведомлением. А два из них благодаря внимательности моей матери дошли до меня даже в Косове.

— Я надеялся, что вы подтвердите получение с помощью почтовых карточек, которые я вкладывал в письма. Так как вы меня не уведомили, я предположил, что вы их не получили.

Она покачала головой. Лжец!

— Ну что ж, если все, что вы говорите, правда, то на этом беседу можно закончить. Никого нельзя вынудить отвечать на те письма, на которые он не желает отвечать. Факт, что вы отсылали их с уведомлением, — Нэнси смерила его взглядом, — а я не отвечала на них, является достаточно надежным свидетельством того, что я не собиралась поддерживать с вами переписку.

— Простите, — произнес Анкертон, — о вас мне было известно только имя и адрес, зарегистрированные на момент удочерения. Всякое могло случиться. Вы со своей семьей могли переехать, или приемные родители могли отказаться от ребенка, вы могли сменить имя. В любом из названных случаев мои письма до вас не дошли бы. Конечно, я мог послать частного детектива навести справки у соседей, но я считал, что в подобном случае поступлю еще более бестактно, чем если приеду лично.

Его оправдания казались Нэнси чрезмерно гладкими, Анкертон напомнил ей одного дружка, который дважды подвел ее и в результате получил от ворот поворот. «Я не имел в виду ничего дурного… у меня было ответственное поручение… как-то само сложилось…» Нэнси ему не поверила.

— Что может быть более бестактным, чем предъявлять права на меня от имени какой-то совершенно незнакомой мне женщины?

— Речь идет вовсе не о предъявлении прав.

— Зачем же в таком случае вы сообщили мне ее фамилию? В глубине души, несомненно, предполагая, что замарашка по фамилии Смит будет вне себя от радости, узнав, что приходится родней неким Локайер-Фоксам.

Боже, Боже мой!

— Если у вас сложилось подобное впечатление, то вы, конечно же, вычитали из моих писем то, что мне никогда бы и в голову не пришло. — Он наклонился к ней, его взгляд сделался еще более серьезным. — Мой клиент не только не предъявляет никаких прав на вас, но скорее находится в положении просителя. Вы со своей стороны проявите величайшую отзывчивость, если согласитесь на встречу.

Мерзкий слизняк!

— Наш вопрос чисто юридический, мистер Анкертон. Мой статус приемного ребенка защищен законодательством. И вы не должны представлять мне информацию, о которой я вас не просила. Неужели вам ни разу не пришло в голову, что я вообще могла не знать, что являюсь приемной дочерью?

Марк снова прикрылся юридической казуистикой:

— В моих письмах не было никаких упоминаний об удочерении.

Легкое удивление, которое первоначально испытывала Нэнси от его хорошо отрепетированной самозащиты, уступило место возмущению. Если Анкертон представляет интересы ее биологической матери, то у нее нет ни малейшего намерения проявлять величайшую отзывчивость.

— О, давайте обойдемся без подобных уловок! Какие выводы, по-вашему, я должна была сделать? — Вопрос был абсолютно риторический, и Нэнси отвернулась к окну, чтобы немного снять раздражение. — Вы не имели права называть мне имя моих биологических родителей и место их проживания. Ни о какой подобной информации я вас не просила. И что, теперь я не должна никогда ездить в Дорсет, чтобы случайно не наткнуться на кого-нибудь из Локайер-Фоксов? И волноваться при знакомстве с каждой женщиной, в особенности с теми, кого зовут Элизабет?

— Я действовал в соответствии с инструкциями, — ответил Анкертон, чувствуя себя все более неуютно.

— Нисколько не сомневаюсь. — Нэнси отвернулась от него. — Это ваша извечная профессиональная индульгенция. «Истина» — слово, одинаково чуждое адвокатам, журналистам и торговцам недвижимостью. Вам бы следовало попробовать работу вроде моей, в которой приходится думать об истине постоянно, потому что от вас зависят человеческие жизни.

— Разве вы не следуете инструкциям, как и я?

— Едва ли, — отмахнулась она. — Те приказы, которые я выполняю, призваны защищать свободу… ваши же просто являются отражением попыток одного индивида взять верх над другим.

Марк был слегка уязвлен этими словами и попытался возразить:

— Значит, в вашей философии нет места индивиду? Если бы законодательные нормы определялись числом их сторонников, кучке суфражисток никогда не удалось бы добиться права голоса для женщин… и вы бы не смогли служить в армии, капитан Смит.

Нэнси бросила на него удивленный взгляд.

— Сомневаюсь, что права женщин — лучший пример в данной ситуации. Кто в вашем деле обладает первенством перед законом? Женщина, которую вы представляете, или ее дочь, от которой она отказалась?

— Конечно, вы.

— И на том спасибо. — Нэнси придвинулась к нему еще ближе. — Можете передать своему клиенту, что у меня все хорошо, я счастлива и ничуть не жалею о том, что родители у меня приемные, а также сообщите, что единственными своими родителями я считаю Смитов и не желаю иметь никаких других. Если это прозвучит жестоко, мне очень жаль, но я хочу быть честной.