Долгий путь на Бимини

Жители деревни молча смотрели, как от корабля отделяется шлюпка и неуклонно скользит к берегу. Ничего хорошего от зашевелившейся вдруг судьбы они не ждали, знали, что спокойная жизнь взаймы закончилась – целая сотня лет взаймы, и что скоро им всем придется уйти вслед за теми, с дальних островов. За этим галеоном придут другие, как он сам пришел следом за судном поменьше, с черными парусами, которое побывало на архипелаге всего несколько месяцев назад. Его тоже вела судьба, и никто на свете был не в силах изменить этот путь.

Чернокожие гребцы остановили шлюпку, едва достигнув мелководья, там, где в кораллы врезался песчаный язык. Опасаясь индейских стрел, матросы наотрез отказались подходить ближе к берегу. Каррересу пришлось брести по пояс в воде – над белым песком она выглядела бирюзовой, отдельные выступы кораллов казались пятнами коричневой мути; их приходилось обходить, чтобы не нарваться случайно на морского ежа или ядовитого моллюска.

Крутой берег в кружевной оборке пляжа казался пустым, лишь где-то наверху раз вскрикнула птица и затихла. Но доктор знал, что за ним наблюдают. Еще с галеона он приметил дымок над скрытыми деревьями хижинами. Чем ближе подходил к берегу Карререс, тем явственней ощущал десятки напряженных взглядов. Снова вскрикнула птица, зашуршал, будто на ветру, подлесок. Карререс едва успел отжать полы камзола, как оказался окружен мрачными, настороженными индейцами.

Один из них, крепкий мужчина с тревожными глазами, приблизился к Каррересу.

– Я умею говорить как эти черные люди, – сказал он, ткнув пальцем в матросов. – Ты здесь зачем?

– Как называется это место?

– Талар.

– А все вместе? – Карререс обвел рукой остров и море, усеянное зелеными и синими, яркими и туманными кляксами островов.

Протяжный, гортанный звук.

– Это что-то значит?

Мужчина пожал плечами, обвел рукой горизонт, копируя доктора. Потом опустил ладонь, рисуя новый круг – теперь вокруг деревни. Покивал. Переглянулся с подошедшим поближе стариком.

– Окрестности? – сам себя спросил Карререс. Попытался повторить название – один из стариков, тихо фыркнув, поправил. Произнес то же на языке чернокожих – старик недоуменно сморщился, но мужчина кивнул. – Окрестности… Пределы, – пробормотал Карререс и медленно, мечтательно улыбнулся.

Полчаса спустя матросы перевезли на берег небольшой сундук, в котором хранилось все имущество доктора. Дождавшись отлива, галеон поднял якорь, оставив Карререса обживаться в Пределах.

Ничего этого Хе не видел: он лежал дома, и лихорадка пожирала его, как дикая кошка. Как сотня золотистых кошек с горячими шершавыми языками, пробирающимися прямо в мозг через раны, оставленные на лице кинжальными когтями. Его щеки и шея были обложены свежими листьями алоэ и прикрыты влажными тряпками от мух, но жар и боль были нестерпимыми. Кошачья шкура сушилась у входа, распяленная на доске, но эту схватку Хе проиграл.

Где-то под самым потолком закачалось лицо отца, а рядом – незнакомое, странно-белое, поросшее коротким темным волосом. Хе вскрикнул от страха и закрыл глаза: сейчас этот ужасный человек ухватит его за руку и утащит в вечные сумерки. Отец заговорил на языке, который выучил в путешествии:

– Это мой сын. Он умирает.

Бледнолицый наклонился над Хе, взял за руку, но тащить не стал.

– Он не умрет, – сказал он.

– Благодарю тебя, Самеди, – поклонился отец, и Хе захотелось завизжать. Дух смерти улыбнулся и покачал головой:

– Страха здесь больше, чем смерти. Зря зовешь меня Самеди. Смотри, напугал.

– Он не твой?

Бледнолицый устало вздохнул. Так вздыхал отец, когда не верили в его рассказы о дальних островах.

– Принесите чистой воды, – сказал Самеди.

Карререс прожил в Пределах около трех месяцев. Как он и ожидал, это было ленивое, спокойное существование, изредка оживляемое туземными праздниками да вылазками в соседние племена. Индейцы держались дружелюбно, но отстраненно, приняв на веру не вполне человеческое происхождение Карререса. Доктора это полностью устраивало. Единственным, с кем он сблизился, был мальчишка Хе. Его раны зажили, но остался парализующий страх, который не позволял выйти за пределы деревни и навевал ночные кошмары. Карререс надеялся избавить мальчишку и от этого. Работать с ним было одно удовольствие: простодушный Хе был весь как на ладони, и иногда Каррересу казалось, что он может перебирать его мысли руками.

О Бимини на Таларе хорошо знали; любой ребенок мог сказать, что чудный остров находится где-то в центре архипелага. Но дорогу к нему никто указать не мог. Больше того: Карререс начинал сомневаться, что Бимини вообще стоит искать. Однажды он спросил об этом напрямую; в ответ пожилой, но все еще сильный шаман удивленно пожал плечами. «Ты уже ищешь», – ответил он. То ли констатировал факт, то ли намекал на то, что коготок доктора уже увяз; Карререс не настолько хорошо знал местный язык, чтобы суметь выспросить такие тонкости.

Сопоставляя расплывчатые рассказы индейцев с болтовней капитана Брида, Карререс испытывал смутную тревогу. Как он и предполагал, волшебный источник дарил не только бессмертие. Карререс частенько думал, что, собрав и проанализировав легенды о Бимини, он узнает о нем намного больше, чем попав на сам остров, – и заодно избежит непонятной, но явной опасности, которой грозило путешествие. Он понимал, что самым разумным было бы отказаться от поисков. Уехать на Эспаньолу или Кубу, а то и вернуться в Европу. Привести наконец в порядок накопленные сведения и размышления; может быть, издать монографию. Карререс мальчишески ухмылялся, представляя, как полезут на лоб водянистые глаза старых профессоров в Алькала-де-Энаресе и Саламанке.

Несмотря на эти мысли, Карререс все-таки начал планомерно обследовать острова на небольшом парусном каноэ, – больше из упрямства, от безделья, для собственного удовольствия, чем от действительного желания что-нибудь обнаружить. Карререс не торопился: из разговоров с туземцами у него создалось необъяснимое, но твердое впечатление, что такие поиски ни к чему не приведут. Иногда он ловил себя на том, что втайне радуется этому.

Пока были изучены лишь островки на юго-западе от Талара. Острова архипелага, его туманные проливы и бухты были наполнены тихой, почти печальной на первый взгляд красотой, которая никогда не надоедала Каррересу. Казалось, под безмятежной оболочкой густым разноцветным варевом бурлит сама жизнь. Каноэ медленно скользило по спокойному морю, и Карререс открывал для себя то коралловый риф, то облюбованную кудрявыми пеликанами скалу, то живописную бухту с впадающей в нее прозрачной речушкой.

Нашлось на островах и золото. Из любопытства Карререс попытался намыть песка и без особых усилий набрал мешочек размером с кулак. Но старатель из доктора вышел так себе: он постоянно отвлекался то на яркую птицу, то на смешную семейку мартышек, или просто задумывался, любуясь журчащей по камням водой цвета чая. Монотонная работа могла дать время для размышлений, если бы не необходимость внимательно рассматривать содержимое решета. Каррересу скучно было рыться в донном песке. Он предполагал, что полгода работы могут сделать его по-настоящему богатым человеком, но идея целыми днями сидеть на ручье с грохотом в руках не могла привлечь его всерьез.

Однако когда до Талара дошли первые слухи о пиратском бриге, объявившемся на островах, Карререс первым делом подумал, что авантюристов приманило золото. Но следующие новости заставили его встревожиться. Бриг под черными парусами нигде не задерживался. Бросив якорь в очередной бухте, пираты с необъяснимой жестокостью убивали всех, кто попался им на пути, и, оставив за собой спаленные деревни, шли дальше, взяв только еду и воду. На Таларе стали появляться беженцы, чудом спасшиеся после нападения. Вздрагивая от пережитого, они рассказывали пронизанные ощущением тягучего кошмара истории о пиратах, которых не берут стрелы и копья, и их красноволосом капитане, похожем на мертвеца.

Капитан Брид оправился от побоев и вновь вышел на охоту за Бароном Субботой.

– Смотри, – сказал Хе, – болотные бегут.

На молочно-голубую гладь пролива вылетела первая лодка. Спустя мгновение ущелье уже был усеяно ими, как пруд – палой листвой. Вода вскипала под веслами. Появился большой плот, загруженный нехитрым скарбом и россыпью калебас с пресной водой, с навесом в центре. Окруженный крошечными шустрыми лодками, медленный и неповоротливый, он казался бессмысленной кучей веток и сухих листьев. Плот явно был рассчитан на несколько десятков человек, но по его краям металась лишь жалкая горстка индейцев, человек пять, не больше, – все, кто успел уйти и кому не хватило места на быстроходных каноэ.

Самеди покачал головой. Паническое бегство живущих в прибрежных болотах индейцев было странным: свирепые и ловкие, они упорно противостояли всем попыткам европейцев проникнуть на их территорию, и он рассчитывал, что их сопротивление задержит Брида хотя бы на день.

– Не успеют, – прошептал Самеди, и Хе вздрогнул всем телом. Заглянул в разом осунувшееся лицо:

– Он же не из-за тебя… он за золотом… – Самеди нахмурился, и Хе судорожно вцепился в рукав. – Скажи, что ему нужно золото, а не ты! – звенящим голосом вскрикнул он. – Ты же не мог…

Еще одна лодка выскочила из ущелья. Гребцы оглядывались через плечо, лица нельзя было разглядеть, но позы выдавали отчаянный страх. Внизу закричали. Из ущелья вылетело несколько облачков дыма, раздались сухие щелчки. Несколько человек в панике прыгнули в воду; вокруг двоих тут же расплылись мутно-багровые пятна, четко очерченные в светлой воде пролива. Снова дым и треск – уже слитный и громкий. Еще трое человек оказались в воде. Остальные гребли, надрываясь, – потные от ужаса и напряжения спины, бессмысленное бегство. На плоту забегали, изо всех сил толкая шестами; вопли гребцов заглушил грохот. Он многократно отразился от берегов, прокатился, взбил воду, подняв фонтаны розовой пены. Плот разлетелся вдребезги, усеяв воду обломками и телами, и из ущелья в пролив, методично расстреливая оставшиеся лодки, вышел бриг с черными парусами.

Самеди отступил, наткнулся на кого-то и резко повернулся. За его спиной стояли все жители деревни и молча смотрели в ущелье остеклевшими глазами. Только на изуродованном лице Хе читалась иступленная надежда.

– Какого дьявола вы еще здесь?!

– Мы под твоей защитой, Самеди, – тихо ответил мальчишка. Любовь и яростное презрение скомкали его лицо, и Хе всхлипнул, отвернувшись.

Бриг бросил якорь, и первая шлюпка уже покачивалась у подножия обрыва. По крутой тропе, прорезавшей скалы, медленно поднимался капитан Брид. Он ступал тяжело, хватаясь за плети травы и ветви кустарника, нависшие над тропой. Несколько головорезов Брида остались в шлюпке. Задрав головы так, что мясистые шеи налились кровью от напряжения, и держа мушкеты наготове, они следили за капитаном со страхом и обожанием.

В ставшем вдруг болезненно сумеречном свете серое лицо Брида, изрезанное морщинами, казалось бесплотным, сюртук болтался, как на пугале, и казалось, что фигура капитана вот-вот развеется под дыханием неощутимого ветра. Его окружала глухая тишина, от которой закладывало уши и щипало в глазах, земля уходила из-под ног, и, как в кошмарном сне, ватно слабели колени.

– Значит, правда, – пробормотал Самеди. Хе потянул его за рукав. Самеди помедлил, глядя, как Брид делает знак оставшимся внизу пиратам, и, подхватив мешок, бросился следом за бегущими индейцами.

Гниющие листья под ногами глотали звуки; вязкий от влаги воздух лип к гортани, и казалось, его невозможно протолкнуть в горящие от бега легкие. Кто-то тихо вскрикнул и покатился под ноги – мертвый, безнадежно мертвый. Самеди в последний момент успел отскочить в сторону, не споткнуться, бежать со всеми – может, еще успеют укрыться в джунглях, пираты – плохие следопыты, может, удастся кому-то помочь. Деревья расступились, открыв клочок распаханной земли, засеянной бататом. Самеди приостановился, глядя, как последние индейцы ныряют в кусты на другой стороне поля. Пистолеты остались в хижине. Ничего не успел, да и толку, с брига наверняка уже причалили новые лодки – отстреливаться было бы самоубийством. Слишком неравны силы, а на индейцев рассчитывать нечего, разве что на несчастного мальчишку, храброго Хе, страдающего от ужаса перед дикими кошками. Сухо затрещали выстрелы, и вдруг снова наступила ватная тишина – ни топота бегущих ног, ни дыхания; только где-то в глубине джунглей глухо и часто капала с листьев вода.

Впереди взвыли; неслышным взрывом ударило по ушам. Самеди остановился, глядя в заросли, в которых успели скрыться индейцы. Теперь они пятились, и Самеди сглотнул, услышав стоны ужаса. В кустарнике шевелились серые тени, оттесняя людей обратно в поле – присмотревшись, Самеди понял, что это призрачные кошки. Казалось, шкура сползает с них клочьями тумана; пятна вытягивались в полосы, и вот уже невиданные серые тигры дрожали в воздухе, невозможные и неумолимые. Прямо перед ним с беззвучным тошнотным хлопком возник новый призрак, и один из индейцев упал, царапая землю, будто пытаясь зарыться, спрятаться от невыносимого кошмара. Следом еще один опустился на колени и скорчился, свернувшись в клубок. Послышалось глухое рыдание, – и тут Хе с коротким визгом бросился на ближайшую тень.

Самеди прикрыл глаза и отвернулся, не слыша, но чувствуя звук сомкнувшихся на горле мальчишки призрачных клыков. Обморочная тишина схлынула, но было поздно: в листве отвратительно завизжали пули, и на опушке появились пираты.

– В белого не стрелять! – хрипло каркнул капитан. – Напрасно вы сняли шляпу, Барон, – насмешливо крикнул он Самеди. – Мои ребята вас не узнали.

Шрамы на лице Хе разошлись и сочились сукровицей. В широко раскрытых черных глазах больше не было ни веселья, ни хитрости – один лишь ужас. Самеди провел ладонью по изуродованному лицу и встал.

– Его были кошки? – равнодушно спросил Брид и ткнул тело Хе носком сапога. – Зачем ты его лечил, барон? Зачем ты избавляешь людей от кошмаров? Не понимаю… – капитан покачал головой и снова пнул Хе. Глаза его широко раскрылись. – Или страх для тебя вкуснее крови? – спросил он тревожно. – Смотри, сколько жертв я тебе принес! Разве ты не доволен?

– Болван, – равнодушно отозвался Самеди.

Брид самодовольно рассмеялся, скалясь и показывая бледные десны.

– Я сумел развязать языки паре беглых черномазых из Порт-О-Пренса. Одного из них ты вылечил от малярии вместо того, чтобы прибрать к рукам… – в глазах Брида вновь промелькнула тревога. – Не понимаю. Наверное, все не так просто, как рассказывают по вечерам негры. Но теперь я тебя не боюсь, да-да, не боюсь.

Брид наклонился к Самеди, дыша ромом. Теперь было видно, что капитан пиратов очень стар и очень оборван. Весь ужас, который он внушал, теперь будто вернулся к хозяину и притаился на дне блеклых глаз, готовый воем вырваться наружу, раздирая изнутри серое морщинистое лицо. На тонких губах играла безумная улыбка.

– Теперь я тебя не боюсь, – повторил он и снова издал хриплый смех, больше похожий на лай.– Это я умею. Спасибо, что подсказал. Я теперь много чего умею…

– Вижу.

– Ты меня ловко надул у того старикашки, ничего не скажешь. Но второй раз не выйдет. Я же к тебе тогда по-хорошему… – добавил он вдруг с почти детской обидой.

– Чего ты хочешь? – с отвращением спросил Самеди.

– Составь мне компанию, Барон, – усмехнулся Брид. – Небольшая прогулка.

– А если я откажусь?

– Я подумаю, что принес тебе слишком мало жертв, – снова оскалился Брид и кивнул на горстку индейцев, сбившихся на краю поля под прицелами мушкетов.

Глава 19

Выброшенный на безвестный берег «Безымянный» был пуст и мертв. Обшивку с него содрали, и выбеленные солнцем шпангоуты торчали, как ребра утонувшего и обглоданного рыбами гиганта. Карререс едва протискивался между ними, задыхаясь в вязком воздухе, застревая ногами в древесной трухе и нанесенном ветром и приливами песке. Голый розовый хвост проклятой крысы мелькал совсем близко, но Каррересу никак не удавалось сделать последнее усилие и схватить мерзкую тварь, отобрать у нее еще трепещущий комок изумрудных перьев. Крыса мелькнула под самыми ногами и юркнула в щель. Карререс бросился следом, задел какую-то балку, и шпангоуты угрожающе закачались, накренились со зловещим скрипом. Раздался дробный грохот, и остатки брига обрушились на Карререса. Последним, что он увидел, было подхваченное порывом ветра перышко.

Карререс проснулся, обливаясь потом и жадно хватая ртом вонючий трюмный воздух. Голова была тяжелой со сна. Доктор дотянулся до кувшина, плеснул в лицо, приходя в себя. На палубе по-прежнему грохотало – теперь Карререс сообразил, что это разматывается якорная цепь.

Якорь с громким всплеском упал в воду. Качки не чувствовалось – «Безымянный» стоял в хорошо защищенной бухте. Лучик света отражался от зеркальца, выпавшего из разбитого ящика, и катался по стеклянным бусам. Наверху Ти-Жак визгливо отдавал команды. Сквозь щель приоткрытого люка в трюм проникал пряный запах листвы.

Похоже, кошмарное плавание наконец подошло к концу. Измученный Карререс давно устал ругать себя за то, что даже не пытался сопротивляться Бриду на Таларе. Несмотря на отвращение к капитану, Карререс просто не смог отказаться от случая, который сам шел в руки. Любопытство тогда оказалось сильнее, и Бимини, от которого доктор едва не отказался, поманил с новой силой.

Больше недели бриг петлял по архипелагу, где еле живой ветер бессильно трогал паруса, разбитый, ослабленный в лабиринтах холмистых островов. Здесь обычны были штили и туманы. Горячий густой воздух был насыщен влагой: неподвижное море испарялось, оседая на коже едкими от соли каплями. Духота в трюме была невыносимой. Перец, куриный помет, фрукты, немытые потные тела, табак, – все, что когда-либо побывало в трюме «Безымянного», оставило свои запахи, и теперь дерево источало их густыми волнами. В тихой полутьме, никак не приглушенные другими впечатлениями, они казались почти осязаемыми, доводя до тошноты и галлюцинаций.

Карререс бывал почти рад, когда к нему спускался капитан, хотя визиты Брида каждый раз вызывали в нем досадливое недоумение. Не то чтобы Карререс не понимал ирландца – но его приводила в оторопь легкость, с которой у капитана сочетались враждебные действия и неуклюжая симпатия. Заковав Самеди в кандалы и заперев в трюме, Брид вдруг проникся к нему доверием и болтал почти дружески. Мало того, что доктор был пленником, – он стал еще и исповедником поневоле. Капитан Брид приходил каждый день – и говорил, говорил, говорил. Карререс мог бы несколькими желчными замечаниями отбить капитану всякую охоту изливать душу, но любопытство и желание понять, что же происходит с Бридом, брали свое. Чем лучше доктор узнавал историю похода на Бимини, тем сильнее становилось его беспокойство. «Ты уже на пути», – сказал шаман, и теперь Карререс явственно видел, что тот имел в виду.

После того, как песня о Бимини была спета, Брид весь извелся от мысли, что не может тот час же броситься на поиски. Ни нанять, ни тем более купить судно было ему не по карману. В отчаянии он даже попытался заключать сделки с несколькими капитанами, готовыми, по слухам, на любое дело, лишь бы оно было выгодным. Но с сумасшедшим ирландцем связываться никто не хотел, а над рассказами о Бимини только смеялись. В ожидании случая Брид кормился тем, что в одиночку промышлял черепаховый панцирь, обходя на большом каноэ необитаемые островки в окрестностях Нуэво. Он не знал, что судьба уже подхватила его и тащит за шкирку.

Брид нашел «Безымянный», тогда еще – «Радость Бриджит», на одном из черепаховых островков. После недавнего шторма воздух был прозрачно-хрустален, и выброшенный на отмель бриг казался китовой тушей. Его резкие контуры грубо врезались в притихший, умытый мир. Такелаж брига был изорван в клочья, мачты сломаны, но корпус уцелел. Шагая вдоль берега к кораблю, Брид успел понять, что требуется совсем небольшой ремонт – и судно снова будет на ходу.

Над палубой с пронзительными воплями кружились олуши. Подойдя ближе, Брид заметил, что из оранжевых клювов свисают какие-то темные клочья, и уже не удивился, почувствовав тяжелый, тошнотворный запах. Несмотря на полуденную жару, по спине проскребла ледяная мохнатая лапа.

Превозмогая себя, Брид все-таки поднялся на палубу. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: живых на бриге не осталось. Брид прекрасно представлял, как это случилось: шторм, сломанные мачты; течения, недели, а то и месяцы играющие потерявшим управлением судном, как бумажным корабликом. Подходящие к концу запасы пищи – и, главное, воды. Сгорающая в огне лихорадки надежда…

Брид перекрестился, глядя на темную кучу у кормы, почти невидимую за крыльями множества птиц. Принялся молиться, но быстро сбился. Он вдруг сообразил, что ничто не мешает ему захватить судно. Остров необитаем, находится в стороне от морских путей, люди могут оказаться здесь лишь случайно. Судовладелец наверняка давно списал бриг со счетов. Команда мертва. Если вернуться сюда с надежными людьми…

Брид попытался отбросить корыстные мысли и дочитать молитву. Воздух над раскаленной палубой казался мертвым и горьким, солнце давило на голову, как тяжелый горячий булыжник, но тихий стон заставил Брида похолодеть. Бриг вовсе не был свободен: души погибших остались на судне. Призраки населяли его; они окружали Брида, тянули обтянутые пергаментной кожей руки. С хриплым воплем Брид метнулся к фальшборту, споткнулся об скелетообразное тело и снова услышал стон. Иссохшие пальцы бессильно проскребли по лодыжке. Волосы Брида встали дыбом, глаза полезли из орбит. Не удержав равновесия, он рухнул рядом с трупом, зажмурившись и ожидая, что мертвец сейчас вцепится ему в горло.

От ужаса Брид на несколько секунд потерял сознание. Очнувшись, он понял, что лежит лицом к лицу с крайне истощенным, умирающим, но еще живым человеком. Растрескавшиеся губы моряка шевельнулись. Чувствуя слабость от пережитого страха, радость, разочарование, Брид выругался и снял с пояса флягу.

Позже он на канатах спустил выжившего матроса с усеянного трупами судна и оттащил в тень. На острове, заросшем сухим колючим кустарником, не было источника, зато росло несколько кокосовых пальм – и Брид три дня отпаивал моряка ореховым молоком. Когда стало понятно, что смерть отступила от Шеннона, Брид начал осторожно делится с ним своими планами. Шеннон так и не узнал, что, едва придя в себя, снова оказался на пороге гибели: Брид готов был прирезать моряка, если тот вздумает артачиться. Однако планы Брида привели Шеннона в восторг; благодарность тоже сыграла свою роль. Брид и Шеннон вернулись в Нуэво закадычными приятелями, оставив замаскированный ветвями бриг на островке.

Оставалось набрать команду, но тут Брид вновь уперся в стену, отделявшую его от людей: самые последние оборванцы отказывались иметь с ним дело. За неделю поисков Брид смог сговориться с одним-единственным человеком, ехидным карликом, медленно помиравшим от голода: всему Нуэво давно было известно, что у него, когда-то – художника, а позже – маляра, малевавшего вывески, дурной глаз. Два изгоя, Ти-Жак и Брид быстро нашли общий язык. Ти-Жак стал боцманом и старпомом: к тому времени Брид уже выяснил, что Шеннон хороший моряк, но глуповат и в помощники не годится. Однако отправляться на поиски втроем было невозможно. Брид, в мечтах уже видящий себя несущимся на вертком бриге к Бимини, все больше мрачнел. Его вспышки ярости участились, отталкивая немногих сорвиголов, еще раздумывающих, не податься ли под начало новоиспеченного капитана.

Выход подсказало живое – слишком живое – воображение Ти-Жака. Однажды, после целого дня бесполезных поисков и переговоров в самых грязных кабаках, они с капитаном беседовали за кружкой пива, стараясь развеять уныние пустой болтовней. Рассказ Брида о первом знакомстве с Шенноном вызвал у Ти-Жака воспоминания о колдунах, живущих на Эспаньоле, и об их умении оживлять мертвецов.

Поначалу он говорил только для того, чтобы избавиться от скуки, но вскоре глаза Ти-Жака азартно заблестели. От его цепкого взгляда не могли укрыться ни бледность Брида, ни его тяжелые раздумья. Ти-Жак продолжал рассказ уже целенаправленно, осторожно подводя Брида к захватившей его мысли. Лишенные воли и памяти, зомби способны работать круглые стуки, не нуждаясь ни в еде, ни в отдыхе, говорил Ти-Жак. Владельцы многих плантаций почти не пользуются трудом рабов: мертвецы выгоднее…

Договорив, Ти-Жак уставился на Брида с жадным любопытством, ожидая реакции. Когда ирландец, поразмыслив, заявил, что зомби вполне сгодятся и в качестве матросов, Ти-Жак пришел в восторг. Брид даже усомнился в своем решении, глядя, как тот хихикает, брызгая слюной, и потирает скрюченные руки. Но Брид готов был идти к цели любой ценой; Ти-Жака же страшно забавляла сама идея поисков вечной жизни в такой компании. Оставалось добыть деньги, чтобы добраться до Эспаньолы и начать закупку.

Тут им снова повезло: один богатый торговец, недавно приехавший из Старого Света и считавший себя выше суеверий, заказал Ти-Жаку портрет своей дочери и заплатил щедро. Из-за этого портрета им пришлось поспешно убираться из Нуэво. Однако золота хватило на то, чтобы нанять временную команду, привести бриг в порядок и добраться до Эспаньолы. Там они предприняли экспедицию на дальние плантации, принадлежащие в основном мулатам, а то и беглым неграм.

К тому моменту капитан Брид уже достиг той точки ужаса, за которой наступает отупение и апатия. Ходячие мертвецы не вызывали у него никаких чувств. Ти-Жак страдал больше: его раздражали сонные, невыразительные лица и неловкие движения зомби. Шеннону решили ничего не объяснять, и он частенько простодушно проходился насчет неповоротливости сухопутных крыс, до колик смеша боцмана. Но, несмотря на трудности, на побережье они вернулись с преданной командой и грузом разнообразных сосудов, аккуратно уложенных в наполненную сеном повозку: в них хранились души будущих матросов «Безымянного».

Все вышло, конечно, далеко не так ладно, как расписывал Ти-Жак: зомби были неуклюжи, и от них попахивало, – в штиль особенно заметно. К тому же они частенько впадали в тоскливое беспокойство, которое постепенно перерождалось в угрюмую злобность. В такие моменты Брид начинал опасаться, что не справится с командой. К счастью, эти припадки случались редко, быстро сходили на нет, и капитан мог почти не опасаться бунта, в какие бы авантюры не влезал.

– Вот они все, – кивнул Брид за спину Карререса.

Вывернув шею, доктор разглядел невысокую загородку в углу трюма, набитую кокосовым волокном. Сверху ее накрывала сеть; сквозь частые ячейки маслянисто поблескивали бока бутылей.

Теперь говорливость Брида стала понятней. На судне не было живых, кроме Шеннона, глядевшего на капитана с восторгом преданного спаниеля, и ядовитого Ти-Жака, которого Брид, похоже, втайне ненавидел. Карререс догадывался, что Ти-Жак жестоко высмеивал чувства капитана к Реме. А Брид продолжал говорить.

Стоило пережить смертельную опасность, чудом выбраться из новой передряги, – и песенка о Бимини, постоянным фоном звучащая в голове капитана, становилась громче. Ее куплеты обрастали новыми, неуловимыми и не поддающимися словам смыслами, и Бриду начинало казаться, что он вот-вот поймет, как искать волшебный остров. Чем сильнее был пережитый страх, тем громче становился зов. Брид гонялся за индейцами, чтобы узнать путь на Бимини, и за купцами, чтобы добыть деньги на то, чтобы гоняться за индейцами. Он мотался по островам, приставал к странствующим миссионерам, оптом скупал старинные карты, но в глубине души догадывался, что это бесполезно. Все, что нужно знать, уже лежало в голове Брида, и надо было только дождаться, когда путь вылущится из песни, как фасолина из стручка.

Однажды это случилось.

Брид говорил все расплывчатей, и у Карререса создалось впечатление, что капитан либо просто не умеет толком описать, что случилось дальше, либо воспоминания милосердно стерлись, оставив лишь смутные ощущения. К тому моменту, как бриг подошел к Бимини, Брид был уже невменяем. Команду пришлось оставить на «Безымянном»; в Пределах зомби стали практически неуправляемыми, и чем ближе подходило судно к острову, тем беспокойней становились матросы. То ли растворенные в здешних проливах воды источника возвращали мертвых к жизни, то ли их тревога создавала такую иллюзию, – капитан не знал. К самому источнику они добирались втроем.

Здесь Брид стал особенно невнятен. Какое-то озеро. Боль в сорванном горле, отдающая металлом кровь во рту. Ти-Жак, хохочущий на носу шлюпки, как гиена, и вдруг разрыдавшийся. Прохлада с привкусом водяных лилий на языке. Апатия и растерянность: цель достигнута, он испил из источника вечной жизни, что дальше? Туман вокруг, туман внутри, туманные щупальца, раздирающие душу. И как солнце сквозь тучи, как последняя надежда, как сгусток реальности в расползающемся под руками мире – Реме.

Реме, Реме, Реме, твердил капитан. Ее черные косы и круглые груди, обрисованные простым платьем. Ее тонкие руки. Ее губы, которые так хотелось целовать. Брид метался по трюму и мычал, пытаясь найти слова. Он умирал от желания, но ему в голову не приходило взять ее силой. Он даже прикоснуться к ней не мог. Ему нужно было не просто тело Реме, и снисходительная симпатия, которую она испытывала поначалу, лишь бесила его. Он хотел, чтобы Реме разделила его любовь. Сумасшедший, непрошенный гость с лицом, навечно искаженным темными страстями, он надеялся даже не на покорность – а на полную, безусловную взаимность. Пытаясь добиться Реме, не в силах терпеть ни дня, Брид становился то страшен, то жалок. Ему нужно было, чтобы она растворилась в нем: казалось, что это, как клей, скрепит его расщепленное сознание. Он все заглядывал в черные глаза, ища там хоть тень одобрения, но видел лишь удивление и нарастающую брезгливость. В отчаянии Брид попытался запугать Реме, понимая, что этим лишает себя последней надежды.

Реме попросту выкинула их с острова – Брид потерял сознание, а когда очнулся, обнаружил себя в шлюпке. Море шло мелкой рябью, и весло тихо билось о борт «Безымянного». На средней банке ворочались Ти-Жак и Шеннон; зомби толпились на палубе брига, готовые принять капитана на борт. Брид попытался встать, но почувствовал головокружение и бессильно рухнул обратно. Вместо сердца в груди бился кусок раскаленного камня – Реме, Реме, Реме.

Глава 20

По трапу загрохотали шаги, и в трюме появился Брид с тремя матросами. Двое тут же бросились к ящику с индейскими сокровищами и начали бережно перекладывать в мешки бусы, гребенки и куски яркого переливчатого шелка. Капитан молча застыл над Каррересом. Он то нервно похлопывал по ладони связкой ключей, то пытался обтереть камзол, залитый спереди чем-то липким. От Брида так разило ромом, что у Карререса заслезились глаза. Капитан был всклокочен, щека дергалась в нервном тике, и весь он трясся, как в приступе малярии. За его спиной бледной тенью маячил здоровяк Шеннон.