Крушение мировой революции. Брестский мир

Методы пропагандных отделов были различны. В районе сосредоточения русских войск, противостоящих 30-й дивизии, с 11 декабря 1917 г. по н. ст. рассылалось на русском языке письмо с призывом отправляться по домам[70]. В расположении русских войск, противостоящих 7-й австро-венгерской армии, пропагандные отделы раздавали русским, с которыми шли брататься, «планы Восточного фронта с обозначением районов отдельных армий», уже заключивших перемирие[71], поскольку, по мнению командования Центральных держав, перемирие на одном участке непременно должно было вызвать цепную реакцию и «с быстротой молнии» распространиться «на большие участки фронта»[72]. В то же время спонтанные братания с неприятелем в германской и австро-венгерской армиях были строго воспрещены[73] и сурово карались[74].

Благодаря ли пропаганде Центральных держав, или разрушительному влиянию революции, русская армия слабела с каждым часом. По сведениям австро-венгерского командования на 5(18) ноября, на русском фронте чувствовалось «сильное стремление к скорому миру и возврату к спокойной жизни», причем солдатами на фронте «от социалистического правительства» ожидалось «исполнение всех желаний»[75]. За исключением незначительных случаев, на фронте уже не велись военные действия. Участились мнения, что условия мира в конце концов совершенно не важны. Нередки были случаи, когда солдаты указывали, что они не будут воевать, даже если переговоры не закончатся миром. Росло недовольство союзниками[76].

После предварительной работы по разложению русской армии, проделанной революцией и германской пропагандой, 14 (27) ноября германское Верховное командование дало согласие на ведение официальных переговоров о мире с представителями советского власти. Начало переговоров было назначено на 19 ноября (2 декабря). Со своей стороны в заявлении от 15 (28) ноября советское правительство указало, что в случае отказа Франции, Великобритании, Италии, США, Бельгии, Сербии, Румынии, Японии и Китая присоединиться к большевикам, Россия и страны Четверного блока начнут сепаратные переговоры[77].

Именно такой декларации ждало германское правительство[78]. На следующий день, 16(29) ноября, выступавший в рейхстаге канцлер Г. Гертлинг подтвердил, что «готов вступить в переговоры, как только русское правительство направит специальных представителей»[79]. 17(30) ноября на указанных условиях к переговорам согласилась присоединиться Австро-Венгрия[80].

Оставалось только удержать большевиков у власти до момента подписания соглашения. И Германия оказала большевикам помощь в трех направлениях: финансовом, дипломатическом и военном. Различными путями Германия финансировала большевистское правительство[81]. Она оказала давление на нейтральные страны, пытаясь заставить их признать большевиков в качестве законного правительства России[82]. Если при этом победы на дипломатическом фронте оказались незначительными, то во многом из-за противодействия Антанты[83].

Внутри страны немцы способствовали укреплению большевиков тем, что вступили с ними в переговоры как с равной стороной[84]; и когда 4(17) декабря 1917 года корреспондент петроградской газеты «День» спросил в интервью у главы прибывшей в Петроград германской миссии графа Р. Кейзерлингка, собираются ли немцы оккупировать Петроград, граф ответил, что у немцев нет таких намерений в настоящее время, но что подобный акт может стать необходимостью в случае антибольшевистских выступлений в Петрограде[85].

Германия не хотела теперь иметь дело ни с кем, кроме большевиков, отказываясь от переговоров с другими социалистическими партиями, в частности с эсерами, поскольку считала, что, находясь в стадии переговоров с большевиками, завязывать отношения с другими политическими группировками России неуместно; к тому же после образования ПЛСР В. М. Чернов утратил значительную часть своего политического влияния[86].

Поставив на большевиков, германское правительство рисковало и, безусловно, понимало это. В марте 1917 года оно запросило мнение о большевиках Иосифа Колышко, бывшего заместителя министра финансов при графе Витте, жившего во время войны в Стокгольме и, как считалось, симпатизировавшего немцам. Колышко ответил:

«Они сегодня выступают за «мир любой ценой», и сегодня им все равно, что при этом Россия потеряет значительные территории. Но это настроение всего лишь предлог для укрепления мирного движения. Если социал-демократы придут к власти, они откажутся от лозунга «мир любой ценой» и вместе с английскими и французскими социал-демократами выдвинут требование: мир без аннексий. [...] Однако может случиться и так, что социал-демократы придут к власти не по всей стране, что в некоторых районах образуется мощное противодействие и будут созданы собственные правительства. Тогда война на Востоке увязнет, и конца ей не будет. Неясно также, достаточно ли активно будет выступать за мир хотя бы одно правительство. Тот, кто желает скорейшего заключения мира, пусть не рассчитывает на то, что социал-демократическое правительство будет способствовать приближению этого момента».

Удивительно, но из всех пророчеств именно это выдержало испытание первого года русской революции: пришедшие к власти большевики немедленно и настойчиво заговорили о германской революции, а отнюдь не о мире[87]. Даже Ленин, инициатор сепаратного мира с Германией, публично на заседании ВЦИК 10 (23) ноября отдал дань революционной фразе и сделал оговорку: «Наша партия не заявляла никогда, что она может дать немедленный мир. Она говорила, что даст немедленное предложение о мире и опубликует тайные договоры. И это сделано. [...] Мы [...] не заключаем перемирия [...] — указывал Ленин, заключающий перемирие. — Мы не верим ни на каплю германскому генералитету»[88].

Не желая связывать себе руки в вопросе о войне и мире, большевистская фракция во ВЦИК, располагавшая большинством голосов, провела резолюцию о том, что решения, связанные с заключением мира или перемирия, должны приниматься Советом народных комиссаров (в котором в тот момент были одни большевики), а не многопартийным ВЦИКом[89]. Но очевидно, что СНК получал право не только на заключение мира, но и на разрыв его. Тем более, что планы революционной войны на Западе для ускорения мировой революции не покидали умы ведущих русских революционеров. Привычно стало считать, что за нее выступал Троцкий[90]. В этом вопросе он был поддержан и левыми эсерами[91], и меньшевиками-интернационалистами[92], и будущими левыми коммунистами[93], и даже «правыми» — противниками Октябрьского переворота — Л. Б. Каменевым[94] и Зиновьевым[95]. Лишь позиция Ленина была отличной уже в самые первые дни советской власти. 4 (17) ноября на заседании ВЦИК Ленин доказывал собравшимся, что революция на Западе разразится скоро:

«Только слепой не может видеть того брожения, которым охвачены массы в Германии и на Западе [...]. Пролетарские низы [...] готовы отозваться на наш зов [...]. Группа «Спартак» все интенсивнее развивает свою революционную пропаганду. Имя Либкнехта [...] с каждым днем все становится популярней в Германии. Мы верим в революцию на Западе, мы знаем, что она неизбежна».

Ленин мог бы здесь остановиться и так не отличиться ничем от общего хора русских революционеров. Но для Ленина все выше сказанное было лишь данью революционной риторике ради основной части:

«Но, конечно, нельзя по заказу ее создать. Разве мы в декабре прошлого года могли с точностью знать о грядущих февральских днях? Разве мы в сентябре знали достоверно о том, что через месяц революционная демократия в России совершит величайший в мире переворот? [...] Пророчествовать о дне и часе этой грозы мы не могли. Ту же картину, что и у нас, мы видим сейчас в Германии»[96].

Уже через неделю после прихода к власти Ленин, вопреки всеобщему желанию форсировать германскую революцию, предлагал терпеливо ждать, пока она разразится сама. В ответе на вопрос о причинах столь отличной позиции Ленина — ключ к понимаю всей его брестской политики. Но чтобы ответить на этот вопрос необходимо внимательней ознакомиться с историей первого года русской революции — с историей Брестского мира.

Глава вторая. Зарождение большевистско-левоэсеровской коалиции

Превосходный тактик, Ленин использовал немцев для того, чтобы прибыть в Россию. В самой России Ленин нашел еще одного союзника — партию левых эсеров. большевистско-левоэсеровский блок обе партии считали блестящей находкой. Формально «уния» была заключена только после Второго съезда Советов, после октября 1917 года. Однако к мысли о необходимости образования коалиции лидеры большевиков и левых эсеров пришли еще до октябрьского переворота. Тактика левых эсеров была проста: бить «направо», кооперироваться «налево». «Левее» находились большевики. И кооперироваться левые эсеры могли прежде всего с ними. Большевики же шли на блок с левыми эсерами «не ради левых эсеров как таковых, а из-за того влияния, которое имела на крестьян эсеровская аграрная программа»[1].

Впрочем, дело было не во «влиянии», а в самой программе и в левоэсеровских партийных функционерах, имевших, в отличие от большевиков, доступ в деревню. Свердлов в марте 1918 г. признал, что до революции большевики «работой среди крестьянства совершенно не занимались»[2]. Большевикам «не удалось к моменту Октябрьской революции создать своей крестьянской организации в деревне, которая могла бы занять место социалистов-революционеров»[3]. Левое крыло эсеровской партии, отстаивавшее «принципы советской власти и интернационализма»[4], пришлось в этом смысле как нельзя кстати[5].

Что касается большевистской крестьянской программы, то у РСДРП(б), партии, считавшей себя сугубо пролетарской, собственной аграрной программы вообще не было.

Впервые после 1906 года аграрный вопрос большевики поставили на повестку дня лишь на Всероссийской партийной конференции в апреле 1917г. Принятая по аграрному вопросу резолюция стала большевистской аграрной программой. Резолюция призывала к немедленной конфискации помещичьих земель и переходу земель к крестьянским Советам и комитетам. Третий пункт аграрной резолюции конференции требовал «национализации всех земель в государстве»[6].

В крестьянском вопросе партия большевиков не хотела брать на себя каких-либо четких обязательств. В этом смысле Ленин в 1905 году ничем не отличался от Ленина в 1917:

«Мы стоим за конфискацию, мы уже заявили это, — писал Ленин на рубеже 1905-1906 годов. — Но кому посоветуем мы отдать конфискованные земли? Тут мы не связали себе рук и никогда не свяжем [...] не обещаем уравнительного раздела, «социализации» и т. п., а говорим: там мы еще поборемся»[7].

В октябре 1917г. Ленин также был категорически против того, чтобы вносить в аграрную программу «чрезмерную детализацию», которая «может даже повредить, связав нам руки в частностях»[8]. Но и игнорировать крестьянский вопрос большевики не могли. Для победы «пролетарской революции» в городе и во всей стране большевикам была необходима гражданская война в деревне. Ленин очень боялся, что «крестьяне отнимут землю [у помещиков], а борьбы между деревенским пролетариатом и зажиточным крестьянством не вспыхнет». Он уловил не только сходство ситуаций 1905 и 1917 годов, но и различие их:

«Повторить теперь то, что мы говорили в 1905 г., и не говорить о борьбе классов в деревне — есть измена пролетарскому делу [...]. Надо соединить требование взять землю сейчас же с пропагандой создания Советов батрацких депутатов»[9].

С апреля по октябрь 1917 г. тактика большевиков в отношении крестьянства и эсеровской аграрной программы неоднократно менялась. Так, в аграрной резолюции конференции большевиков содержалось предложение добиваться образования «из каждого помещичьего имения достаточно крупного хозяйства»[10]. Месяцем позже, выступая на Первом всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов, Ленин от имени партии большевиков рекомендовал, «чтобы из каждого крупного хозяйства, из каждой, например, помещичьей экономии, крупнейшей, которых в России 30000, образованы были, по возможности скорее, образцовые хозяйства для общей обработки их совместно с сельскохозяйственными рабочими и учеными агрономами, при употреблении на это дело помещичьего скота, орудий и т.д.»[11].

Между тем Первый съезд крестьянских Советов не был съездом экстремистов. Из 1115 делегатов эсеров было 537, социал-демократов — 103, народных социалистов — 4, трудовиков — 6. На съезд не было избрано ни одного большевика, при том, что 136 делегатов объявили себя беспартийными, а 329 принадлежали к партиям несоциалистическим, т. е. «правее» эсеров и энесов[12]. При выборе Исполнительного комитета Крестьянского съезда за Ленина было подано только 20 записок, в то время как за В. М. Чернова подали 810, за Е. К. Брешковскую — 809, за А. Ф. Керенского — 804, а за социал-демократа специалиста по аграрному вопросу П. П. Маслова -198[13].

Как бы Ленину ни хотелось обратного, крестьяне стояли за уравнительный раздел помещичьих земель, но не за уравнительный раздел земель вообще. В наказе крестьянского съезда 1-й армии так и говорилось: «Пользование землей должно быть уравнительно-трудовым, т. е. каждый хозяин получает столько земли, сколько он может обработать лично с семьей, но не ниже потребительской нормы»[14]. Эти крестьянские настроения были подтверждены и публикацией в августе 1917 г. сводного крестьянского наказа, составленного из 242 крестьянских наказов, привезенных на съезд в мае эсеровскими крестьянскими делегатами. Эти наказы были, безусловно, «левее» наказов беспартийных крестьян или делегатов несоциалистических партий, но даже согласно сводному эсеровскому наказу крестьяне соглашались оставить неразделенными лишь несколько высококультурных бывших помещичьих хозяйств, не более того[15]. И Ленин вскоре после съезда и публикации наказа ретировался, немедленно изменил тактику. Он решил принять программу эсеров целиком и полностью, перетянуть поддерживавших эсеров крестьян на свою сторону, по крайней мере, расколоть их, лишить ПСР опоры в деревне и затем, укрепив блок с левыми эсерами благодаря принятию эсеровской аграрной программы, лишить партию эсеров еще и ее левоэсеровских функционеров-практиков в деревне. Тем же целям должно было служить усиление большевистской пропаганды среди крестьян. Ленин требовал теперь всю партийную агитацию вести так, чтобы показать «полную безнадежность получения земли крестьянами, пока не свергнута власть [...] пока не разоблачены и не лишены народного доверия партии эсеров и меньшевиков[16]. В конце августа Ленин уверяет крестьян, что только партия большевиков «может на деле выполнить ту программу крестьянской бедноты, которая изложена в 242 наказах»[17]. Здесь, однако, проступает новый момент. Ленин незаметно для своих политических противников (и союзников) подменил термин «крестьяне» сходным, но отличным понятием — «крестьянской беднотой», т. е. «сельским пролетариатом». Подкрепляя задним числом ленинское заявление, историк К. В. Гусев пишет: «Таким образом, можно считать, что около 80% крестьянских хозяйств представляли собой пролетариев или полупролетариев»[18]. Но такая статистика, разумеется, не отвечала действительности. «Деревенским пролетарием» можно было назвать лишь батрака, не обладавшего землей, а «полупролетарием» — крестьянина-бедняка, получающего свой основной достаток от работы не на своей земле, а по найму. Разделение крестьянства на кулаков, середняков и бедняков во многом можно считать вопросом терминологии, так как ни одно из этих определений не даст нам четкого представления об уровне жизни всех трех категорий. Но одно очевидно: 80% крестьян не были «пролетариями» или «полупролетариями», иначе зачем было Ленину поднимать вопрос о крестьянах-собственниках и бороться за эсеровскую аграрную программу.

Подготавливая мосты для будущего отступления большевистской партии от ранее принятых на себя обязательств, Ленин стал вычитывать в эсеровском крестьянском наказе то, чего там никогда не было. Так, Ленин указал на якобы имеющееся в наказе желание «крестьянской бедноты» безвозмездно отменить частную собственность «на землю всех видов, вплоть до крестьянских», что, разумеется, противоречило и резолюциям Первого Всероссийского съезда Советов крестьянских депутатов, и самому наказу[19]. Под «уравнительным землепользованием» Ленин также стал понимать отличное от того, что понимали под этим крестьяне и даже эсеры. В апреле 1917 г. на Всероссийской партийной конференции большевиков Ленин говорил, что «уравнительное землепользование крестьяне понимают как отнятие земли у помещиков, но не как уравнение отдельных хозяев»[20]. Впрочем, в августе он публично охарактеризовал сводный эсеровский крестьянский наказ как «программу крестьянской бедноты», желающей «оставить у себя мелкое хозяйство, уравнительно его нормировать, периодически снова уравнивать [...]. Пусть, — продолжал Ленин. — Из-за этого ни один разумный социалист не разойдется с крестьянской беднотой»[21].

Но разойтись с «крестьянской беднотой» в вопросе о собственности на землю Ленин, конечно же, был готов. Он упрямо и методично подготавливал базу будущей гражданской войны в деревне и теоретическое оправдание необходимости подобной войны. Ленин ни в чем не собирался отходить от позиции, сформулированной им еще в 1905 году: «Вместе с крестьянами-хозяевами против помещиков и помещичьего государства, вместе с городским пролетарием против всей буржуазии, против всех крестьян-хозяев. Вот лозунг сознательного деревенского пролетариата»[22]. «Крестьянин-бедняк» был пусть и бедным, но «крестьянином-хозяином». От деревенского пролетария крестьянинабедняка отделяла существенная черта — владение землею.

В 1917 году тактические соображения требовали от большевиков кооперации с «левым» крылом деревни для уничтожения «правого». В данном случае нужно было поддержать крестьян в борьбе с помещиками, чтобы после того, как будет уничтожена помещичья собственность, расправиться с крестьянами, поддержав требования «деревенской бедноты». С этой целью большевики временно отказались от лозунга превращения каждого помещичьего имения в государственное хозяйство. В то же время Ленин старался больше не упоминать об уравнительном землепользовании. Так, в написанном в начале октября, но не опубликованном тогда воззвании «К рабочим, крестьянам и солдатам» говорилось, что «если власть будет у Советов, то немедленно помещичьи земли будут объявлены владением и достоянием всего народа»[23]. Это была, разумеется, эсеровская формулировка.

В работе «К пересмотру партийной программы» Ленин также не касался вопроса об уравнительном разделе земли и преобразовании помещичьих имений в общественно-государственные хозяйства. Однако пункт о национализации земли был Лениным в работу включен[24], хотя о том, что делать с национализированной землей, не говорилось ни слова. Это странное замалчивание столь важного для большевиков вопроса обратило на себя внимание. Уже после переворота Н. Л. Мещеряков в помещенной в нескольких номерах «Правды» статье «Марксизм и социализация земли» отметил эту многозначительную особенность аграрной программы большевиков:

«Как поступить с национализированной, обобществленной государственной землей? Программа национализации у большевиков совсем не давала ответа на этот вопрос, откладывая его на время после захвата земель, после победы революции, после национализации земли [...]. Ни в проекте национализации, предложенном большевиками Стокгольмскому съезду рабочей партии (1906 г.), ни в программе национализации, принятой на конференции партии в апреле 1917 г., ни в обширной литературе по этому вопросу — ни разу никто из сторонников национализации в среде марксистов не затрагивал этого вопроса, не предлагал каких-либо решений»[25].

Чем ближе к перевороту, тем больше видоизменял Ленин первоначальные крестьянские требования. Так, в опубликованной 24 октября статье «Новый обман крестьян партией эсеров» Ленин «пересказал» требования крестьян следующим образом:

«Крестьяне требуют отмены права частной собственности на землю; обращение всей частновладельческой и т. д. земли в всенародное достояние безвозмездно; превращения земельных участков с высококультурными хозяйствами (сады, плантации и пр.) в «показательные участки»; передачи их в «исключительное пользование государства и общин»; конфискации «всего хозяйственного инвентаря, живого и мертвого» и т. д. Так выражены требования крестьян, точно и ясно, на основании 242-х местных наказов, самими крестьянами данных»[26].

Но, во-первых, речь шла о наказах «эсеровских» крестьян, а не о крестьянах вообще. Во-вторых, даже в эсеровских наказах не было изложенных Лениным требований. По существу Ленин очень тонко и завуалировано завел речь о национализации. Но в солдатской и крестьянской среде господствовала идея «уравнительного землевладения» по потребительско-трудовой норме распределения, а не ленинская идея «национализации»[27], предполагавшая безвозмездную конфискацию у крестьян их основной собственности — земли.

Блок с левым крылом ПСР был в этих условиях естественным шагом. Принятие большевиками аграрной программы, без которой Совнарком не смог бы функционировать, и согласие в этом случае левых эсеров идти с большевиками стало, как тогда казалось, залогом успешного сотрудничества. Левоэсеровские партийные кадры в сельских Советах и большевистские партийные функционеры в Советах городских естественно дополняли друг друга.

Фундамент такого союза уже существовал: борьбой с большинством своей партии левые эсеры показали, что стоят на позициях, сходных большевизму. Действительно, после февраля 1917 года расхождения левых эсеров с ПСР лишь обострялись[28]. На Первой конференции петроградской организации, состоявшейся 2 марта, был достигнут компромисс между основной частью ПСР и левой фракцией. Он выразился, в частности, в том, что в редколлегию эсеровской газеты «Дело народа» были включены представители левых. Однако уже на Второй конференции Петроградской организации ПСР, состоявшейся в апреле, один из лидеров левых эсеров Б. Д. Камкбв выступил против «оборончества» эсеров в войне, встав, таким образом, на позицию пораженцев-интернационалистов. Формально эсеры на конференции одержали победу: большинством в 12 голосов была принята резолюция центра, и левые заверили ПСР, что не намерены производить раскол.

Однако на местах, где ЦК не в состоянии был контролировать деятельность левых, раскол начался. Так, харьковские эсеры уже в первые дни после февральского переворота сообщили ЦК ПСР, что их «организация партии социалистов-революционеров на общегородской конференции признала себя стоящей вне партии эсеров и наименовала себя организацией партии левых социалистов-революционеров»[29]. В марте-апреле 1917 года левоэсеровские организации возникли также в Астрахани, Казани, Нижнем Новгороде и Смоленске[30]. В Кронштадте не было «не только правого крыла, но даже центра»[31]. В мае раскололась одесская организация, и эсеровская центральная групп» меньшинства «выпустила воззвание, где объявляла одесские организации несуществующими»[32], под влиянием приехавших в Выборг М. А. Спиридоновой и П. П. Прошья-на произошел раскол в выборгской эсеровской организации[33].

В мае 1917 г. во время выборов в районные Думы Петрограда большевистско-левоэсеровский союз дал первые результаты: в Невском районе большевики вступили в блок с левыми эсерами-интернационалистами и победили. В том же месяце левые эсеры получили преобладающее влияние в Северном областном комитете ПСР, объединявшем эсеровские организации Петрограда и Кронштадта, а также Петроградской, Новгородской, Псковской, Вологодской, Эстляндской и Лифляндской губерний и Финляндии[34]. А левоэсеровский орган «Земля и воля» пером В. Е. Трутовского указал, что среди членов эсеровской партии многие, «называя себя и социалистами, и революционерами», на деле не являются ни теми, ни другими[35].

На открывшейся 20 мая Северной областной партийной конференции левые эсеры выступили с резкой критикой внешней и внутренней политики Временного правительства. Прошьян и А. М. Устинов, в частности, осудили аграрную политику правительства. Первый протестовал против того, что крестьянам предлагают ждать до созыва Учредительного собрания и пока не бороться с помещиками; второй требовал немедленного захвата крестьянами помещичьей земли (что полностью соответствовало большевистским лозунгам). Тогда же М. А. Натансон осторожно высказался против вхождения в коалиционное (с кадетами) Временное правительство[36]. И хотя делегаты 71 голосом против 36 одобрили вступление эсеров в правительство[37], в руководство Северным областным комитетом они выбрали левых эсеров, в том числе — Камкова, Прошьяна и Устинова.

Непосредственный партийный раскол начался на Третьем съезде ПСР, открывшемся в Москве 25 мая, где левое крыло партии, насчитывавшее 42 человека, образовало свою фракцию и по всем вопросам повестки дня — об отношении к Временному правительству, войне, аграрной политике и задачам ПСР — подвергло критике позиции ЦК. Оглашенная левыми эсерами резолюция, осуждавшая политику ЦК, была, однако, отвергнута съездом. И тогда левоэсеровская группа во главе с Натансоном[38], Спиридоновой и Камковым — «менее известные вожди партии», как написал о них Троцкий[39], — заявила, что намерена создать свое организационное бюро и оставляет за собой свободу действий.

Примерно с этого момента левые эсеры, формально оставаясь членами эсеровской партии, стали занимать по ряду вопросов позицию, отличную от директив и установок своего ЦК, и проводить собственную политическую линию. В ответ на это руководство партии эсеров запретило левым социалистам-революционерам выступать от имени ПСР с критикой решений Третьего съезда. Но реальных последствий это постановление не имело. Несколько позже левые эсеры приняли решение, «не порывая организационной связи с партией, определенно и твердо отграничиться от политики, усвоенной руководящим большинством, и сохранить за собой в дальнейшем полную свободу выступлений». Левые обвинили ЦК ПСР в отклонении от программы и «традиционной тактики» и в перемещении «центра опоры партии на слои населения, по классовому характеру своему или уровню сознательности не могущие быть действительной поддержкой политики истинного революционного социализма». В заявлении также указывалось, что левое крыло оставляет за собой право на «полную свободу выступлений в духе указанных выше положений». Заявление было подписано организационным бюро левого крыла эсеров («информационно-деловым центром левых социалистов-революционеров интернационалистов»[40]), избранным фракцией левых социалистов-революционеров на Третьем съезде, а также фракциями левых эсеров в центральных исполнительных комитетах Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов[41].

Только после этого ЦК ПСР принял вызов левых. Он постановил предложить Прошьяну и Устинову прибыть в Петроград для объяснений по поводу проводимой ими в Финляндии раскольнической деятельности[42], а когда те отказались — отозвал их из Гельсингфорса[43]; снял партийные аншлаги с газеты «Воля народа», в редакции которой к тому времени доминировали левые[44], и постановил перестать считать газету партийной[45]. Это не устранило левой угрозы, и в июле ЦК приступил к исключению левых из партии. За неподчинение постановлению ЦК ПСР об отбытии из Гельсингфорса были исключены Прошьян и Устинов[46]; за принадлежность к «новой организации» (левых эсеров), стоящей вне подчинения ЦК ПСР — Камков, А. Л. Колегаев и В. А. Алгасов. Для выяснения состава этой новой организации ЦК создал специальную комиссию и угрожал теперь исключать всех вступивших туда левых[47].

Однако в июле левые на партийный раскол не пошли. 14-19 июля в обмен на восстановлении в рядах партии Прошьяна, Устинова, Камкова, Колегаева и Алгасова они согласились распустить образованное после Третьего съезда оргбюро, объявив его несуществующим[48]. Это позволило Камкову несколько позже утверждать, что «левые социалисты-революционеры не брали на себя инициативу общепартийного раскола»[49], хотя и вели в рамках партийной дисциплины борьбу с большинством[50]. Но распущенное бюро левых эсеров было ликвидировано лишь формально. Именно в эти дни оно начало переговоры с большевиками о тактическом союзе. Левые предполагали созвать перед Четвертым общепартийным съездом свою собственную конференцию, выделив в то же время группу активистов делегатами на съезд для организации там раскола и увода с собою части делегатов[51].

Наконец, Камков не указал еще одной причины столь лояльного отношения левых к партийной дисциплине: левые эсеры надеялись, что на предстоящем Четвертом партийном съезде они получат большинство и исключат правых и центральных эсеров из партии. «Если бы общепартийный съезд был правильно созван, он дал бы нам 75% всех голосов»[52], — считал Камков. «Мы связали себя решением дождаться до Четвертого съезда, на котором мы надеялись иметь большинство»[53], — указывал Доброхотов из московской губернской организации. «Если мы большинство, в чем мы уверены — то нам незачем откалываться — незачем терять исторического капитала эсеровской партии»[54], — продолжал Пронин, делегат от Псковской губернии. «Что касается раскола, — говорил Маркарьян, делегат от Изюмского уезда, — весь уезд, приветствуя его, считает необходимым идти на съезд, предполагая, что левые там будут в большинстве и речь может идти только об уходе правых[55]. «У меня есть наказ, чтобы не нас кто-либо исключал из партии, а чтобы мы исключили Центральный комитет и тех, кто с ним»[56], — добавлял Шильников, представлявший левых эсеров Або (Финляндия). А делегат 219 Путиловского полка Жернов привез наказ «просить Центральное бюро левых эсеров образовать Центральный комитет партии, разогнав старый ЦК и тех, кто с ним»[57].

Время работало на левых эсеров. Все усиливающаяся радикализация партийного и советского актива приводила к ним новые и новые группы. Так, после июньского поражения на фронте русской армии левое крыло выделилось из московской эсеровской организации[58]; под влиянием тех же обстоятельств полевение произошло в ревельской организации, которая постепенно вся перешла в левоэсеровский лагерь[59]; после событий 3-5 июля — неудачной попытки захвата большевиками власти в столице и начавшихся против «интернационалистов» преследований со стороны Временного правительства[60] — раскол обозначился в тверской губернской организации эсеров[61]. Почти полностью примыкали к левым таганрогская и екатеринбургская организации[62]. На Сибирском краевом съезде Советов в августе 1917 года при обсуждении вопроса об отношении к Временному правительству часть эсеров не согласилась с резолюцией большинства, вышла из ПСР и организовала особую группу, голосовавшую вместе с большевиками. В Иваново-Вознесенске из эсеровской партии официально вышли 30 левых эсеров во главе с будущим комиссаром чапаевской дивизии Д. А. Фурмановым. На Урале из 90 эсеровских организаций 17 перешли к левым полностью, а 33 — раскололись[63]. Доминирующее влияние было у левых во многих украинских городах и на ряде фронтов[64]. Левые получили большинство и на Втором съезде военно-крестьянских Советов Финляндии, возглавив областной Совет крестьянских депутатов армии и флота. А на сентябрьском съезде представителей губернских Советов крестьянских депутатов вожди левых Спиридонова и Натансон повели за собой почти половину делегатов[65].

Тенденция к расколу эсеровской партии четко обозначилась к 6 августа, когда открылся Седьмой расширенный Совет ПСР. В день открытия на нем присутствовало 78 делегатов с решающим голосом и 11 с совещательным[66]. Принятая Советом 9 августа резолюция большинства с протестом против «большевистской попытки захвата власти» 3-5 июля и с поддержкой Временного правительства Керенского, за «активную внешнюю политику, направленную к достижению мира на демократических началах» (54 голоса), была опротестована левыми (34 голоса). Последние выступили с собственной резолюцией, резко критикующей правительство за недостаточно радикальную внешнюю и внутреннюю политику: «оттяжку всех земельных законов», «торможение всякой радикальной финансовой и экономической политики» и отсутствие «активных шагов для воплощения политики мира».

Левые эсеры предлагали Совету незамедлительно выступить с предложением ко всем воюющим державам немедленно заключить перемирие на всех фронтах, передать все земли в ведение земельных комитетов, прекратить притеснения «партий левого крыла революционного социализма» — большевиков и левых эсеров, а в заключение заявляли, что власть должна принадлежать Советам. В противном случае левые отказывались брать на себя какую-либо ответственность за политику Временного правительства[67]. И хотя резолюция левых эсеров не собрала нужное число голосов, левые добились того, что их фракция в эсеровской партии стала считаться легальной[68], all августа, на следующий день после окончания работы Совета, эсеровская газета «Дело народа» опубликовала обе резолюции.

Через месяц, 10 сентября, резолюция левого меньшинства Совета ПСР была поддержана Седьмой петроградской губернской конференцией эсеров (преимущественно левых). Считалось, что присутствовавшие на ней 157 делегатов представляли 45 тысяч членов эсеровской партии Петроградской губернии. Выступавшие на конференции Спиридонова, Камков и Трутовский в очередной раз подвергли критике деятельность ЦК ПСР, потребовали разрыва коалиции с кадетами, формирования «однородного социалистического правительства» и конфискации помещичьих земель с передачей их даже не крестьянам, а земельным комитетам. Против предложенной левыми резолюции голосовало лишь 8 человек[69]. Вследствие растущего радикализма петроградских эсеров левые получили большинство голосов при перевыборах губернского комитета[70], что дало им право утверждать, будто из 45 тысячи эсеров петроградской организации за левыми шло примерно 40 тысяч[71].

Поражений у левых эсеров в те дни почти не было[72], если не считать того факта, что они вынуждены были уйти из редакции газеты «Земля и воля». Но и здесь они взяли реванш, добившись переизбрания редакции газеты «Знамя труда» и выпустив 23 августа под своей редакцией первый номер[73]. С этого момента «Знамя труда» стало органом левых[74].

Располагая собственной газетой, левые эсеры тем более перестали бояться выступать независимо, как если бы они были самостоятельной партией. На Демократическом совещании[75], куда левые эсеры прибыли в составе ПСР, они образовали собственную фракцию и 19 октября впервые выступили самостоятельно[76] против Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов, отвергнув коалицию с кадетами. Тем не менее, несмотря на призывы Спиридоновой[77], за коалицию проголосовало большинство в 102 из 184 депутатов крестьянских Советов[78].

Особую позицию левые эсеры заняли в вопросе о Предпарламенте[79]. Они не составили там самостоятельной фракции и являлись составной частью общей фракции ПСР. Большевики решили в Предпарламенте не участвовать вообще и пытались склонить к тому же левых эсеров. Переговоры с большевиками по этому поводу вели Натансон и Камков. В результате левые эсеры в Предпарламенте решили остаться, но отказались подчиняться решениям фракции ПСР, назвали политику эсеров предательской и ушли с заседания. Их критика велась в основном по трем вопросам: об отношении к войне, об аграрной политике и о захвате власти. За пределами Предпарламента левые эсеры тогда же обещали большевикам «полную поддержку [...] в случае революционных выступлений»[80]. Все чаще и чаще левое крыло эсеровской партии солидаризируется с большевиками, выдвигая те же требования, а главное — работая вместе с ними на практическом уровне. Так, уже на Третьем съезде ПСР левые эсеры требовали «немедленно порвать гражданский мир со всей буржуазией»[81] и высказались против подготовки наступления на фронте и за публикацию секретных договоров, заключенных царским правительством. На местах блок между большевиками и левыми эсерами стал реальностью в Або (Финляндия), в Лигово, в Черниговской губернии[82]. В Твери большевики и левые эсеры уже в августе получили большинство в Тверском военном совете, составили блок и потребовали передачи Советам всей власти[83]; в Петрограде 3 сентября выступили вместе с большевиками против эсеров на общем собрании объединенных землячеств. От большевиков с критикой эсеров выступили В. И. Невский и М. И. Лацис. От левых эсеров — Спиридонова, заявившая, что «левые эсеры смотрят на власть как и большевики и думают, что единственным спасением России является переход власти» к Советам[84].

Правомерность сотрудничества с большевиками ни разу не была подвергнута сомнению никем из левоэсеровского руководства. Наоборот, левоэсеровские лидеры всякий раз подчеркивали необходимость совместной деятельности левого крыла эсеровской партии и большевиков. Камков откровенно признал, что «вся агитация и пропаганда, которая велась левыми эсерами, нимало не отличалась от агитации, которую вели большевики»[85], и «если существуют разногласия между левыми эсерами и большевиками, то в области социальной они обосновываются, главным образом, в одном вопросе — на отношении к социализации земли»[86].

На совпадение взглядов большевиков и левых эсеров обратил внимание историк К. В. Гусев, указавший, что требования левых эсеров совпадали с «общедемократическими» лозунгами большевиков, а «расхождения во взглядах на пути решения этой задачи не играли решающей роли», поскольку «главным было то, что левые эсеры стояли за разрыв коалиции с буржуазными партиями и за передачу власти Советам»[87]. Так, Второй съезд эсеров Финляндии проголосовал за присоединение к платформе левых эсеров и заявил, что «только скорейший съезд Советов сможет разрешить все внутренние и внешние вопросы, выделив из себя власть, способную на действительные конкретные меры»[88]; а Выборгская организация эсеров, обсудив решения Седьмой петроградской конференции и вопрос об отношении к (левому) меньшинству партии, постановила «большинством всех против одного принять требования левых эсеров» — созыв съезда Советов, разрыв коалиции с буржуазными партиями, передача земли земельным комитетам, рабочий контроль над производством, всеобщее перемирие на фронтах, образование Третьего интернационала[89]. Требования эти буквально ничем не отличались от большевистских. И когда бакинский комитет партии эсеров, где доминировали левые, вместе с большевиками проголосовал за передачу всей власти в городе Совету[90], это выглядело, в общем, естественно. Попытка левых эсеров, доминировавших в ташкентском Совете, захватить уже в сентябре власть в городе[91] была еще одним подтверждением тому, что и большевики и левые эсеры готовы встать на путь вооруженного восстания и разгона Временного правительства[92].

Примерно к середине октября из Военной организации большевиков, Петроградского совета и Военной организации левых эсеров был создан Военно-революционный комитет (ВРК)[93], в который вошли левые эсеры Алгасов, Г. Д. Закс (Загс), М. А. Левин, Г. Н. Сухарьков, Устинов и В. М. Юдзентович[94]. Первым председателем ВРК стал левый эсер П. Е. Лазимир[95]. Первоначально ВРК был достаточно многолюдной организацией, подчиненной Петросовету. Позже ВРК переподчинили ЦИКу и оставили в нем всего двенадцать человек. В Военно-революционном комитете, где важна была практическая повседневная работа, никаких разногласий между большевиками и левыми эсерами не было: списки членов ВРК не велись, разница между большевиками и левыми эсерами в повседневной работе ВРК стерлась. Никто не знал, кто большевик, а кто левый эсер. Голосований по фракциям никогда не производилось, а партийные фракции ВРК ни разу не собирались на фракционные совещания. И большевикам, и левым эсерам было не важно, кто в большинстве в Военно-революционном комитете[96]. Троцкий характеризовал работу левых эсеров в ВРК как прекрасную[97]. Между тем Военно-революционный комитет был создан в Петрограде для практической деятельности по организации переворота, хотя открыто заявлялось, что Комитет образуется для организации обороны Петрограда против немцев[98].

Расхождения между большевиками и левыми эсерами в дни подготовки Октябрьского переворота следует признать несущественными. Петроградские левые эсеры вели борьбу с большевиками «до момента восстания, выставляя принцип диктатуры демократии против большевистского принципа диктатуры пролетариата»[99]. Они «боролись со стремлением большевиков» осуществить «диктатуру пролетариата» и противопоставляли ей «диктатуру демократии»[100]. На практике это означало, что в то время как левые эсеры соглашались произвести переворот и низвергнуть Временное правительство с санкции съезда Советов, большевики собирались произвести этот переворот до созыва съезда и поставить съезд перед свершившимся фактом[101]. Левые эсеры считали, что «если бы съезд Советов взял на себя инициативу организации власти», а Петросовет «ограничил бы свою задачу подготовкой для этого обстановки», т. е. не производил бы захвата власти насильственно, можно было бы избежать столкновений между социалистическими партиями[102].

Нужно отметить, однако, что это практическое расхождение, от которого мог бы зависеть вопрос о поддержке или отказе в поддержке левыми эсерами большевистского переворота, сами левые эсеры поспешили превратить в расхождение академическое. Когда выяснилось, что больше-вистско-левоэсеровский ВРК, несмотря на обещания не готовить восстания и ограничить свою деятельность защитой против «контрреволюции», намеревается накануне съезда[103] произвести переворот, руководство левых эсеров решило не «заниматься моральной характеристикой», а «с учетом того, что происходило», критически относясь «к политике, которую вел в последнее время» в Петросовете Троцкий, и «к течению большевиков, которое называется экстремистским и с которым не согласна и часть самих большевиков», занять «свое место в Смольном институте» и на съезде, «где представлена вся истинная революционная демократия»[104].

Однако вопрос о совместной организации переворота неизбежно затрагивал и вопрос об участии левых эсеров в будущем советском правительстве. Ленин соглашался на переговоры с левыми и о вхождении последних в состав правительства крайне неохотно, лишь под давлением большинства ЦК РСДРП(б). Левые эсеры, со своей стороны, настаивали на ведении переговоров между всеми социалистическими партиями, требуя создания многопартийного «однородного социалистического правительства» — «от энесов до большевиков».

Ленин (и поддерживавший его в этом вопросе Троцкий) намеревались противостоять этому требованию, но на их беду не было единства в самой большевистской верхушке[105]. Многие члены ЦК РСДРП(б) боялись, что силами одной партии нельзя удержать власти, и поэтому 26 октября, за несколько часов до организации на Втором съезде Советов чисто большевистского правительства, большевики предложили трем левоэсеровским лидерам — Карелину, Камкову и В. Б. Спиро — войти в состав СНК. Те отказались[106], поскольку введение трех человек в однопартийное большевистское правительство принципиально не меняло характера власти и делало левых эсеров косвенными виновниками начавшейся «гражданской войны»[107], что увеличивало отрыв левых от остальной «революционной демократии» и делало невозможным общее примирение, на что, по мнению левых эсеров, еще имелись шансы[108]. Однако примирения все равно не состоялось. Раскол углубился на Втором съезде Советов[109].

Созыв Второго Всероссийского съезда не был ординарным явлением. Еще 28 сентября 1917г. Бюро Исполнительного комитета Совета крестьянских депутатов, контролируемое эсерами и меньшевиками, постановило съезда не созывать. 4 октября пленум крестьянского ЦИК (в немалой степени находившегося под влиянием эсеров) признал созыв съезда 20 октября, как это когда-то намечалось, «несвоевременным и опасным» и предложил крестьянским Советам воздержаться от посылки на съезд делегатов[110]. 12 октября ЦИК Всероссийского Совета крестьянских депутатов признал решение вопроса о переходе власти к Советам до созыва Учредительного собрания «не только вредной, но и преступной затеей, гибельной для родины и революции». А уже перед самым открытием съезда, 24 октября, Исполнительный комитет разослал всем крестьянским Советам телеграммы, в которых призвал крестьянские Советы «не принимать участия» в нем. Несвоевременным съезд считался, в частности, потому, что созывался во время подготовки выборов в Учредительное собрание и как бы в противовес ему должен был решать вопрос о власти в стране[111].

Столкнувшись с активным нежеланием крестьянского Исполнительного комитета и пассивным нежеланием ЦИК первого созыва проводить съезд Советов, большевики решили действовать самовольно. 16 октября от имени Петроградского совета крестьянских депутатов, Московского совета рабочих депутатов и областных комитетов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов Северной области, контролируемых большевиками, решено было послать всем губернским и уездным Советам циркулярную телеграмму и предложить им к 20 октября прислать в Петроград делегатов съезда. Северный областной, Московский и Петроградский советы готовы были, таким образом, пойти на созыв съезда явочным порядком[112]. ЦИК первого созыва стоял перед альтернативой участвовать в съезде и попробовать найти общий язык с большевиками или бойкотировать его. ЦИК предпочел первое. 17 октября он согласился созвать съезд 25 октября[113], дав, таким образом, большевикам лишние пять дней для организации переворота. Съезд должен был работать «не более трех дней»[114].

В последнюю минуту, на экстренном заседании ЦИК с участием части делегатов съезда, состоявшемся в ночь на 25 октября, лидеры меньшевистской партии Ф. И. Дан и М. И. Либер попытались удержать Петросовет от выступления, указав, что в этом случае будет сорван созыв Учредительного собрания и неминуемо погибнут сами Советы, поскольку не удержат власти. «Момент для захвата власти еще не наступил», — подчеркивали меньшевики. Однако переворот состоялся[115].

На открывшемся для легализации переворота 25 октября в 10.45 вечера Втором съезде Советов большевики первоначально располагали 250 мандатами из 518, эсеры — 159, меньшевики — 60.[116] Но по отчетам создается впечатление, что большевики были в меньшинстве, настолько массивной и резкой была в их адрес критика, настолько шокированы были все социалистические партии переворотом (готовившемся, впрочем на глазах у тех же социалистических партий)[117]. После резкого обмена мнениями[118] и вынесения соответствующих деклараций меньшевики и эсеры со съезда ушли[119]. Левые эсеры, однако, на съезде остались. Они осудили уход эсеровской фракции и окончательно раскололи эсеровскую партию. «Мы решили не только оставаться в Смольном, но и принять самое энергичное участие» в происходящем, — объяснял Камков позицию левых эсеров. «Мы были бы плохими социалистами и революционерами [...] если бы в октябрьские дни мы не были в рядах восставших»[120], — вторил левый эсер Абрамов. «Мы пошли с большевиками, хотя и осуждали их тактику», — указал Устинов. Тактику, но не программу. «В программе у нас разногласий нет»[121].

Левоэсеровское крыло партии после ухода эсеровской фракции со Второго съезда Советов существенно окрепло, так как многие из оставшихся на съезде членов эсеровской фракции стали считать себя левыми. К левым эсерам, кроме того, прибавлялись прибывавшие эсеровские делегаты, а также делегаты крестьянского ЦИКа, отказавшиеся покинуть съезд[122]. В результате, к концу съезда левыми эсерами считали себя 169 делегатов[123].

Большевики не могли не считаться со столь многочисленной фракцией (Ленин с Троцким больше всего боялись создания единого антибольшевистского социалистического блока). Поэтому, приняв к сведению отказ левых эсеров войти в формируемое правительство, большевики достигли с левыми эсерами договоренности о провозглашении Лениным на съезде Советов эсеровского закона о земле «во всей его полноте», вместе с пунктом об уравнительном землепользовании, в соответствии с эсеровским крестьянским наказом 242-х. 26 октября Ленин действительно провозгласил на съезде этот наказ, ставший знаменитым «Декретом о земле», не скрывая, что декрет списан у эсеров. Ленин считал, что именно это обеспечило большевикам победу: «Мы победили потому, что приняли не нашу аграрную программу, а эсеровскую [...]. Наша победа в том и заключалась [...]. Вот почему эта победа была так легка»[124].

Нет, конечно же, ничего удивительного в том, что левые эсеры проект, выдвинутый большевиками, одобрили[125]. Декрет о земле — «это целиком наша программа», — указывал в одном из своих выступлений Устинов[126]. Но это была еще и программа эсеров, которые не готовы были простить так легко большевикам очевидной кражи. По инициативе эсеров ЦИК первого созыва разослал всем Советам и армейским комитетам телеграмму о непризнании Второго съезда[127], заявляя, что «блок с большевиками — это волчья яма, ловушка для демократии. Это триумф большевизма»[128]. Чернов, кроме того, написал « Письмо крестьянам», справедливо (как оказалось) уверяя их в том, что от большевиков никакого уравнительного землепользования ждать нельзя, что большевики защищают интересы сельского пролетариата, а крестьян считают своими противниками и рассматривают их как мелкую буржуазию. Всем периферийным эсеровским организациям предлагалось это письмо немедленно «перепечатать в местной с.-р. прессе, а также, где можно, издать отдельной листовкой»[129].

Исполнительный комитет Всероссийского Совета крестьянских депутатов также выпустил воззвание, в котором разъяснял крестьянам, что большевики лишь обманывают их и что крестьяне лишатся «земли и воли», если пойдут за большевиками[130]. А 28 октября Исполком заявил, что «не признает большевистскую власть государственной властью» и призвал крестьян и армию не подчиняться образованному на Втором съезде Советов правительству[131]. На следующий день ЦК ПСР исключил из партии всех тех, кто после 25 октября остался на Втором съезде Советов, а 30 октября распустил петроградскую, воронежскую и гельсингфоргскую организации ПСР, в которых доминировали левые эсеры[132]. Последние срочно созвали Девятую петроградскую конференцию ПСР, пригласив туда своих сторонников, и, отказавшись признать законным решение своего ЦК, выразили ему недоверие, обвинив руководителей эсеровской партии в организационном расколе[133]. Вслед за этим левые эсеры создали так называемое Временное бюро и назначили на 19 ноября собственный партийный съезд[134].

Союз левых эсеров и большевиков тем временем креп. Обе партии были заинтересованы в поражении эсеров. А для этого было необходимо прежде всего отбить у эсеров позиции, занятые ими на Первом съезде крестьянских Советов. С этой целью 27 октября, по соглашению между большевиками и левыми эсерами, ВЦИК на своем первом заседании принял решение о созыве в срочном порядке Второго крестьянского съезда и предложил «избрать комиссию для подготовительной работы по созыву». В комиссию было избрано пять человек: Спиро, Колегаев, П. Г. Василюк, Л. П. Гриневич и М. К. Муранов. Действуя в обход большинства членов крестьянского ЦИК первого созыва, левые эсеры предложили этой комиссии «сговориться с левой частью ВЦИК»[135], т. е. с самими левыми эсерами, с большевиками и с меньшевиками-интернационалистами.

Большевики обещали левым эсерам поддержать их на крестьянском съезде целиком и полностью. Эта поддержка была для левых эсеров немаловажной, так как в противном случае победа наверняка досталась бы социалистам-революционерам[136]. Но и еще одним были скреплены теперь большевистско-левоэсеровские отношения. Во время переворота в Москве, как с восторгом указывал Бухарин, «левые эсеры со всей своей активностью и с необычайным героизмом сражались бок о бок с нами»[137], причем во главе отряда особого назначения, буквально решившего исход сражений 28 октября и спасшего Моссовет от захвата верными Временному правительству войсками, был поставлен левый эсер прапорщик Г. (Ю.) В. Саблин[138]. А левый эсер Д. А. Черепанов большевиков просто умилил, когда перед самым началом боев в Москве заявил им: «Хотя я не разделяю программы большевиков, но я умру вместе с вами, потому что я социалист»; и позже, вспоминая о защите Моссовета, добавил: «Мы там остались и пробыли как раз особенно опасную ночь в Совете, когда, собственно, вся советская работа висела на волоске»[139]. Эту неровную поступь большевиков и левых эсеров навстречу друг другу в 1918 году кратко и просто сформулировала левая эсерка А. А. Измаилович: «В октябре знамя революции несли две истинно социалистические партии — большевики и левые эсеры. [...] После Октябрьской революции большевики и левые эсеры заключили между собою тесный союз»[140].

Глава третья. Формирование советского правительства

Ленин и Троцкий не спешили делить власть с другими партиями[1]. Вопрос о создании коалиционного «однородного социалистического правительства» был поставлен на Втором съезде Советов 26 октября не ими, а левым крылом социал-демократов (интернационалистов) и левыми эсерами. Меньшевик-интернационалист Б. В. Авилов огласил резолюцию «о необходимости передачи всей власти в руки демократии», подчеркнув, что нужно создать правительство, которое поддержали бы не только рабочие, но и «все крестьянство, как состоятельное, так и беднейшее»[2]. В. А. Карелин, выступавший от левых эсеров, придерживался центристской позиции, протестуя против того, что вместо «временных комитетов, которые бы взяли на себя временное разрешение наболевших вопросов дня» создается «готовое правительство». Карелин, однако, добавил, что левые эсеры не собираются из-за этого «идти по пути изоляции большевиков», поскольку понимают, что «с судьбой большевиков связана судьба всей революции: их гибель будет гибелью революции»[3].

В принятой левыми эсерами резолюции настаивалось на необходимости образовать правительство совместно с другими революционными партиями, ушедшими со съезда, но при неудаче переговоров, оказывая большевикам «помощь в технической работе», в Совнарком не входить[4], поскольку в этом случае левые эсеры должны будут рвать с ушедшими со съезда Советов партиями[5]. Карелин указал также, что список членов СНК, предложенный председателем Второго съезда Советов Каменевым от имени большевистской фракции, левых эсеров не удовлетворяет, поскольку в нем не представлены интересы Советов крестьянских депутатов.

Имея на съезде Советов большинство, Ленин с Троцким могли бы не уступать давлению прочих социалистических партий. Но сами большевики в тот период не были едины. Уверенность Ленина и Троцкого в том, что большевики одни сумеют удержать власть, разделялась далеко не всеми. По этой причине ЦК дал согласие на ведение переговоров о создании коалиционного правительства, во главе которого не обязательно должны стоять Ленин или Троцкий[6].

В эти дни левым партиям мерещилась контрреволюционная опасность. К Петрограду грозили выйти войска генерала П. Н. Краснова. ВРК с трудом набирал из разных частей небольшие отряды, которые демонстративно водил по городу, прежде чем отправить навстречу правительственным войскам[7]. Настроение было подавленное. «Мы погибли!» — сказалалтри встрече меньшевику Д. А. Сагирашвили жена Каменева (и сестра Троцкого) Ольга Давидовна, просившая меньшевиков о содействии. И действительно, в эти часы были начаты переговоры «относительно изыскания способов мирной ликвидации наступления Керенского»[8].

Давление оказывали не только правительственные войска. 29 октября на заседании ВЦИК представители Викжеля (Всероссийского исполнительного комитета профсоюза железнодорожников) потребовали в ультимативной форме прекращения в стране гражданской войны и партийных междоусобиц и предложили себя в качестве посредника «в переговорах о реконструкции власти и подведении под нее более широкого базиса»[9]. Руководство Викжеля считало, что СНК, «как опирающийся только на одну партию, не может встретить признания и опоры во всей стране» и что поэтому необходимо создание нового правительства. В случае отказа политических партий сформировать такое правительство и прекратить вооруженные столкновения в Москве и Петрограде Викжель грозил всеобщей железнодорожной забастовкой, начиная с 12 ночи с 29 на 30 октября. Викжель предлагал всем социалистическим партиям немедленно послать своих делегатов на совместное заседание с ЦИК железнодорожного союза[10].

От Викжеля зависело очень многое. Профсоюз железнодорожников, настроенный категорически против правительства Керенского, заявил о том, что не пропустит к Петрограду правительственные войска, а в случае проникновения в город войск Керенского и Краснова — блокирует Петроград[11]. Два представителя Викжеля были посланы в Могилев. Во время их переговоров с Общеармейским комитетом они указали, что считают соглашение между Керенским и Лениным невозможным, и единственное, что остается, это убедить обе стороны в интересах предотвращения гражданской войны уступить власть третьей силе — однородному социалистическому правительству, опирающемуся на «революционную демократию» фронта и тыла. Самой подходящей кандидатурой в главы правительства Викжель считал Чернова[12].

Средняя линия Викжеля была выгодна большевикам. Когда в Петроград пришли сведения о намерениях Юго-Западного фронта выслать войска для подавления большевиков, Викжель снова пригрозил всеобщей железнодорожной забастовкой[13]. В дополнение к этому Викжель разрешил беспрепятственное передвижение по железным дорогам большевистских вооруженных отрядов и тех воинских частей, которые поддерживали большевиков, а на предложение преданных Временному правительству частей спустить под откос движущиеся в Петроград большевистские части отвечал категорическим запрещением, так как считал, что с разгромом большевиков будет подавлена вся революция[14].

В ответ на лояльную позицию Викжеля Каменев дал согласие начать переговоры о формировании однородного социалистического правительства[15]. Обсуждение этого вопроса началось 29 октября в 7 часов вечера в помещении Викжеля. От ЦК РСДРП(б) на совещании присутствовали Каменев и Г. Я. Сокольников; от ЦК меньшевиков — Ф. И. Дан и Эрлих; от меньшевиков-интернационалистов — Ю. О. Мартов, А. С. Мартынов, Р. А. Абрамович и С. Ю. Семковский; от ЦК ПСР — Якобин и М. Я. Гендельман; от левых эсеров — Б. Ф. Малкин; от объединенной еврейской социалистической партии — Гутман; от польской социалистической партии — Е. Л. Лапинский; от еврейской СДРП «Поалей-Цион» — Бару; от Центрального бюро объединенных социал-демократов интернационалистов — М. А. Каттель и А. А. Блюм; от Совнаркома — А. И. Рыков; от ВЦИК — Д. Б. Рязанов и Д. А. Сагирашви-ли; от Комитета спасения Родины и революции — народный социалист Знаменский и меньшевик С. М. Вайнштейн; от Петроградской думы и Исполкома Всероссийского Совета народных депутатов — эсер Г. К. Покровский; всего 26 человек, помимо членов Викжеля[16].

Переговоры продолжались несколько дней. Заседания начинались вечером и тянулись иногда до раннего утра. На первом заседании Каменев от имени ВЦИК заявил, что «соглашение возможно и необходимо». Условия: платформа Второго съезда Советов; ответственность перед ВЦИКом; соглашение в пределах всех партий, от большевиков до народных социалистов включительно. «Для ВЦИКа на первом месте стоит программа правительства и его ответственность, а отнюдь не личный его состав», — закончил Каменев, дав понять, что готов отказаться от кандидатур Ленина и Троцкого. Это удовлетворило не всех. Вайнштейн и Гендельман высказались против участия большевиков в правительстве вообще. Дан в дополнение к этому предложил распустить ВРК, объявить Второй съезд Советов несостоявшимся и требовать прекращения террора. Прочие были менее жестки. Мартов в примирительной речи призвал к соглашению «обоих лагерей демократии». Малкин предложил пропорции для будущего правительства: 40% большевиков, 40% оборонцев и 20% интернационалистов. В принципе никто не возражал. Сокольников заявил, что ЦК большевиков в основном разделяет позицию Викжеля и предложил социалистическим партиям разделить власть с большевиками. Все конфликты, кажется, были разрешены, и для уточнения внесенных предложений избрали комиссию в составе Дана, Каменева, Рязанова, Сокольникова, представителей Викжеля, Петроградской думы и ЦК ПСР. Комиссия работала всю ночь с 29 по 30 октября[17]. Всеобщая железнодорожная забастовка Викжелем объявлена так и не была.

Утром 30-го состоялось новое заседание. От большевиков были Рязанов, Каменев, Сокольников, Рыков; от левых эсеров — Закс, Колегаев, Спиро, Карелин, А. А. Шрейдер. Но к соглашению не пришли. Вопрос о включении большевиков в состав однородного социалистического правительства не был решен совещанием ввиду разногласий. Заслушали доклад комиссии, избранной совещанием для переговоров с Керенским, и отложили совещание до вечера. Вечером опять заседали. Под угрозой вторжения войск Керенского, и не желая разрывать отношений с Викжелем, большевики дали согласие на создание «Временного народного Совета» из 420 человек, должного заменить распускаемый, согласно плану, ВЦИК Советов.

Начали обсуждать кандидатуры будущего правительства, причем все партии заявили, что не уполномочены выражать окончательное мнение. На пост министра-председателя выдвинули Чернова и Авксентьева, но кандидатура последнего была снята, так как против высказались большевики. На кандидатуре Ленина никто из большевиков всерьез даже не настаивал. На пост министра иностранных дел предложили Авксентьева, М. И. Скобелева, Троцкого и М. Н. Покровского. Двух последних выдвинули большевики. После краткого обмена мнениями кандидатуры Троцкого и Скобелева сняли. Оговорили кандидатов на прочие министерские посты, с одобрения большевиков составили соответствующий проект соглашения. На этом заседание закрыли[18].

В течение работы совещания обе стороны увеличивали или уменьшали свои требования в зависимости от состояния дел «на фронте». Керенский требовал капитуляции большевиков, разоружения рабочих районов и ввода туда казачьих частей. Эти требования в целом были поддержаны социалистами-революционерами и меньшевиками. Был момент, когда большевики шли на серьезные уступки, но пойти на разоружение рабочих (Красной гвардии) и ввод в рабочие районы казачьих частей, как требовал того Керенский, категорически отказались[19]. 1 ноября, когда большевистскими частями взята была Гатчина, а угроза со стороны Керенского-Краснова в целом ликвидирована, большевики прервали переговоры[20]. Тогда же Ленин, не собиравшийся отдавать власть Чернову или Авксентьеву, на заседании Петроградского комитета РСДРП(б) обрушился на тех, кто за его спиною вел переговоры[21]. В этом Ленина безоговорочно поддержал Троцкий[22].

Ленин считал, что переговоры, которые вел Каменев, «должны были быть как дипломатическое прикрытие военных действий», что во что бы то ни стало «нужно отправить солдат в Москву» для захвата власти еще и там, что «политика Каменева» должна быть немедленно прекращена. Троцкий заявил, что власть, захваченную большевиками, теперь хотят получить другие социалистические партии, «в восстании участия не принимавшие». В новом правительстве Троцкий соглашался отдать другим партиям не больше 25% мест, причем указал, что во главе такого правительства должен стоять Ленин[23].

На заседании ЦК, тянувшемся весь вечер 1 ноября и большую часть ночи 2-го, мнения разделились. Ленина и Троцкого поддержали М. С. Урицкий и Ф. Э. Дзержинский. Зиновьев считал, что нужно добиваться соглашения с другими социалистическими партиями на условиях принятия большевистской программы и «ответственности власти перед Советом как источником власти»[24] (пункта о включении в правительство Ленина и Троцкого Зиновьев не оговаривал). Рязанов указал, что «соглашение неизбежно», так как даже в Петрограде власть не у большевиков, а у Советов. Не идти на соглашение, утверждал Рязанов, значит остаться в одиночестве. «Мы уже сделали ошибку, -продолжал Рязанов, — когда возглавили правительство и заостряли на именах», т. е. требовали непременного согласия других партий на вхождение в правительство Ленина и Троцкого. «Если бы мы этого не сделали, за нас были бы средние бюрократические круги». Рязанов далее сообщил, что через два-три дня большевики будут стоять перед необходимостью выдавать по четверти фунта хлеба в день, а если не согласятся на блок с другими социалистическими партиями, то останутся еще и без левых эсеров, что неизбежно приведет к расколу в самой партии большевиков[25].

За соглашение высказался также В. П. Милютин, сказавший, что большевики все равно не смогут удержать власть в руках одной партии и выдержать длительной гражданской войны. «Объективно мы уже провели нашу программу», — заявил Милютин, имея в виду захват власти Советами. Милютина поддержал А. И. Рыков, относившийся к переговорам об однородном социалистическом правительстве «серьезно» и считавший, что если переговоры закончатся неудачей, от большевиков отшатнутся те группы населения, которые их поддерживают, и СНК власти все равно не удержит[26].

В эти критические для большевиков дни полураскола левые эсеры все больше смыкались с ними. 1 ноября Петроградская эсеровская конференция, где из 103-х делегатов 99 были левыми эсерами, призвала к совместной с большевиками работе в Военно-революционном комитете и к поддержке Совнаркома. О том же заявила фракция левых эсеров во ВЦИК[27]. На переговорах о формировании коалиционного социалистического правительства, после того как Ленин и Троцкий запретили участвовать там большевикам, левые эсеры взяли на себя роль посредника и согласились разговаривать с эсерами, меньшевиками и Викжелем от имени двух партий — ПЛСР и РСДРП (б). Под влиянием левых эсеров и оппозиции внутри большевистского руководства 1 ноября ЦК РСДРП(б) постановило принять участие в последней попытке левых эсеров создать «так называемую однородную власть», но в случае неудачи дальнейшие переговоры прекратить[28].

Параллельно с заседанием ЦК РСДРП(б) в ночь с 1 на 2 ноября проходило заседание ВЦИК, в порядке дня которого также стоял вопрос о ходе переговоров. Представитель Викжеля М. Ф. Крушинский подтвердил позицию профсоюза железнодорожников. За создание однородного социалистического правительства вновь высказались левые эсеры[29]. ПСР в постановлении ЦК от 1 ноября также выступила за скорейшее образование однородного социалистического правительства на следующих условиях:

«1. Власть организуется на время до созыва Учредительного собрания, к которому с момента его открытия переходит вся полнота власти. 2. Власть должна быть ответственна перед Народным советом, в состав которого входят: а) ЦИК СРиСД, пополненный фракциями, ушедшими со Всероссийского съезда; б) в таком же количестве Совет крестьянских депутатов, избранных на Всероссийском съезде; в) по два представителя от всех социалистических партий; г) представителя столичных органов местного самоуправления; д) представители от Викжеля и от Почтово-телеграф-ного союза. 3. Роспуск военно-революционных комитетов, восстановление гражданских свобод. 4. Скорейший демократический мир. 5. Демократизация армии. 6. Отмена смертной казни. 7. Передача земель в ведение земельных комитетов»[30].

На это большевистская фракция ВЦИКа ответила отказом. М. М. Володарский прочитал только что заготовленный на заседании ЦК РСДРП(б) проект резолюции ВЦИК, существенно изменявший предварительное соглашение, достигнутое Каменевым на совещании у Викжеля[31]. Левые эсеры, в свою очередь, заявили, что резолюция Володарского их не удовлетворяет: «в ней очень много категоричности и формальной непримиримости»; к тому же Второй съезд Советов нельзя считать единственным источником власти, поскольку во ВЦИК не введены представители ЦИК Советов крестьянских депутатов. Вместе с этим ПЛСР настаивала на увеличении состава ВЦИК до 150 человек при одновременном сокращении представительства городов до 50[32]. Но это означало для большевиков если не мгновенную, то скорую потерю большинства во ВЦИКе, так как именно города избирали большевистских депутатов; и РСДРП(б) высказалась категорически против.

При поименном голосовании резолюцию большевиков поддержали 38 человек. Резолюцию левых эсеров — 29. Голосовали строго по партийному признаку, и исход голосования поэтому был предрешен, так как большевиков было больше[33]. После объявленного по просьбе левых эсеров часового перерыва голосовали снова, теперь уже по пунктам, но все поправки, кроме одной — «включение ушедших из съезда во ВЦИК по пропорциональному представительству» — также были отклонены большевиками. Тогда сдались и левые эсеры. При окончательном голосовании они, вместе с большевиками, выступили за принятие резолюции Володарского, которая и была одобрена единогласно при одном воздержавшемся. Меньшевики в голосовании не участвовали, и после принятия резолюции большевиков покинули зал заседаний[34].

Тем временем Ленин попытался упрочить партийную дисциплину, дабы застраховать себя от сюрпризов, подобных переговорам у Викжеля. 2 ноября на заседании большевистского ЦК он предложил к рассмотрению написанную им резолюцию «По вопросу об оппозиции внутри ЦК», требующую создания однопартийного большевистского правительства. Коалицию с другими социалистическими партию Ленин готов был признать только в Советах (и ВЦИКе), но не в правительстве[35]. Резолюция предназначалась прежде всего для очередного заседания ВЦИК, начавшего свою работу вечером 2 ноября и продолжавшегося до раннего утра 3-го. Заседание было малочисленным. Присутствовало (судя по результатам голосований) 39 человек. Но на этом заседании, которому ни Ленин, ни Троцкий не уделили должного внимания, они потерпели одно из самых тяжких своих поражений.

Началось с того, что Малкин от фракции левых эсеров огласил ультиматум о необходимости пересмотра резолюции ВЦИК от 1 ноября по вопросу о платформе соглашения социалистических партий. Зиновьев в ответ зачитал ленинскую резолюцию (как постановление ЦК), но добавил, что резолюция эта в большевистской фракции ВЦИК еще не обсуждалась[36]. В связи с этим фракция большевиков попросила сделать перерыв на час, провела голосование во фракции и отвергла ленинскую резолюцию. Вместо нее фракция приняла новую, оглашенную Каменевым во ВЦИКе в форме проекта в 3 часа 15 минут утра 3 ноября: ВЦИК «считает желательным, чтобы в правительство вошли представители тех социалистических партий [...] которые признают завоевания революции 24/25 октября [...] [ВЦИК] постановляет поэтому продолжать переговоры о власти со всеми советскими партиями и настаивает на следующих условиях соглашения. Центральный исполнительный комитет расширяется до 150 человек [...][37]. В правительстве не менее половины мест должно быть предоставлено большевикам. Министерство труда, внутренних дел и иностранных дел должны быть предоставлены большевистской партии во всяком случае [...]. Постановляется настаивать на кандидатурах товарищей Ленина и Троцкого»[38].

Уступив левым эсерам в расширении состава ВЦИК до 150 человек и предоставив в правительстве половину мест левым эсерам, эсерам и меньшевикам, фракция большевиков все еще боялась, что левые эсеры таким проектом резолюции не удовлетворятся. Поэтому большевик Ю. М. Стеклов обратился к левым эсерам с призывом поддержать большевиков еще и по тактическим соображениям:

«Наши противники стремятся нас разъединить, но если большевики и левые эсеры расходятся в частностях, то в общем [и] целом они согласны. Поэтому предлагаю товарищам левым эсерам голосовать за большевистскую резолюцию. Моральное значение такого шага будет велико».

Левые эсеры последовали совету Стеклова, но оговорили «за собой право изменения некоторых деталей, как, например, вопроса о представительстве крестьян». Большинством голосов против шести при одном воздержавшемся большевистская резолюция была принята ВЦИКом. Тогда же «для продолжения ведения переговоров о составлении правительства» была избрана комиссия в составе пяти человек: от большевиков — Каменев, Зиновьев и Рязанов; от левых эсеров — Карелин и Прошьян. Тогда же решением ВЦИКа левым эсерам передавался наркомат земледелия. В протоколах об этом было записано следующее: «Тов. Прошьян от имени эсеров предлагает, чтобы министерство земледелия было предоставлено левым эсерам. Заявление [левых ] эсеров принимается единогласно»[39].

Ленина происшедшее привело в бешенство. 3 ноября он предъявил «ультиматум большинства ЦК РСДРП(б) меньшинству». О том, как Ленин добился «большинства» в ЦК, вспоминал А. С. Бубнов: Ленин приглашал к себе в кабинет по одному члену ЦК из находившихся в тот период в Петрограде, знакомил с текстом ультиматума и требовал подписать его[40]. Ультиматум был оглашен на заседании ЦК 4 ноября[41]. ЦК предложил меньшинству «подчиниться партийной дисциплине и проводить ту политику, которая формулирована в принятой ЦК резолюции» от 2 ноября[42]. Ультиматум подписали Ленин, Троцкий, И. В. Сталин, Свердлов, Урицкий, Дзержинский, А. А. Иоффе, Бубнов, Сокольников и М. К. Муранов.

В ответ на этот ультиматум меньшинство в составе Каменева, А. И. Рыкова, В. П. Милютина, Зиновьева и В. П. Ногина опубликовало заявление о выходе из состава ЦК РСДРП(б)[43]— Решающее сражение между сторонниками и противниками однородного социалистического правительства было назначено на 4 ноября. В этот день на заседание ВЦИК явился весь цвет большевистской партии. Сначала обсуждались правомерность введения декрета о печати от 27 октября, против которого выступила оппоиция[44]. Выступавший от ее имени большевик Ю. Ларин заявил при этом, что «вопрос о печати нельзя выделить из всех остальных стеснений, применяемых революционной властью, — арестов, обысков и тому подобное» и приведших к «общей необеспеченности граждан». Декрет о печати Ларин предложил отменить. Ему возразил большевик-ленинец В. А. Аванесов:

«Я должен заявить, что право на закрытие буржуазных газет в период боевых действий в момент восстания как будто никем не оспаривалось [...]. Отстаивая свободу печати, мы полагаем, что в это понятие нельзя вкладывать старые понятия мелкобуржуазных и буржуазных свобод. [...] Было бы смешно полагать, что советская власть может под свою защиту взять старое понятие о свободе печати».

Аванесов ни в чем не убедил оппозицию. Выступивший от имени левых эсеров Колегаев сказал, что ПЛСР не смотрит на вопрос о свободе печати «как на мелкобуржуазные предрассудки», а про резолюцию большевиков заметил, что в ней «бросаются демагогические слова и замазывается суть вопроса»[45]. Тогда на трибуну вышел Троцкий:

«Здесь два вопроса связывают между собой: 1) вообще о репрессиях и 2) о печати. Требования устранения всех репрессий во время гражданской войны означают требования прекращения гражданской войны [...]. В условиях гражданской войны запрещение других газет есть мера законная [...]. Вы говорите, что мы [до революции] требовали свободы печати для «Правды». Но тогда мы были в таких условиях, что требовали минимальной программы. Теперь мы требуем максимальной».