Имя мне Легион

— Вы сопровождали эту картину внушением нужного вам результата.

— Да, я делала это. Но вы тогда обожгли руку, и боль привела вас в чувство, и тогда я напала на вас.

Марта произнесла это неожиданно усталым голосом. Впрочем, день выдался для нее нелегким, ведь о стольких вещах ей пришлось позаботиться.

— И это была моя ошибка, — продолжила она. — Позволь я вам просто продолжить следствие — и вы не нашли бы ничего. Но вы почувствовали неестественную природу нападения. Вы соотнесли это с поведением Пола и подумали обо мне — мутанте — и о дельфинах, и об алмазах, и о моем недавнем путешествии. Все это слилось в ваших мыслях; я увидела, что вы можете причинить непоправимый ущерб: внести информацию об аллювиальном месторождении алмазов и Мартинике в Центральный банк данных. И тогда я позвала вас сюда — поговорить.

— Что же дальше? — спросил я. — Суд никогда не признает вас виновной. Вы в безопасности. Даже и мне трудно осудить вас. Мои руки тоже в крови, как вам известно. Вы — единственный живой человек, который знает, кто я, и это причиняет мне неудобство. И все же у меня бродят кое-какие догадки относительно того, о чем вы не хотели информировать весь белый свет. Вы не станете пытаться уничтожить меня, ибо вы знаете, что я сделаю с этими догадками в случае нарушения соглашения.

— И я вижу, что вы не воспользуетесь вашим кольцом до тех пор, пока я не спровоцирую вас на это. Спасибо.

— Кажется, мы достигли какого-то равновесия.

— Тогда почему бы нам не забыть обо всем этом?

— Вы имеете в виду — почему бы не доверять друг другу?

— А это очень необычно?

— Вы же понимаете, что будете обладать известным преимуществом.

— Верно. Но долго ли будет иметь значение это преимущество? Люди меняются. Телепатия не поможет мне определить, что вы станете думать завтра или где-нибудь в другом месте. Вам проще судить, потому что вы знаете себя лучше, чем я.

— Полагаю, вы правы.

— Конечно, говоря по правде, я ничего не выигрываю, разрушив ваш образ существования. Вы же, с другой стороны, вполне можете захотеть отыскать незарегистрированный источник дохода.

— Не буду отрицать, — согласился я. — Но если я дам вам слово, то сдержу его.

— Я знаю, что вы имеете в виду. И знаю также, что вы верите многому из того, что я сказала, — с некоторыми оговорками.

Я кивнул.

— Вы в самом деле не понимаете значение Песнопевца?

— А как я могу понять, не будучи ни дельфином, ни телепатом?

— Может, вам показать, помочь представить то, что я хочу сохранить, что хочу оградить от бед?

Я поразмыслил об этом, вспоминая происшедшее на станции. У меня не было способа узнать, как можно при этом управлять своим состоянием, какими силами она способна навалиться на меня, если я соглашусь на подобный эксперимент. Тем не менее, если он выйдет из-под контроля и помимо того, что было обещано, возникнет какое-то минимальное вмешательство в мой мозг, я знал способ мгновенно положить конец этому. Сложив руки перед собой, я положил на кольцо два пальца.

— Очень хорошо, — согласился я.

И затем это родилось снова — нечто вроде музыки, и все же не музыка, нечто такое, что не выразить словами, ибо сущность этого такова, какую не ощущал и какой не владел ни один человек, — вне круга человеческого восприятия. Я решил потом, что та часть меня, которая впитывала все это, временно переместилась в разум творца снопеснопения — того дельфина, и я стал свидетелем-соучастником временного рассуждения, которое он импровизировал, аранжировал, сливая все части в заранее сконструированные видения и выражая их словами, законченными и чистыми, и облекая в воспоминания и в нечто отличное от сиюминутных действий. Все это смешивалось гармонично и в радостном ритме, постижимое лишь косвенно через одновременное ощущение собственного удовольствия Песнопевца от процесса их формулирования.

Я чувствовал наслаждение от этого танца мыслей, разумных, хотя и нелогичных; процесс, как и всякое искусство, был ответом на что-то, однако на что именно — я не знал, да и не хотел знать, если честно. Самодостаточностью бытия... Может, когда-нибудь это обеспечит меня эмоциональным оружием на тот момент, когда мне придется стоять одиноким и беспомощным перед бедой.

Я забыл свою собственную жизнь, покинул свой ограниченный круг чувств, когда окунулся в море, что было ни светлым, ни темным, ни имеющим форму, ни бесформенным, и все же сознавал свой путь, возможно, подсознательно, в нескончаемом действе того, что мы решили назвать «людус» — это было сотворение, разрушение и средство к существованию одновременно, бесконечное копирование, соединение и разъединение, вздымание и опускание, оторванное от самого понятия времени и все равно содержавшее сущность времени. Казалось, что я был душой времени, бесконечные возможности наполняли этот момент, окружая меня и вливая тонкий поток существования и радости... радости... радости...

Поток эмоций вихрем вытек из моего разума, а я сидел, все еще держась за смертоносное кольцо, напротив маленькой девочки, сбежавшей от жутких цветов одетой во влажную зелень, весьма и весьма бледной.

— О-ча доу десу-ка? — произнесла она.

— Итадакимасу.

Она наполнила чашку. Я хотел протянуть руку и коснуться ее руки, но вместо этого поднял чашку и отпил из нее.

Конечно, она приняла мою ответную реакцию. Она знала. Но заговорила она немного погодя:

— Когда придет мой час — кто скажет, как скоро? — я уйду к нему. И буду там, с Песнопевцем. Не знаю, но я продолжу это, возможно, как память, в том безвременном месте, и будет это частью снопеснопения. Но и теперь я чувствую...

— Я...

Она подняла руку. Мы допили чай молча.

На самом деле мне не хотелось уходить, но я знал, что должен идти.

Как много осталось такого, что мне надлежало сказать, думал я, ведя «Изабеллу» назад, к Станции-Один, к мешку алмазов и всему остальному, что там еще было. Ну и ладно, самые лучшие слова чаще всего именно те, что остаются несказанными.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ПАЛАЧА

Крупные белые хлопья падали за окном в тихой, безветренной ночи. В охотничьем домике тоже царила тишина, лишь изредка нарушаемая треском дров в жарко пылающем камине.

Я сидел в кресле лицом к двери. Ящик с инструментами стоял на полу слева от меня. На столике справа от кресла матово поблескивал шлем оператора — хитроумный прибор, созданный из металла, кварца, фарфора и стекла. Если он вдруг начнет щелкать, затем постукивать и, наконец, испускать мигающий свет, то это может означать лишь одно: он пришел по мою душу.

Незадолго до наступления темноты Ларри и Берт вышли наружу, вооруженные огнеметом и чудовищных размеров ружьем. Берт захватил с собой также пару гранат. Я тоже приготовился к встрече с ним: надел на левую руку черную перчатку и приклеил к ней небольшой кусок мягкого вещества, напоминающего замазку. Лазерный пистолет, в который я очень мало верил, лежал на столе рядом со шлемом, так что я легко мог дотянуться до него правой рукой.

Когда он войдет, в моем распоряжении останутся две-три секунды, а может, и того меньше. Он наверняка будет готов к тому, что я схвачусь за пистолет, но я поступлю иначе: с силой ударю ладонью по столу и брошусь на пол. Пластиковая взрывчатка, приклеившись к крышке стола, спустя две секунды сдетонирует от удара. Взрывная волна, отразившись от столешницы, обрушится на него — если он еще будет находиться у двери.

«Комнатный смерч» — так называлась эта недавно изобретенная штука, и оставалось только молиться Богу, чтобы он еще не пронюхал о таком оружии.

Рядом со шлемом на столе лежал черный кубик переговорного устройства. Я должен предупредить Ларри и Берта, когда услышу первые пощелкивания. Конечно, я предупрежу и Тома с Клейтоном, которые заняли позиции в полумиле от дома, но скорее всего к этому моменту оба будут мертвы.

Ночь тянулась как никогда долго. К двум часам меня стала одолевать дремота. Я зевнул, потянулся... и в это же мгновение услышал негромкие пощелкивания, испускаемые шлемом.

Мне некогда было даже испугаться. Я предупредил парней, надел шлем и положил руку на стол.

Но было уже поздно.

Он пришел.

Это лето я провел на своей яхте, объездив все северное побережье США, словно завзятый турист. Неплохо подзаработав на последнем дельце, я позволил себе предаваться праздности. Единственное занятие, которым я решил себя утруждать, была встреча с несколькими давними друзьями. Ближе к осени я предпочел перебраться в средние широты и бросил якорь в Чесапикском заливе. Здесь также оказалось прохладно, к тому же море было грязным и дурно пахло. Настало время вновь поднять паруса и направиться на юг, но в Балтиморе жил мой старинный друг Дон Уэлш, и я решил прежде повидаться с ним. Я послал Дону поздравительную открытку и пригласил в знакомый нам обоим пивной бар.

К вечеру назначенного дня я сидел за угловым столиком в полутемном зале и, потягивая темное пиво, лениво прислушивался к дребезжанию пианино и треску дров в камине.

Мне было хорошо и покойно. Деньги у меня, как ни странно, еще оставались, и я не испытывал ни малейшего желания работать. К сожалению, тогда я еще не знал, что у старины Дона были другие виды на меня.

Я съел очередной сандвич и заказал еще кружку пива. Дело шло к полуночи, а Уэлша не было видно. Я просидел еще два часа, разглядывая пианистку в черном, которая нещадно пытала вконец расстроенный инструмент. Я уже хотел расплатиться и уйти, как дверь в бар распахнулась и на пороге появился Уэлш с плащом, переброшенным через согнутую руку. Оглядевшись, он с улыбкой поспешил к моему столику.

Я изобразил на лице крайнее удивление:

— Дон, старина! Черт побери, как ты здесь оказался?

Уэлш не остался, как всегда, в долгу.

— Джон, неужто это ты? — воскликнул он, усаживаясь на соседнем стуле. — Что ты делаешь в нашем городишке? Не мог выбрать порт почище?

— Я здесь только проездом. Через пару часов отчаливаю. Как все перелетные птицы, я к осени предпочитаю перебираться на юг.

Дон подозвал официантку и заказал себе пива.

— Как бизнес? — спросил я.

— Дела крайне запутанны, — ответил Уэлш. — Сейчас, например, я ищу толкового консультанта.

Мы закурили и, ожидая пиво, неспешно стали обмениваться последними новостями. Пианистка в черном тем временем добивала бедное пианино, заставляя его хрипеть и рыдать, и мучения инструмента наполнили сочувствием наши сердца.

Дон Уэлш руководил вторым по величине в мире детективным агентством. Порой он нанимал меня, когда в очередном его деле появлялся запах науки. Судя по всему, сейчас вновь наступил такой момент, и не могу сказать, что это очень меня радовало. Но огорчать Уэлша я не хотел — слишком многим ему обязан.

Мы допивали пиво, болтая о разных пустяках. Расплатившись, мы вышли из бара и пошли по темной аллее, ведущей в сторону порта.

— Насколько я понимаю, у тебя есть для меня работа, — сказал я.

Уэлш кивнул.

— Поговорим здесь? — предложил он.

— Нет, лучше у меня на яхте.

Он вновь кивнул, и мы пошли дальше по аллее.

Минут через сорок мы уже сидели в каюте «Протея», потягивая только что сваренный мною кофе. Волны мягко покачивали яхту под туманным, безлунным небом. Здесь, всего в нескольких метрах от берега, жизнь сразу же замедляла свой бешеный городской ритм. От моря словно веяло магической вневременностью — ведь океан, в отличие от материков, почти не изменился за многие миллионы лет. Может быть, именно поэтому я в последние годы предпочитал яхту своей квартире.

— Странно, но я первый раз оказался на борту твоего «Протея», — промолвил Уэлш, оглядывая каюту. — Уютно, чертовски уютно.

— Благодарю. Сливки, сахар?

— Если можно, и то и другое.

Мы сделали по нескольку глотков и поставили на стол дымящиеся чашки.

— Так чего же ты хочешь от меня? — наконец спросил я.

— Сейчас я занят одним весьма запутанным делом, осложненным двумя обстоятельствами. Одно из них по моей части, другое — нет. Я бы сказал, что это дело уникальное, крайне сложное и требует консультации опытного специалиста.

Я усмехнулся:

— Если ты имеешь в виду меня, Дон, то я специалист лишь в одном — спасении своей шкуры в любых обстоятельствах. Во всем остальном я всего лишь любитель.

Уэлш серьезно взглянул на меня:

— Я всегда удивлялся тому, Джордж, как много ты знаешь о компьютерах.

Я нахмурился. Это было ударом ниже пояса. Никогда я не представлялся перед ним авторитетом в этой области техники. Между нами существовала молчаливая договоренность: Дон ставит задачу, а я либо берусь ее решать, либо нет. Методы моих действий обсуждению не подлежали. Ныне, кажется, все обстояло совершенно иначе. Дон не спешил рассказывать о своем деле, а вместо этого собирался выпотрошить меня. Это настораживало, и я принял круговую оборону.

— Специалист по компьютерам нынче дешевый товар, — сказал я. — Дети уже в начальных классах начинают познавать эту науку, а я уже далеко не школьник. Конечно же, Дон, я кое-что смыслю в компьютерах.

Дон улыбнулся:

— Замечательно. Твои знания будут нашей отправной точкой в этом странном деле. К сожалению, мои собственные познания больше касаются областей юриспруденции и военной разведки. Я неплохо осведомлен, как действуют нынешние компьютеры, но чертовски мало знаю, каким образом они устроены, Джордж, мне нужна твоя помощь.

Я кивнул без особого энтузиазма.

— Для начала расскажи о первых компьютерах и роботах, которые использовались на ранних этапах космических исследований, — предложил Дон. — Скажем, на примере освоения Венеры.

— Это были не компьютеры, — возразил я, — да и не совсем роботы. Скорее это были телеуправляемые приборы, или, проще, телефакторы.

— Чем же они отличались от роботов?

— Робот, по крайней мере, нынеший робот — это машина, способная выполнять сложные действия в соответствии с заложенными в ее «мозг» программами и инструкциями. В определенном смысле она обладает некоторой свободой воли. Телефактор — машина-раб, управляемая дистанционно и с помощью оператора реагирующая на все возникающие ситуации. В зависимости от того, какие ставятся задачи, линии связи между операторами и телефакторами могут быть аудиовизуальными, кинестетическими, осязательными и даже обонятельными. Чем теснее вы хотите обеспечить связь между оператором и телефактором, тем более антропоидным должен быть последний.

— А как обстояло дело на Венере? — нетерпеливо спросил Дон.

— Если мне не изменяет память, человек-оператор размещался на орбитальном модуле. Он надевал экзоскелет, который контролировал движение соответствующих органов телефактора там, на планете. Специальный шлем был связан с обзорной камерой телефактора и создавал для оператора иллюзию пребывания на поверхности. Через наушники он воспринимал все звуки, которые «слышал» телефактор. Я читал книгу, которую написал этот парень. Он вспоминал о том, что в течение долгого времени начисто забывал, что он — лишь оператор, управляющий сложным прибором. Нет, ему казалось, что он на самом деле находится на Венере и бредет по ее адской поверхности. Я был ребенком, когда читал его потрясающий рассказ, и мне ужасно хотелось тоже управлять телефактором — только крошечным и не на Венере, а в мире микроорганизмов.

— А это почему?

— Потому что на Венере не оказалось драконов, и мне, мальчишке, это было неинтересно.

— Ясно. Теперь расскажи о том, чем отличались от телефактора более поздние модели.

Я сделал пару глотков кофе и откинулся на спинку кресла, полузакрыв глаза:

— Они появились на свет тогда, когда мы начали освоение дальних планет и их крупных спутников. Поначалу мы не могли отправить туда операторов — это обошлось бы слишком дорого, да и не все технические проблемы были решены. Так или иначе, телефакторы были высажены на поверхность этих небесных тел, а их операторы сидели на Земле, в центре управления полетами. Проблем их взаимодействия был целый ворох, но главной оказалась задержка, связанная со временем прохождения сигнала от телефактора к оператору и обратно. Из-за нее реакция телефактора зачастую оказывалась запоздалой, что приносило массу неприятностей. От этого нашли две панацеи. Первая заключалась в том, что телефактор, передав очередной сигнал, останавливался и ждал новой команды. Это делало взаимодействие оператора и телефактора более эффективным и организованным, но в случае быстрого изменения ситуации... сам понимаешь. Второй метод заключался в том, что компьютерный «мозг» телефактора непрерывно обрабатывал информацию об окружающей обстановке и мог управлять им по заданным программам в промежутке между двумя очередными командами оператора. Такой комбинированный способ получил на время широкое распространение. Он значительно облегчал задачу оператора, хотя если во внешней среде появлялся какой-то неожиданный фактор, то «мозг» телефактора заходил в тупик. Вот такие полуроботы-полуавтоматы и осваивали ближайшие к нам планеты.

Дон кивнул, достал из пачки очередную сигарету и закурил.

— Хорошо, — сказал он. — А что же было дальше?

— Следующий шаг определялся не техническим прогрессом, а чистой экономикой. Земля получила возможность тратить бешеные деньги на то, чтобы посылать людей на дальние планеты. Там, где это было возможно, на поверхность планет и спутников высаживались астронавты, а в более сложных случаях вновь использовались операторы на орбитальных модулях — как это делали прежде на Венере. Проблемы с временными задержками исчезли, и все пошло своим чередом.

Дон покачал головой: