Любовь на Итурупе

«Молодец», – похвалил меня отец, а я расплакалась. У меня и в мыслях не было никого убивать, утка сама налетела на свою смерть. Утку приготовили на ужин, но я набросилась с упреками на отца и мать: «Неужели вам ее не жалко?»

И тогда мама сказала: «Утка сама принесла себя в жертву ради нашей семьи. Чтобы ее душа смогла вернуться в лес, мы должны съесть ее мясо и помолиться».

Я сделала так, как сказала мать.

Отец никогда не говорил о войне, лишь однажды он повздорил с военным, который жил на острове. Напившись, тот пошутил: «Нам, военным, на острове делать нечего – сядем на рыбацкое судно да поплывем в атаку на Хоккайдо».

Услышав такие разговоры, отец сказал: «Раз такое дело, лучше я сам перебью вояк, от которых никакой пользы нет на острове».

Вернувшийся из Афганистана отец ненавидел военных острова. Они тоже его не жаловали. С тех пор отец редко появлялся в Курильске. Хижина находилась недалеко от военной базы, но отец говорил: «Военные и носа сюда не сунут, пока я здесь». Американские солдаты, воевавшие во Вьетнаме, и русские солдаты, воевавшие в Афганистане, возвращались домой с глубокими душевными ранами. Они пытались сохранить равновесие, но неизжитый страх вспышками врывался в их повседневные будни. Они глушили его выпивкой и наркотиками, но это вносило еще больший разлад в их тела и души. Они гордились тем, что сражались за Родину, но окружающие их не понимали, считая помехой и обузой. Бывшие солдаты возмущались несправедливостью, но где-то в глубине души, должно быть, у них появлялась мысль: хотя и не по своей воле, но мы совершили ошибку.

Нинин отец умер, когда Косте было шесть лет. Говорят, он покончил с собой. Теперь я понял, почему Костя так привязался ко мне. Иногда я замечал, как по его лицу пробегала тень. Костя напоминал мне меня самого в детстве – мальчишку, рано потерявшего родителей. Нине тогда было пятнадцать. Смогла ли она примириться с мыслью о самоубийстве отца? Для маленького Кости смерть отца, наверное, осталась смутным, будто сон, воспоминанием. Но для Нины она, должно быть, отозвалась реальной болью.

– У меня было предчувствие, что отец умрет. Если бы я поверила себе, то, вероятно, могла бы его спасти.

Вполне правдоподобно – в то время у девушки-подростка сверхъестественных способностей было хоть отбавляй. Мне никогда не доводилось испытывать такого, и я мог понять ее боль разумом, но не сердцем.

– Я очень долго переживала. Наверное, мама тоже догадывалась, что отец собирается свести счеты с жизнью. Но она уехала на Сахалин, делать Косте прививку. А я жила в школе-интернате в Курильске. Если бы я поверила своей интуиции и поторопилась домой, отец остался бы жив. Его нельзя было оставлять одного. Утром за три дня до смерти отец проводил меня до школы. Я видела его в последний раз. Он ласково улыбался. Казалось, он что-то хотел сказать мне, но я торопилась и убежала, не выслушав его. А жаль. Я так и не узнала, что он собирался сказать мне. До сих пор мне неизвестна причина его смерти. Зачем он выстрелил себе в голову из охотничьего ружья?

Веки у Нины покраснели, будто на холодном ветру, в глазах стояли слезы. Губы – словно светло-красная полоска на белом фарфоре, тоненькая шея с жилками сосудов выглядит одиноко и беззащитно. Я не знал, как утешить ее, смотрел на нее и молчал.

– Я стала бояться своих предчувствий: вдруг опять кто-нибудь умрет? Вот и решила избавиться от своих способностей, доставшихся мне от матери.

– Отец умер не по твоей вине.

– Но я знала, что он умрет, и не спасла его. Кому нужны такие способности?… Извините, история вышла печальная.

Я и не предполагал, что разбужу в Нине такие грустные воспоминания, но рассказывать друг другу истории предложил я сам. В гостинице порта Корсаков Нина, посмотрев на меня, прошептала: «Не умирайте!» Ее слова были молитвой, обращенной к отцу, на тот свет.

– Каору, спасибо, что вы пришли к нам. Если хотите, давайте и дальше будем рассказывать друг другу истории.

– Давай, – ответил я. У меня появился собеседник, которому интересны мои истории… Какая роскошь.

13

Если ты не против, сегодня я хотел бы рассказать о древних временах, когда еще не правил император, не было страны под названием Япония и даже рисовых полей никто не возделывал.

Это было двадцать тысяч лет тому назад. Люди жили охотой и собирательством, делали орудия из камня. Охотники, которые приходятся нам далекими предками, свободно перемещались между материком, Сахалином, островами Хоккайдо и Хонсю. На земле стояли лютые морозы, уровень океана был на сто с лишним метров ниже, чем сейчас. Окружающие Охотское и Японское моря полоски суши образовывали коридор. Севернее можно было перейти море по льду.

Древние охотники за мамонтами, преследуя свою добычу, осваивали незнакомые земли или же, спасаясь бегством от извергающихся вулканов, находилисебе новые места для охоты. Племена охотников нередко встречались с чужаками, приходившими из других краев. Бывало, они враждовали из-за добычи, но чаще обменивались знаниями о приемах охоты и изготовления оружия из камня, оттачивая охотничье мастерство и стараясь улучшить свою жизнь. Подобные контакты с течением времени открыли «путь», связавший разные племена. В центре Хоккайдо в полях у подножия спящих вулканов были найдены месторождения обсидиана. В поисках более острых каменных орудий охотники пошли по этому «пути». Использование нового сырья для каменных орудий побуждало охотников к передвижениям, воспитывало в них умения и навыки, необходимые для создания более тонких и аккуратных изделий.

Десять тысяч лет тому назад произошло всемирное потепление: таяли льды, моря наступали на сушу. Охотское и Японское моря, а также Тихий океан соединились друг с другом. Вдоль побережья Сахалина и Курильских островов образовались гавани и заливы. Путь, соединявший материк, Сахалин, Хоккайдо и Курильские острова, исчез, и охотники стали селиться по берегам рек, морей и озер. Они научились ловить рыбу, стали изготавливать крючки, гарпуны и острые каменные топоры. В поисках новых способов передвижения они научились строить лодки и шхуны, чтобы плавать по морю, и сани, чтобы пересекать снежные поля. Сферы их деятельности расширялись.

Охотники месили глину, скатывали ее в полоски, которые закручивали по спирали, и у них получаласьпосуда. Они придумали, как сделать глину прочнее, просушивая и обжигая ее на огне. Вскоре они научились наносить на поверхность посуды различные узоры, которыми стали украшать жилища и утварь. Оседлая жизнь вела к зарождению общественного сознания, впоследствии приводящего к развитию культуры. Охотники прибегали к заклинаниям, возносили молитвы лесам и озерам, хоронили мертвых, обожествляли животных, различия между племенами стали углубляться.

Даже в наши дни всемирного потепления на севере довольно холодно. Можно представить себе, какие ужасные холода стояли здесь в ледниковый период. Первыми поселились на Сахалине нивхи, перебравшиеся сюда по замерзшим проливам и перешейкам. Наступивший четыре тысячи лет тому назад малый ледниковый период заставлял их искать новое пристанище, и нивхи вынуждены были прийти на Сахалин, так как более сильные племена выселяли их с насиженных мест в бассейне реки Амур. На юге Сахалина нивхи встретились с предками айнов с Хоккайдо. Айны стали заселять Курильские острова: Кунашир, Итуруп, Уруп, двигаясь на север. Через тридцать – сорок поколений после первых поселенцев айны добрались до южной окраины полуострова Камчатка, где они встретились с местными жителями – предками нынешних ительменов, коряков, эскимосов и алеутов, такими же охотниками, как и коренные жители Америки. Они охотились на тюленей, сивучей и других морских животных. Айны обменивались с ними знаниями и навыками охоты, рассказывали, как делать костяные наконечники гарпунов и посуду из глины.

В айнских легендах рассказывается о племени коропок-гуру, отличавшихся низким ростом. Они жили в землянках, плавали на лодках, с гарпунами охотились на тюленей. Наверное, это были нивхи, которых на Сахалине называли тончи. Тончи означает люд, живущий в ямах. В нивхских легендах говорится о том, что их предки смешались с другим племенем, жили вместе, обмениваясь утварью и знаниями. Айны узнали от нивхов, как шить меховую одежду и как охотиться на тюленей. Нивхи вместе с айнами ходили на медведей, отмечали медвежий праздник – иомантэ. На этом острове на протяжении нескольких тысячелетий айны жили вместе с нивхами. Время от времени среди предков азиатских народов, которые не перебрались в Америку, возникали межплеменные конфликты, приводившие к очередной волне переселений. А контакты разных племен рождали новую культуру.

Вскоре на эти земли пришли различные народы с корейского полуострова и из материкового Китая. Одни занимались торговлей, другие искали новые места взамен своей разрушенной страны, третьи вынашивали планы завоеваний. В XIV веке переселенцы с острова Хонсю захватили здешние земли и превратили айнов в рабов. Потесненные народом яма-то айны с Хоккайдо также были вынуждены переселиться на Курильские острова. Меняя место обитания, сталкиваясь с другими племенами, айны сохраняли свою культуру и обычаи. До XVII века этотостров не принадлежал ни одному государству, здесь сосуществовали различные племена, они меняли шкуры на изделия из железа, ткани и ножи, сделанные в Японии и Китае. Китайские товары попадали в Японию через айнов.

Знаешь, зачем я рассказываю тебе об этом? Мне хочется понять причины, почему люди приезжают жить на такие суровые земли, как Сахалин и Курилы. Мой интерес также связан с поисками ответа на вопрос, кто предки нынешних японцев.

Давнее прошлое покоится в земле. Археологи ищут в ней следы первых поселенцев, раскапывают в ее древних слоях каменные орудия и изделия из глины. На острове живет один археолог, я дружу с его учеником, который ходит в среднюю школу. Не стесняясь своего любопытства, он забрасывает меня кучей вопросов. Один из них поставил меня в тупик-

– Откуда пришли ваши предки – предки японцев?

Наверняка они пришли из разных мест. Каменные орудия и изделия из глины молчаливо свидетельствуют об этом. Вероятно, первыми на Японском архипелаге поселились охотники, предки айнов, которые добрались пешком по материку из Сибири через Сахалин, и те, кто приплыл из южных земель по течению Куросио. Они и стали первыми обитателями Японского архипелага. Происходило это в давние времена, когда Япония еще не знала рисоводства. Рис в Японию завезли поселенцы из Китая, обосновавшиеся на острове Кюсю и в районе Кинки. Хотя история японской императорской семьи очень древняя и нынешний император Японии правит в сто двадцать шестом поколении, первого императора Дзимму тогда еще не было. Коренные жители архипелага были оттеснены поселенцами, предками императора, к южным и северным окраинам. Впрочем, везде – и в Африке, и в Азии, и в Америке – коренное население было изгнано теми, кто селился на этих землях позднее.

В конце XV века, когда Колумб добрался морским путем до Америки, две трети суши на земном шаре заселяли монголоиды. Но всего лишь столетие спустя белая раса подчинила себе весь мир. Началась эпоха массового истребления. Белые не считали коренных жителей Америки такими же людьми, как они сами. С точки зрения коренных жителей этого острова, что японцы, что русские – завоеватели, пришедшие сюда после них. Мы – потомки тех племен, кто не считал коренных жителей людьми.

На смену племенам, жившим среди суровой природы, поклонявшимся медведю как богу, пришли другие – они победили в войне, истребили охотников, стали образовывать крупные поселения, появились деревни, города, страны. Вместо медведя они выбрали нового бога, на этот раз человека, и стали называть его правителем. Наверное, среди предков императора тоже был такой правитель. Новый правитель не забыл о поклонении природе. В своих богослужениях поселенцы возносили молитвы к богам природы, которую сами же и уничтожили. Наверное, здесь прослеживается какая-то связь с тем, что члены императорской семьи изучают естественные науки, особенно биологию. Знание того, что все мы подвластны законам природы, приближает к пониманию небесного промысла.

На этом острове уже не осталось коренных жителей. Никто не знает, куда они ушли. Но, как я сообщал в своих отчетах, в следах древних поселений, оставшихся в Курильске или на берегу залива Касатка, дремлет их история. Русским, живущим на острове, передалась мудрость коренных жителей, когда-то занимавшихся охотой. Иначе они не смогли бы здесь выжить.

Не знаю почему, но мне симпатичны жители острова. Я чувствую: на душе у нас одно и то же. Правда, они научились играть с тоской лучше меня. Здесь не найдешь лекарства, способного излечить израненное сердце, но в воздухе носится нечто, заставляющее жить, даже если этого и не хочется. Наверное, коренные жители тоже дышали этим воздухом, который выдыхает спящий лес. Жаль, что я не могу отправить его мэйлом.

Я не знаю, откуда пришли мои предки. Отец родился в Маньчжурии, мать – в Ёсино. Мой дед по отцовской линии родился в Нагасаки, вырос в Америке, бабка тоже родилась в Ёсино. Прабабка была дочерью самурая из Нагасаки, а прадед – американцем. О родственниках по материнской линии я ничего не знаю. Одно только могу сказать: в крови, текущей в моих жилах, многое намешано, чистой ее не назовешь. Но я не исключение – то же самое можно сказать о любом. Дедов и бабок – четверо, прадедов и прабабок – восемь, если уйти на пять или шестьпоколений назад, число предков увеличивается в несколько раз: шестнадцать человек, тридцать два… Сто поколений назад, и число собственных предков – два в сотой степени. Огромное количество. Неудивительно, если среди них найдутся и айны, и жители материка. Чистой, несмешанной крови не бывает. Именно поэтому люди о ней мечтают. Мы считаем врагами тех, у кого на самом деле общие дальние предки с нами, и вбиваем себе в голову, что встретили чужаков.

Я люблю тебя и с уважением отношусь к твоему супругу, его высочеству. Я надеюсь, придет день – и вы приедете на остров, вдохнете его воздух полной грудью. Мне хотелось бы, чтобы вы подумали о прошлом, гораздо более далеком, чем мифы «Кодзики»,[6] рассказывающие о создании государства. Чтобы вы подумали о ваших предках, которые стремились жить в согласии с коренным населением, добиваясь этого не войной, а любовью. Как я уже говорил, остров не принадлежит ни русским, ни японцам. Здесь жили охотничьи племена, которых истребляли и покоряли как мы, так и они. Прежде чем отстаивать территориальную принадлежность островов, не лучше ли искупить грехи, которые совершили в давние времена наши предки, и успокоить души умерших? Наверное, это подвластно только тебе и его высочеству. Разумеется, я высказываю свое мнение. И говорю так, потому что безумно хочу увидеться с тобой на острове.

14

«Любовь Орлова», которая привезла меня на остров, вновь появилась в открытых водах. В штиль теплоход должен был приходить раз в пять дней, но это правило никогда не соблюдалось. Ветер с каждым днем становился все холоднее. Незаметно я стал ждать прихода теплохода, как молодежь с острова, надеявшаяся на встречу со своими ветреными возлюбленными. Я садился в лодку вместе с толпой и отправлялся в бар на борту. Молодежь острова привлекали не только яркие огни и водка, ей нужны были товары, посылки и письма, которые привозил теплоход. Жители заказывали еду, книги, автозапчасти у своих знакомых, работавших на теплоходе, или по почте, наложенным платежом. Они с нетерпением рвались на теплоход, желая как можно скорее получить вожделенную вещь. И моряки, и механики, и неприветливые официантки в баре, и коки, без передышки жарившие жесткие, как подметки, бифштексы, становились волшебниками, круглый год исполнявшими желания жителей острова.

Мне ни разу не приходили ни посылки, ни письма. Я провожал грустным взглядом счастливчиков, расплывавшихся в улыбке и приплясывавших от радости, получив долгожданную посылку. Я же покупал на теплоходе привезенные с Сахалина свежую капусту, рис и яблоки, не дожидаясь, пока все это появится на полках магазинов.

Но в тот день я почувствовал, что нежданно-негаданно на мой адрес пришла посылка. Интуиция меня не обманула, и почтальон передал мне тяжеленную картонную коробку, надписанную по-японски. Отправителем значился мой друг Ино. В коробке лежали продукты в ярких упаковках. Обычные продукты, которые продаются в подземных этажах супермаркетов: паста мисо, мармелад ёкан, приправа для риса, маринованные сливы, соленая рыба, а еще книги на японском и небольшая фотография улыбающейся Фудзико в рамке. Прилагалось и короткое письмо:

Хоть иногда питайся Японией, читай Японию, люби Японию. Твои письма доходят. Я пересылаю их через самый безопасный сервер, так что она должна их читать. Придет время, и каким-нибудь образом я передам тебе ее ответ.

Купидон, ставший политиком

Фудзико читает мои письма… От одной этой мысли тоска отпускала, но надолго ли? Будто в тумане на глади моря перед моими глазами возник образ Ино, и я прошептал ему: «Спасибо». Глаза слезились от холодного ветра.

Я вернулся в «отель» и пошел «питаться Японией», желудком ощутив заботу Ино: я попросил сварить мне рис, посыпал его приправой из сушеного тунца с орехами, добавил соленой рыбы и кальмаров. Все-таки хорошо иногда напоминать своему языку и желудку, что я японец. Вне всяких сомнений, человек меняется в зависимости от того, что он ест каждый день. Вот и я, постоянно питаясь супом из горбуши, по велению своего желудка стал превращаться в местного жителя.

Все побережье острова устилала морская капуста, я собирал ее и, пользуясь кухней «отеля», варил в соевом соусе или тушил в масле. Поглядывая за мной со стороны, горничная спрашивала:

– Ты что, облученный?

«Странные вопросы она задает», – думал я, а ей было непонятно, что вынуждает меня есть эти отбросы. В Японии и в России к морской капусте относятся совершенно по-разному. Для японцев это вкусный продукт, для русских – или источник йода, или сырье для удобрений, которое смешивают с навозом.

– А ты знаешь, что привлекает японцев на острове? Волосатые и камчатские крабы, красная икра и вот эта самая морская капуста.

Горничная презрительно посмотрела на меня, будто хотела сказать: «Какой нормальный человек станет подбирать валяющуюся на берегу морскую капусту и есть ее?» – и спросила:

– И что же в ней вкусного?

Я объяснил ей, пытаясь развить ее по-детски незрелый вкус:

– Разложи в солнечный день морскую капусту и просуши ее. Когда капуста высохнет, на ее поверхности выступит соль. Соскреби ее ножом и попробуй. Вкуснее этой соли в мире не бывает.

– Я смотрю, в Японии голодают, – рассмеялась горничная. – Теперь буду называть тебя любителем йода.

Наверное, я подсознательно считал этот остров японским. Действительно, большинство автомобилей, трясущихся по разбитым дорогам, – старые, отслужившие свой срок японские машины. Прилив приносит вещи, вызывающие у меня ностальгические воспоминания. Вот и вчера среди морской капусты я нашел бутылку с письмом. Письмо – типичный пасквиль, в котором упоминались настоящие имена политиков и распространялись слухи об их злодеяниях и прегрешениях. Например, «режиссер Джей Ай не покончил с собой, его убили. Политик Н., связанный с бандитскими группировками, вмешался в полицейское расследование и уничтожил улики»; «Покончившая с собой двадцать лет назад певица была любовницей премьер-министра». До острова долетали факты, которые в Японии тщательно скрывали. Надо же, как это бутылке удалось добраться до берега! Наверное, велика была сила мысли того, кто написал записку и запечатал бутылку крепко-накрепко. Я принес бутылку с посланием в «отель», пополнив ею свою коллекцию находок.

Я увлеченно разыскивал предметы, имеющие хоть какое-то отношение к Японии. Хотя я и не фанат «Тигров Хансин»,[7] но, найдя бейсболку с их названием, я от души пожелал победы этой команде вечных аутсайдеров. А когда я набрел на сумку «Адидас» с физкультурной формой школьницы старших классов, сердце у меня забилось от восторга. На форме фломастером было написано имя: Томоко Ямамура. Одежда намокла и своим видом напоминала утопленницу Мне захотелось пожелать доброго здравия самой Томоко Ямамуре.

Я полюбил шторм. Сильный ветер и бурные волны приносили кучу разнообразных вещей. Течение Куросио в водах около района Санрику большой петлей поворачивало на восток, направляясь к Северной Америке. Обычно Куросио обходило остров стороной, неся все свои богатства в Америку. Но часть их отрывалась от течения и болталась в водах Охотского моря, иногда попадая в полосу прилива. Когда прилив наступал во время шторма, образовывались хаотические течения, которые прибивали разнообразные предметы к берегам острова. На следующий день моя коллекция резко пополнялась.

День ото дня моя привязанность к «дарам моря» росла. Отмокая в бане под открытым небом на берегу, я рассматривал раковины, истертые покрышки, куски цветного стекла и деревянные обломки, которые по праву можно было назвать скульптурами, созданными приливом, и мне начинало казаться, что у этого мусора есть своя родословная, своя биография. Осколок стекла, стоит повертеть его в руках, превращается то в драгоценный камень, то во вставной глаз, то в НЛО. Один осколок может занять твое воображение на целый час.

Вообще-то мысленно я пытался превратить остров в свою колонию. Русские смеялись: что умеет один хлипкий японец, которого ничего не стоит сбить с ног? Высушить морскую капусту и соскрести с нее соль. Первый месяц меня остерегались, ничуть этого не скрывая, но стоило мне немного пообвыкнуть, и я понял: русские – простые ребята, которые быстро сходятся с людьми. Бизнесмены, рассчитывавшие на выгодные предложения, потеряли ко мне всякий интерес, поняв, что ждать от меня нечего. И наоборот, те, кто почувствовал в странном японце желание общаться с людьми, кто заметил тоску, которую он испытывал, стали делиться с ним помидорами и огурцами из своего огорода, приносить варенье и наливку из смородины собственного приготовления, говорить по-японски: «Коннитива» и «Аригато».[8]

Катерина, жена Богданова, – хозяйка семьи, которая первой приютила меня на острове, – попросила меня поучить учеников средней школы японскому. Похоже, все считали, что я болтаюсь без дела. Уговор был таков: зарплата мне не полагается, но жители острова будут носить мне крабов и водку и бесплатно возить меня на машине до школы и обратно. Я согласился. Я был счастлив, что могу хоть чем-то быть полезен. В своем русском я был уверен еще меньше, чем в английском школьников острова, и мне разрешили взять Нину в помощницы. Я попросил, чтобы ей платили зарплату, и директор школы пообещал что-нибудь придумать, хотя мог давать ей только деньги на питание. Я доплачивал ей из своего кармана, чтобы она получала хотя бы минимальное жалованье. Благодаря новой работе я мог чаще видеться с Ниной.

Мы стали часто обедать вместе. Иногда в ресторане «отеля» вместе с Костей, иногда вдвоем, в школьной столовой. О чем мы только не говорили! Например, кем бы стала Нина, родись она в Японии, и кем бы стал я, если бы родился в Сибири. Нина сказала, что скорее всего учила бы русский и искала свою духовную родину. А потом встретила бы меня, ставшего поэтом.

А если бы она родилась в Древнем Риме… Нина предположила, что была бы рабыней, которую продавали бы для забавы аристократов. А если бы я родился в Древнем Китае, то несомненно стал бы евнухом, поющим женским голосом. Наверное, где бы ты ни родился, все равно станешь кем на роду написано. Человек так устроен, что, даже оказавшись за границей, общается с теми, кто думает как он, кому так же не везет, как ему, и у кого такие же привычки, как у него. Впрочем, в зависимости от времени и места критерии человеческой красоты или благородства меняются незначительно. Если бы Христос или Будда появились в наше время, их, наверное, высоко ценили бы за выдающийся ум и чувство юмора, хотя и не принимали за своих. А если бы Клеопатра, оставшаяся в истории благодаря своей красоте, появилась бы в сегодняшнем Токио или Нью-Йорке, мужчины на нее бы оглядывались.

Мы свободны подобно тем дарам, которые море выбрасывает на берег. Нас несет морское течение, мы путешествуем по морю, добираемся до места назначения, встречаемся с тем, с кем непременно должны были встретиться, и в нем находим самих себя.

15

Старик Эруму собирался на ловлю горбуши, закончившей нерест, и я решил присоединиться к нему. Большая часть горбуши, поднимавшейся из устья реки, попадала в садки рыбозавода, где икру искусственно оплодотворяли. Но часть горбуши, хотя и совсем небольшая, поднималась по другой реке, в десяти с лишним километрах от города. Рыба била всем телом по воде, будто хлестала ее кнутом, плыла против сильного течения, перепрыгивала через водопады, извиваясь, проползала по мелям, возвращаясь к заводи, где когда-то родилась сама. Горбуша поднималась по реке вовсе не для того, чтобы дать людям пишу, а для того, чтобы дать потомство. Старик Эруму относился к этому по-особенному и каждый год приходил посмотреть на ее последние дни.

Заводь, которая служила горбуше местом нереста, а потом становилась ее кладбищем, находилась минутах в сорока ходьбы от устья реки. Идти приходилось по колено в воде, мимо водопада; холодная водяная пыль летела прямо в лицо, но другого пути туда не было. В воде неподвижно лежало чуть больше десятка рыбин. Истратив все силы на подъем против течения и нерест, они не шевелились, их плавание завершилось. Начиная подъем против течения, горбуша отказывается от пищи и устремляется к родным местам, забыв о себе. Выполнив самую суровую работу в жизни, она остается умирать в объятиях холодных вод своей родины. Ее чешуя и плавники бились о скалы, царапались о камни на дне реки, превращаясь в сплошную рану. Наверное, ее израненное беловато-бурое тело – свидетельство того, что с ней все кончено. Она рвалась вверх по течению навстречу смерти – и вот жизнь покинула ее.

Старик Эруму ловил руками умиравшую горбушу и складывал ее в корзинку, которую носил на плечах. Я вызвался ему помочь. Это было легко – горбуша и не пыталась сопротивляться. Точнее сказать, мы не ловили, а собирали ее в корзинку.

– Отнерестившуюся горбушу нужно похоронить с особой заботой. Айны собирают рыбу, которая ждет своей смерти, и сушат ее. Вспарывают ей живот, раскрывают и развешивают по краям крыши так, чтобы ветер обдувал ее. Высушенная и затвердевшая рыба может храниться несколько лет. Я бы тоже хотел встретить свою смерть как горбуша.

Спускаясь вниз по реке с горбушей за спиной, я задумался, споткнулся о камень и сильно подвернул ногу – аж слезы из глаз брызнули. К счастью, я ничего не сломал, но лодыжка распухла, идти я не мог. Старик Эруму годился мне в отцы, и ехать у него на закорках я не собирался. Он оставил меня на берегу, а сам пошел в поселок за подмогой.

С тех пор как я стал проводить дни, собирая всякие интересные штуки, которые выносило море, меня перестало тяготить одиночество. Поначалу, когда я оказался на острове, шум лесного ветра и рокот прибоя, похожий на отдаленные раскаты грома, вызывали у меня тоску. Я искал утешения в выпивке, пел песни, какие только мог вспомнить, бесцельно шатался по острову или перекладывал свои вещи – я не мог сидеть без дела, иначе меня охватывало беспокойство. Похоже, беспокойство мое возникало потому, что я хотел найти на острове то, чего там отродясь не бывало. Например, веселье многолюдных улиц. Или музыку, которая могла бы заполнить мое сердце, пронизанное сквозняками. Или солнечный свет, даривший яркие оттенки всему вокруг… Теперь я пытаюсь радоваться тому, что есть на острове. Имей кучу денег, владей землями – но здесь ты не сможешь этим воспользоваться. Самая большая ценность на острове – это умение видеть сны и воображение, обогащающее жизнь.

Я сорвал веточку травы, растущей между бамбуковыми стволами, и повертел ее в руке. Я прилежно учился различать съедобные травы, но опыта пока не хватало, и я забывал мелкие особенности, отличавшие одно растение от другого. Листья были похожи на девичью ладошку, запах напоминал буддийские благовония. Шутки ради я взял веточку в рот, как сигарету и зажал ее в зубах.

В лодыжке пульсировала жаркая боль. Я согревался ею, шум водопада подбадривал меня. Прокручивая в голове разговор со стариком Эруму, я почему-то вспомнил, как хоронят умерших в Тибете, отдавая их на съедение птицам. Труп относят в специальное место в горах. Могильщики кладут его на каменную плиту и, чтобы птицы вдоволь наелись трупного мяса, вспарывают живот, раскидывают руки и ноги, разбивают камнями череп и бедренные кости, вынимают наружу головной и спинной мозг. Отдавая птицам свое мертвое тело, стоящий наверху пищевой цепочки человек возвращается в природу. Вот и горбуша возвращается в природу, когда ее съедает человек.

Шум водопада становился тише, в нем чудился тайный смысл, предназначенный мне одному. Я почувствовал жар в висках и вокруг глаз, веки отяжелели. Вывихнутая лодыжка, казалось, жила своей жизнью. Контуры и изгибы деревьев, камней и облаков выглядели такими четкими, словно их обвели шариковой ручкой. Я подумал: «Сегодняшней ночью будет светлее, чем обычно».

16

Очнулся я на кровати в своей комнате. Рядом сидела Нина, она гладила меня по лодыжке.

Увидев, что я проснулся, она сказала:

– По-моему, вам что-то снилось.

Я пожаловался, что проголодался.

– Как маленький, – ответила она. – Я волновалась, не повредились ли вы рассудком.

Помню, я подвернул ногу и ждал помощи. Как я оказался здесь, выпало из моей памяти. Нина рассказала мне, что со мной произошло, вид у нее был удивленный.

Когда старик Эруму вернулся к реке на микроавтобусе ультраправых, я безмятежно улыбался, не сводя глаз с речной глади. Эруму спросил меня, неужели вода в реке такая красивая, а я расхохотался и закричал, показывая на старика пальцем: «Горбуша! Горбуша вернулся!»

– Ты долго гладила меня по ноге? Я и забыл, что она у меня болит.

– Вы наелись конопли. Думали, она съедобная?

– Я проголодался. Страшно оставаться одному в горах, а голодать при этом и вовсе невмоготу.

– Попросим сварить пельменей?

– Давай, – ответил я и спустился вниз, опираясь о Нинино плечо.

Мы сидели друг против друга в безлюдном ресторане и ели скудный обед, состоящий из одних пельменей. Повторялась картина нашей первой встречи.

– Хотите соевого соуса? – спросила Нина по-русски.

Я покачал головой. Я уже привык есть гёдза со сметаной. Крепенькие пельмешки в черных крапинках с небольшим количеством мяса. Я спросил у работавшего здесь Кирилла, что это за крапинки. Кирилл с гордым видом принес из кухни бутылку водки и сказал, вытащив тарелку из-за спины:

– Морская капуста, которую ты вечно подбираешь на берегу.

На тарелке полосками лежала вареная морская капуста. Она и стала закуской к водке. Я предложил тост за новое итурупское блюдо – пельмени с морской капустой. Кирилл сказал:

– В следующий раз приготовлю тебе пельмени с коноплей.

У меня было прекрасное настроение: я нашел себе новое развлечение в лесу. Я и Нине предложил было водки, но она сидела грустная. Я легонько ущипнул ее за щеку, а она резко отвернулась, бросив:

– Оставьте меня в покое.

– Что случилось? Почему ты сердишься?

Нина молча смотрела в пол. В ее глазах стояли слезы. Может, я чего-то не заметил? Кирилл налил мне еще водки и тактично ушел, оставив нас одних. Я терпеливо ждал, пока Нина заговорит. В ее крошечном личике – спокойно уместилось бы в ладонях – сохранялась детская настороженность. На висках сквозь кожу просвечивали голубые жилки. Казалось, в них бьется пульс ее переживаний. Я вспомнил, что когда-то видел портрет девушки с точно таким же выражением лица, как у Нины. Лет четыреста назад талантливый художник-убийца в каком-то забытом богом селении нашел девушку, привел ее к себе в студию и написал с нее портрет Юдифи с головой Олоферна в руках. Нахмуренные брови, тщательно скрываемые от чужих глаз чувства – образ с картины соединялся в моем сознании с девушкой, сидевшей напротив. Наконец Нина заметила мой взгляд и посмотрела на меня снизу вверх, продолжая хмурить брови. Выражение ее пепельно-голубых глаз поразило меня. До сих пор она никогда так на меня не смотрела.

– Что вы так смотрите?

– Любуюсь твоим изящным профилем.

– Вы заставляете меня волноваться.

– Я и сам волнуюсь, глядя на тебя, такую хрупкую и беззащитную.