Хвостов. – После меня появился какой-то Гротгус…[*]
Соколов. – А Гротгуса вы сами не знаете?
Хвостов. – Нет. Потом, Мейендорф, Бенкендорф, – они производили вполне казачье впечатление: ходили в папахах…
Соколов. – А полковника Ломана вы не знали?
Хвостов. – Я слышал о нем, видел его… Это был приятель Белецкого.
Соколов. – Он был ктитором Федоровского собора. Он был близок к Распутину? Бывал у Распутина?
Хвостов. – Да, бывал.
Соколов. – А дочки императора бывали?
Хвостов. – Я хотел докончить… Я хочу сказать о генерале, который заведывал дворцом – князе Путятине, который тоже не смел слова сказать (пожимал с сочувствием руки, но слова сказать не мог). Нарышкин не умеет двух слов связать, но он честный человек (и он там теперь остался: не лягается – не так, как поступили Голштин-Готорбские со своими разоблачениями!) Но – недалекий человек и о политике двух слов связать не может… Я старался выяснить, нет ли там еще кого-нибудь… Меня интересовал образ Елизаветы Федоровны. Получив письмо Васильчиковой, я сделал маленькую пробу: письмо Васильчиковой я запечатал и послал ей (якобы от Васильчиковой)… О ней ходили слухи в Москве, что она шпионка… Но, оказывается, она не приняла посылки, вернула письмо нераспечатанным и написала министру внутренних дел: «По газетам я узнала, что приехала такая-то, прислала мне письмо, которое я посылаю для вскрытия, потому что это от женщины, с которой я не желаю иметь ничего общего»… Вообще очень критически она отнеслась к этому… Несколько раз пробовал я говорить с Васильчиковой о Распутине:[*] она тоже была в ужасе и говорила мне, что она больше о Распутине говорить не может, потому, будто бы, что ей грубо в Царском сказали, чтобы она не смела вмешиваться…
Соколов. – А дочки по отношению к Распутину делились или одинаково к нему относились?
Хвостов. – Мне казалось, что делились в это время… Но теперь я узнал, что иконка положена от всех.[*]
Соколов. – А тогда, как вам казалось?
Хвостов. – Тогда казалось, что Ольга относилась к нему не благожелательно. По отношению к Ольге он вел себя бесчестным образом: он распространял всюду слух, – всем говорил, – что он с Ольгой в близких отношениях… И говорил он это всем тем, кто приходил для проведения своих дел, для того, чтобы показать свое величие. Он говорил: «Мать мне надоела: я с дочкой, Ольгой»… Так как он неоднократно позволял себе это говорить, я очень этим заинтересовался. Один раз он позволил себе в присутствии нескольких лиц сказать: «Хотите я вызову Ольгу? Она в Петрограде, она ко мне приедет…» Мне об этом сообщили, тогда я приказал арестовать ту, которая приедет, – все равно, кто это будет: приедет Ольга, – Ольгу арестовать… Но, оказалось, что это была публичная женщина с Глазовой улицы: шубка такая, похожа… А провинциалы думали, что он, действительно, Ольгу к себе вызывает… Этот случай убедил меня в том, что для спасения родины нужно от него избавиться… Другие дочери относились к нему с почтением; может быть и роптали, но с почтением относились: потому что, живя в атмосфере безусловной веры со стороны матери, и они, может быть, веровали… Потом я узнал с большим удивлением, что на образке написано «Ольга» (может быть, фиктивно, т.-е. мать написала, заботясь об ее душе, без ее ведома; может быть, она сама написала)… Но мне казалось так (и в кружках говорилось), что Ольга относится к Распутину отрицательно. Маленький факт я связываю с этим: когда я удалился в отставку, когда была назначена за мной слежка, я поехал в Елец, агенты поехали за мной… В это время моя сестра была в Севастополе. Туда поехала царская семья, и одна дама ничего лучшего не нашла сделать, как сказать, представляя мою сестру: «Это сестра бывшего министра внутренних дел». Александра Федоровна моментально повернулась спиной, а Ольга демонстративно подошла к ней и беседовала с ней. Это маленький факт… Но я был убежден, что у нее с Распутиным не было никаких отношений, а этот факт подтвердил мое мнение… Так что, если есть надпись на иконе, то это могло быть помимо нее… Я думаю, в делах охранного отделеиня[*], если оно не сожжено…
Председатель. – Вы затронули тему о том, как нужно избавиться от Распутина, и упомянули о Ржевском…
Хвостов. – Я решил отделаться от Распутина и потому раньше входил в те или другие отношения с Комиссаровым и с некоторыми другими агентами, – которым все равно, что сделать… Но они меня надули, водили за нос. Между тем, я массу денег выдал… А потом меня подводили несколько раз, но нельзя было доказать моего участия во всех этих предложениях, так как никто, в таких случаях, бумаги не дает… – Письменного предложения не было: как доказать?… Поймают человека, который с чем-нибудь пришел: как связать его со мной? – Мало ли что: он пришел от себя, а на меня показывает!… Белецкий все знал, как потом оказалось, – все Распутину передавал: каждый наш шаг, каждый наш разговор были ему доподлинно известны… Он вел мастерски наблюдение!… В конце концов, вышло так, что люди эти доходили до полного отчаяния, а уловить меня нельзя – царь тогда хорошо относился ко мне… После же отставки моей уже трудно было доказать, как я действовал, и тогда они прибегли к инсценировке покушения. Раньше говорили: «Он задумал нечто такое, но он бумаги на себя не даст». А дело Ржевского – тут им удалась инсценировка, благодаря тому, что я дал бумагу на себя… Им этого только и нужно было… Дело заключается в том, что Иллиодор пытался заграницей издать книгу: «Святой чорт». Об этом обеспокоились в Царском Селе, так как Иллиодор решил издать эту книгу и разбрасывать ее с аэроплана по фронту войскам… Хотели ее купить сразу. Но если и купить, он может по черновику опять издать, следовательно, может шантажировать: «Купите, – год не выйдет»… Получит еще столько-то, – опять, «не выйдет»… Мне самое важное было войну кончить: и тогда, – пиши, что хочется!… Надо было послать человека, знакомого с Иллиодором. А в это время в составе охраны был Ржевский. Он мне был знаком по Нижнему-Новгороду, он был корреспондентом тамошней газеты и газеты «Русское Слово», и, как корреспондент «Русского Слова», проник к Иллиодору, когда тот был заключен… Это ловкий аферист. Я считал, что нужно послать кого-нибудь знакомого Иллиодору, потому что с незнакомым он не войдет в соглашение. Мне сказали, что с ним знаком Ржевский. Я позвал к себе Ржевского и говорю ему: «Дело очень щекотливое!» (А в это время Белецкий вел против меня кампанию, потому я никому другому не мог поручить это дело…) Я решил послать Ржевского. Вызвав к себе его, я предложил ему деньги. Он говорит мне: «Нет, денег мне совершенно не нужно: вы потом мне заплатите за это дело… А вы мне дайте право на приобретение валюты»… Дело же было так: в это время было большое затруднение с приобретением валюты, а, между тем, русских денег нельзя вывозить, нельзя поехать с русскими деньгами, – нужно валюту купить здесь. (Была здесь большая заминка с валютой: можно было валюту приобрести через кредитную канцелярию в Государственном Банке, – и то так, что каждый из тех, кто работает на оборону или из правительственных чинов, должен писать об этом предложение в кредитную канцелярию; кредитная канцелярия дает предложение Государственному Банку – отпустить такому-то за деньги русские такую-то сумму… Целая канцелярская волокита: пять мест! – «исходящие», «входящие» – нужно написать, и тогда получить…) Ржевский отказался от денег, а от Белецкого, по книге расходов, получил пять тысяч на расходы – совершенно самостоятельно от департамента полиции, как потом об этом в газетах и было напечатано… Мне же он говорил, что денег ему не нужно, а нужно ему предложение о валюте… Я говорю правителю канцелярии: «Написать предложение о валюте в кредитную канцелярию» (не помню, сам ли я подписал или правитель канцелярии, – во всяком случае, по моему распоряжению, написано предложение в кредитную канцелярию)… Предложение идет в кредитную канцелярию. Там все записывают: одним словом, несколько документов, которые связывают меня, – что я предлагаю эту валюту дать… Потом Ржевский едет и на каждой почти станции скандалит: то того оскорбит, то другого, и говорит: «Вы меня не смейте трогать!…» Сейчас же об этом доносят, и остается письменный след, что Ржевский проехал с особым секретным поручением министра внутренних дел… Потом, он приехал туда, и начинает из Христиании своей любовнице телеграммы писать: «Успех дела…», «Третий будет…» На телеграфе Манасевич-Мануйлов перлюстрирует и подкладывает в досье… Выходит: министр внутренних дел сидит на месте, а досье составлено из таких телеграмм!… Он телеграфирует, а не я!… Когда Белецкий арестовал его, у него нашлась особая тетрадочка – все отпуска его телеграмм, все это нашли! Выемку производил Манасевич-Мануйлов и все следствие вел. Ржевского арестовали на границе и сделали выемку на квартире. Следствие производили двое: Манасевич-Мануйлов и Осипенко. Когда на процессе председатель спросил, почему Осипенко производил следствие, он говорит; «Потому что Манасевич-Мануйлов был заинтересован в этом деле…» Вот каким образом они производили следствие…
Председатель. – Тогда вы были министром?
Хвостов. – Да, я был министром… Но раз у кого в руках деньги и охрана, – тому и служат… Все это было у Белецкого – они ему и служили… И, таким образом, я очутился в таком положении… Наконец, Ржевский имеет нахальство мне телеграфировать: «Позаботиться о том, чтобы были даны деньги трем лицам, о которых я телеграфировал…» Он думал, что я эту телеграмму разорву; а я ее Штюрмеру послал… Вот тут положение было трагическое, потому что начальником охранного отделения был уже Глобачев. (Белецкий ушел.) Ржевский ему подчинен – он же должен производить дознание при помощи охранных чинов… Ржевский – то ко мне, то к Штюрмеру! – Говорит: «Ради бога простите!» Мне председатель Совета Министров говорит об опасности… Человек не знает, куда деваться… Развал полный вносится в среду жандармов!… И, в конце концов, когда такое досье набрали, все это Распутин возил в Царское Село; при этом Распутин требовал, чтобы царь сам производил допрос этих публичных женщин, которых он набрал в свидетельницы, но этого не случилось… И Распутин Штюрмера ругал дураком, что он не заметил… Это дело возобновлялось несколько раз: его пытались куда-нибудь пристегнуть… Следствие вел и Манасевич-Мануйлов с Осипенко, которые никакого следственного материала иметь не могли. Тут видна была какая-то простая и грубая инсценировка: они знали, с какой публикой они имели дело – с нее и этого было достаточно! Ржевский сам говорил, что для того, чтобы убить Распутина…
Председатель. – Вы перешли к этому рассказу от утверждения вашего, что вы дошли до полного отчаяния и решили, что как-нибудь нужно от Распутина отделаться.
Хвостов. – Это было раньше, чем начались мои опыты отделаться; это было довольно быстро, – в течение трех недель… А через неделю уже инсценируют!
Соколов. – Может быть, вы расскажете о ваших попытках по отношению к Распутину…
Хвостов. – Я говорил Комиссарову: «Нельзя ли, как-нибудь, когда Распутин поедет пьянствовать, его пришибить?» Пробовал через агентов подходить… У меня был адъютант преданный… Он лет 11 при мне состоял (еще когда я был губернатором в Новгороде).[*] Он был на войне, был тяжело ранен, я его выписал из больницы и взял к себе, как бывшего по четвертой очереди… Он казак, который бы на все пошел… Но казак тоже иногда ничего не может сделать!… Он человек провинциальный: фамилия его Каменков…
Председатель. – А что вы знаете о деятельности Штюрмера?
Хвостов. – Относительно Штюрмера я пытался что-нибудь реальное узнать, но, кроме рассказов, ничего не узнал: документов не видал…
Председатель. – Как он был назначен?
Хвостов. – Он был назначен по требованию Манасевича-Мануйлова…
Председатель. – Он был назначен, когда вы были министром внутренних дел?
Хвостов. – Да, при мне, – по настоянию Распутина.
Председатель. – Почему вы знаете?
Хвостов. – Распутин сам говорил, что я молод, что царь хочет меня сделать председателем Совета Министров, но, что это не нужно, что нужно посадить надо мной «старшего…»
Председатель. – Как Штюрмер сошелся с Распутиным?
Хвостов. – Он раньше виделся с ним… А потом Манасевич-Мануйлов устроил свидание в квартире своей хорошей знакомой – Лерма, там они и видались… (Один из планов избавиться от Распутина был, когда он шел на свидание к ней.) Потом они видались на квартире гр. Борха… Это тоже темная личность…
Председатель. – К какому же кружку вы относите Манасевича–Мануйлова?
Хвостов. – Безусловно, к Распутинскому, а не Андроникова… Он может быть бывал у Андроникова, но он гораздо важнее в глазах Распутина, чем Андроникова… – Я могу рассказать подробности в отношении того вопроса, который вы мне предложили, – в отношении того, как Комиссаров взялся уничтожить Распутина, но потом торговался с Белецким (кто больше даст, кому выгоднее служить?). Тогда ему не поверили, что он обладает возможностью уничтожить Гришку. Чтобы доказать, – он отравил всех кошек на квартире Григория; значит, он мог бы и самого Распутина отравить… Это послужило ему доказательством перед Белецким, перед тем кружком… Когда Распутин вошел и увидел, что кошки все дохлые, он говорит: «Это князь Андроников перетравил кошек…» В результате Андроникова в Рязань выслали… Тут же, вместе, мешается трагизм государства в таких фактах!… Манасевич-Мануйлов больше влиял на Питирима. Манасевич-Мануйлов вел раньше иностранную агентуру и наблюдал за послами, при этом неизвестно, в чью пользу это наблюдение… Это в высшей степени опасный человек!… И этот Манасевич-Мануйлов сажает Штюрмера. Гришка говорит: «Хотя он старый, но ничего! – справится…» К Штюрмеру Распутин относился с презрением: – «Он, – говорит, – ничего: «хороший!…» – и через Манасевича-Мануйлова действовал на Штюрмера, как ему было угодно…
Соколов. – Почему Манасевич-Мануйлов пожелал посадить в председатели Совета Министров Штюрмера?
Хвостов. – Он его раньше знал в Ярославле. (Манасевич был агентом заграничным, у него чинов не хватало…) Он был в Ярославле начальником арестантских отделений при Штюрмере, и там они познакомились. При постройке был тюремный инспектор, который подробно рассказывал о постройках в Ярославле…
Председатель. – К какому времени это относится?
Хвостов. – Это было лет 20 тому назад… Штюрмер пришел с фирмой определенной и ясной… Мне хотелось, кроме фирмы, каких-нибудь доказательств принадлежности к немецкой партии или к иудейской… Прежде, говорят, он был вхож к немецкому послу: было ли это по консервативным убеждениям или так, – но, во всяком случае, фирма была самая печальная!… Сразу были выгнаны из Министерства Внутренних Дел разные экзекуторы, которые требовали отчета…[*] Одним словом, он свои счеты сводил с теми, кто ему мешал, когда он заведывал департаментом общих дел… Манасевич-Мануйлов стал своим человеком, и все стало через него делаться… Я слышал, будто один француз – Риве, который участвовал в разных делах с Манасевичем-Мануйловым, вместе с ним издал биографии русских государственных людей и что там были такие, за которые Штюрмер заплатил большие деньги, – чтобы книга эта не вышла в свет…
Председатель. – Что вы знаете относительно желания Распутина провести в Военное Министерство ген. Беляева?
Хвостов. – Я это знаю по «листкам…»
Председатель. – А эти листки документировали те разговоры, которые слышали ваши агенты у Распутина?
Хвостов. – Лично я ничего не слыхал, и с Распутиным о Беляеве ничего не говорил. Но эти листки говорили, что Распутин очень хвалит Беляева. Ругая Поливанова, он говорил: «Вот Беляев хороший министр был бы, – что там папашка смотрит!…» и т.д. Потом, будто, он рассказывал, что он ничего поделать не может с Поливановым: «Папашка не хочет его увольнять!… Александре я сказал, что бог желает, – а папашка уперся… Что же ты сделаешь!…»
Председатель. – Каким образом Беляев сошелся с Распутиным?
Хвостов. – Я это объяснял просто известным карьеризмом: Беляев был товарищем, а ему хотелось быть министром.
Председатель. – А вы не успели себе выяснить, какие силы стояли за спиной Белецкого?
Хвостов. – Я считал, что Белецкий просто желает сесть на мое место! Меня на эту мысль наводило то, что он не переезжал из своей квартиры и чего-то ждал: мне казалось, что он прямо хотел переехать на Фонтанку и что он это подчеркивает…
Председатель. – Вы не можете ли сказать, верно ли это?
Хвостов. – Мне противен стал Белецкий, потому что его хвалил Распутин, а тот, кого он проводил, мне делался неприятен…
Председатель. – Откуда у вас убеждение, что Распутин пользовался безграничным доверием как самого отрекшегося императора, так и императрицы, что они с ним совещались по самым важным государственным вопросам?
Хвостов. – Я вынес это впечатление, потому что, например, скажет Распутин «папашке» поехать в Думу, – и поедет!…
Председатель. – Так что назначения министров, по вашему мнению, всецело зависели от Распутина?
Хвостов. – Например, про Горемыкина он говорит: «Я скажу старика выгнать, потому что старик совсем не годный!…»
Председатель. – Какие еще имеются у вас примеры подобного влияния Распутина?
Хвостов. – Сейчас не помню… Если бы я тогда записал все!… Были выгнаны Самарин и Щербатов. Меня очень интересовало, кто ко мне премьером на шею сядет, и вот, например, такой факт. Одно время мне пришлось выехать в Москву, чтобы разгрузить узел. Мне хотелось, чтобы была произведена ревизия дорог. Я сделал доклад, что необходима сенаторская ревизия железных дорог и, по логике, я указал ген. Нейдгардта,[*] который делал сенаторскую ревизию. (Я его указал потому, что мне очень понравилось его ревизионное заключение, так как, мне казалось, действительно, мерзостью брать 100% при воссоздании флота…) Когда меня бывший император спрашивал: «Кого же вы думаете ревизующим сенатором сделать?» – я указал на Нейдгардта. Тогда мне страшно воспротивились – весь Совет Министров был против: «Как смеет министр внутренних дел касаться путей сообщения?! Хоть умри, а это не ваше дело!» Конечно, Горемыкин страшно противодействовал… И тут состоялось назначение Трепова…
Председатель. – Трепов был назначен через Распутина?
Хвостов. – Не знаю, через кого; но он был полной неожиданностью для всех. В это время Трепова подзудили: он поехал в Ставку, и, как серьезный человек, сказал, что он не допустит этой ревизии, что он только что назначен: дайте ему осмотреться! – потому что ему оскорбительно, что он, будучи только что назначен, сразу подпадает под ревизию… (На этой почве у нас сразу же на рога!) Он привез из Ставки бумажку, что ревизия отменяется. Мое положение получилось странное: я выхлопотал эту ревизию, Нейдгардту сказал, тот передал… Началась междуведомственная история!… На императора это страшно подействовало, и ему неловко стало, что я попросил, он согласился, а затем – отменил. Тогда он посоветовался с Григорием, как рассказывал сам Григорий: «Со мной, – говорит, – папашка советовался: как быть? – он обидел «внутреннего», но и «железного» не хочет обидеть… Но я ему сказал: ты их позови, поставь рядом, да не приказывай, а скажи: – «будьте вы в мире, – что вам ссориться – будьте по-божьи!…» Когда я этот рассказ получил, я посмеялся… Через несколько дней я еду с очередным докладом (обыкновенно доклады были в 5 час., тут, почему-то в 11 час.). Доклад был очень краткий. Меня просят подождать в приемной. Минут через 10 является Трепов. Нас зовут вместе в кабинет, и тут происходит буквальное повторение того, над чем я, за три дня перед тем, смеялся! Вошел император, обратился к нам и говорит: «Господа, я вам не приказываю, а вас прошу убедительно, – для пользы России, – этого не делать, этих контров: я ошибся, поторопился…» После этих двух фактов, могло ли быть у меня сомнение в том, что там гипнотическое влияние?!.
Председатель. – На чем основано ваше утверждение относительно того, что Распутин собирал и распускал Государственную Думу. Так по «листкам» выходило?
Хвостов. – Кажется, Комиссаров передавал, что Распутин говорил: «Вот я сижу и думаю: собирать или нет Думу?» Вот, раз такие вещи попадаются в «листках», и раз он меня поставил на очную ставку с Треповым, – почему он не мог собирать и распускать Думу?
Председатель. – Распутин знал военные и государственные тайны и рассказывал о них?
Хвостов. – Я думаю, что, попадая в психологический момент, он передавал направо и налево… А что он не был сознательным шпионом, меня убеждает то, что он тогда бы молчал: только бессознательный шпион может рассказывать извозчику, половому, какому-нибудь купцу, женщине, музыканту из Вилла-Родэ!… Значит, это не был сознательный шпион, потому что иначе он бы хранил это и говорил только тому, кому об этом ведать надлежит…
Председатель. – А из чего вы заключаете, что назначение Беляева было желанием Александры Федоровны?
Хвостов. – Ее желанием было то, о чем постоянно нашептывали… Распутин говорил, что она – «старалась, что она и так, и этак, а папашка не хочет…» Я уверен, что это была прямо гипнотическая штука! Но как Беляев подошел к нему? – Я не знаю. Я хотел даже выяснить, но это было в высшей степени трудно… Беляев заведывал контр-разведкой. Когда я говорил Комиссарову, нельзя ли через агентов выяснить, почему Беляев близок к Распутину, то мне сказали: «Там контр-разведка: мы провалимся с попыткой установить самостоятельное, непосредственное наблюдение… Там контр-разведка, – они наших прогонят, потому что они имеют право: они строже, чем агенты департамента полиции…» (Агенты департамента полиции должны немедленно уступить контр-разведке, которая строже, в смысле наблюдения, всякой другой разведки…)
Председатель. – Вам известно, что Беляев, еще до назначения его министром, проник к бывшей императрице Александре Федоровне и бывал у нее в интимной обстановке?
Хвостов. – Мне говорили, что бывал.
Председатель. – Через кого вам известно?
Хвостов. – Я не помню, через кого… Это было так давно… А потом, уже после того, как я ушел в отставку, мне передавали, что он бывал, потому что заведывал военнопленными… Было это или нет – я не берусь судить. Но что он заведывал военнопленными, – это факт. Александра Федоровна постоянно поручала через разные сферы узнать о каком-нибудь Фиттингофе или других пленных, чтобы им облегчили положение, разрешили носить оружие и т.д. Беляев, на этой почве, получал необходимые указания. А потом, лично я должен засвидетельствовать, что, когда обо мне повели агентуру и стали за мной следить по пятам (меня не обманешь! – я вижу, как эти агенты шныряют около меня, ходят, кружат: лица определенные…) – тогда я посмеялся в департаменте кому-то из бывших служащих (кажется Климовичу)… Жена моя говорит ему: «Как вам не стыдно, все-таки? Что же вы наблюдаете за моим мужем?» Или я ему сказал: «Что же вы наблюдаете за мной: что я? – пойду бомбы делать?… Только что был я министром внутренних дел и мне шагу не дают пройти!» – Климович сейчас же позвонил в охранное отделение (я раньше показал, что кто-то из департамента полиции, – забыл кто; но, сейчас, я вспомнил кто: это был Климович…). Он спросил у ген. Глобачева: «Что – Алексей под наблюдением?…» – Он говорит: «Нет». – Климович говорит мне: «Помилуйте, какие пустяки! Вот я сейчас спрашивал Глобачева: он утверждает, что, безусловно, – нет!» – А он, как директор департамента полиции, был обязан сказать правду, а во всяком случае, директор департамента полиции должен был знать, нахожусь ли я под наблюдением или нет… Но он утверждал, что нет, и привел доказательство, что Штюрмер знает, что Климович мною назначен и что, очевидно, если бы он захотел установить наблюдение в Царском, то поручить это лицу, мною назначенному, – все-таки было опасно, хотя бы у него и никакой связи со мною не было; и, что если даже я и нахожусь под наблюдением, то, очевидно, – под наблюдением контр-разведки… А потом мне надоели, настолько за мной наблюдали! В связи с убийством Распутина меня чуть не арестовали… Я говорил Гучкову на Кавказе: «До чего мне надоели агенты: ходят по пятам!» – Даже дети мои, наблюдая из окна, смеялись, видя, как сыщики застегивали мне фартук, когда я садился в экипаж (у меня была лошадь), а потом за мной ехали…
Председатель. – Вы знаете что-нибудь о салоне баронессы Розен?
Хвостов. – Относительно этого салона у меня было большое подозрение… Я до него добирался, но в пять месяцев ни до чего не добрался… Если бы я у власти находился не пять месяцев, а больше, я бы добрался… До меня доходили слухи, что там бывают типы разнообразного характера, что она страшно широко живет (вечные оргии, пьянство) и вместе с тем, нет у нее никаких средств к существованию… Туда приезжали великие князья, различные близкие великим князьям люди, разные дамы, которые с ними вращались, там скапливался самый странный элемент… Меня удивило, что там же очутился Ржевский. – Представьте себе: обедает там Добровольский, великий князь Борис Владимирович, их дамы, а завтракает – Ржевский!…
Председатель. – А какое отношение, по вашим сведениям, министр юстиции имел к этому салону?
Хвостов. – По моим сведениям, он имел близкое отношение: по моим сведениям, он там часто бывал. Меня поразило потом, что Беляев там часто бывал. Когда я ему говорил: «Что же вы у баронессы Розен бываете?» – он мне отвечал: «Там очень интересно – многое можно узнать от великих князей…» Я думаю: если многое можно было узнать от великих князей, – это многое могли узнать какие-нибудь немецкие господа, которые туда попадали!… В особенности меня поразило, что там Ржевский бывал. Меня удивляло, что такая изящная, элегантная женщина могла иметь дело с такой, с моей точки зрения, рванью, как Ржевский!… Все это мне казалось чрезвычайно подозрительным. (Говорили потом, что там есть какой-то инженер, который дает деньги… Но этого инженера никто не видал…) Тут были и артисты и корреспонденты самого обычного свойства, тут же – фешенебельные куртизанки… Меня еще поразила такая вещь: у княгини Долгорукой, о которой я говорил, была дочь – испанского или португальского происхождения: эта дочь вышла замуж (нашла дурака – князя Оболенского, которого из церкви выгнали вон), и, под фирмой Оболенской, поехала делать свои дела… В России, если она Бель-Гвазини,[*] к ней подозрительно относятся; ну, а княгиня Оболенская всюду вхожа!… Говорят, что и баронесса Розен хотела также стать княгиней Оболенской… Не знаю, стали или нет,[*] не знаю даже, почему ей нужно было титул получить…
Председатель. – Будьте добры назвать нам несколько лиц из тех, кто вам листки писал. У вас нет копий?
Хвостов. – Какие-нибудь кусочки завалящие, может быть, и найдутся… Хотя, едва ли! – Так меня перетряхнули с обыском.
Председатель. – Вряд ли вы у себя их держали… Может быть, у ваших друзей сохранились?
Хвостов. – У меня захватили все досье – целые тетрадки. Отчего эти тетрадки были у меня? – Я их имел для доклада, когда я ожидал, что после письма, мною написанного, я буду принят бывшим государем: я хотел эти листки отобрать и дать ему…
Председатель. – Вы это письмо нам доставите?
Хвостов. – Если оно цело.
Председатель. – А фотографию доставите?
Хвостов. – Если эта фотография цела, потому что при обыске все рвали…
Председатель. – Расскажите теперь несколько подробнее о «листках».
Хвостов. – Листки эти были психологически подобраны: я хотел императору показать все те листки, где его звали «папашкой…» Они у меня были не все вместе, но систематизация этих листков нужна была для того, чтобы вручить бывшему государю. Я на словах ему все сказал; но эти листки были систематизированы…
Председатель. – Раз у вас фотография письма сохранилась, может быть сохранились и копии этих листков?
Хвостов. – У меня не сохранилось ничего, – только письмо: это единственный документ, который сфотографирован.
Председатель. – Фотографии листков у вас нет, но может быть копии есть?
Хвостов. – Копий тоже нет.
Председатель. – Вы обещаете справиться?
Хвостов. – У меня было в двух экземплярах; но все это было вместе, там же: все это было уничтожено…
Председатель. – В двух экземплярах? Не затем же, чтобы их вместе держать?
Хвостов. – Ведь это было недели две или полторы до обыска: они все были приготовлены, чтобы получить недостающие и систематизировать…
Председатель. – Вы постараетесь их доставить?
Хвостов. – Я постараюсь…
Председатель. – Может быть вы назовете нескольких из тех лиц, которые явились авторами этих листков?
Хвостов. – Я думаю, что лучше всего вам об этом Комиссаров расскажет.
Председатель. – Комиссаров ведь вам не составлял эти листки?
Хвостов. – Он не составлял; он мне рассказывал…
Председатель. – Комиссаров вам сведения доставлял, а кто автор этих листков?
Хвостов. – Я не могу никого из них назвать: не потому, что я не хотел бы назвать, а потому что они были взяты из агентуры…
Председатель. – Вы из какой среды их брали? Из агентов охранного отделения или из какой-нибудь другой среды?
Хвостов. – Мне доставляли всякие листки… А сами-то они ведь, – с подложными паспортами…
Председатель. – Каким путем вы пришли к этим людям: кто вам их дал? – Ведь до того, как вы сделались министром внутренних дел, едва ли вы с ними видались?
Хвостов. – Мне дал их Комиссаров; но, таким образом, от Комиссарова же были и другие лица, которые мне доставляли сведения… Потом, я говорю о «листках»: а ведь это просто записочки…
Председатель. – Это так называемый «журнал агентов»?
