Боря решительно поднялся с места. Я в полной растерянности последовала за ним.

Здравый смысл, еще не окончательно заглушенный шампанским, говорил мне, что неразумно ехать черт знает куда с этим сомнительным человеком. "Может быть, вы боитесь?" – насмешливо спросил Боря. "Ничуть, – с достоинством ответила я, – просто я еще не обменяла фишки на деньги". Пока кассир рассчитывался со мной, Боря томился от скуки. Ему не терпелось рвануть с места, как гончей, почуявшей запах охоты.

Уже в такси я поинтересовалась, куда мы едем. "К гостинице "Москва". Там в эту пору можно достать девочку", – сказал Борис. У гостиницы в ряд стояли, такси.

Борю встретили как старого знакомого. Мужчина лет тридцати в кожаной куртке поздоровался с ним за руку, оценивающе посмотрел на меня и спросил, по какому делу мы приехали. "Девочку нам надо", – ответил Боря. "Зачем? – искренне удивилась кожаная куртка, бросив на меня выразительный взгляд. – Впрочем, не мое это дело. Хочу тебя огорчить – товар остался никудышный, – наш собеседник пренебрежительно махнул рукой в сторону машин, в которых сидели женщины. – Могу отвезти в другое место", – предложил он.

Проплутав минут десять в лабиринте маленьких улочек, наше такси затормозило в узком темном проезде около единственной машины. Нас встретил энергичный молодой нахал, который со словами: "Последняя осталась" вытащил из убежища машины жалкое существо женского пола. Существо назвалось Люсей и преданно посмотрело мне в глаза. "Ну как, подходит?" – спросил Боря. "Она какая-то недокормленная. И вообще, подсовывают нам третий сорт", – возмущенно сказала я. Нахал приложил руку к сердцу и задушевным голосом произнес: "Зато добрая какая – я тебе сказать не могу". Кожаная куртка извинилась перед Борей за промашечку и посоветовала толкнуться на Уголок за Большим театром.

Уголок оказался очень оживленным местом. Здесь бойко Шла торговля женским телом.

К Боре с приветственным клекотом кинулась фантастических размеров женщина. Они облобызали друг друга. "Давно ты у нас не был", – с теплотой в голосе сказала толстуха и погладила Борю по щеке. "Все дела, Маша, ты же знаешь", – отмахнулся тот. Сутенерша Маша внешне походила на добрую бабушку, пекущую пирожки внучатам. Разочаровывал только ее цепкий волчий взгляд. Она принадлежала к породе отвратительных ночных животных, которые выползают на улицы города вместе с темнотой. "Тебе девочку?" – заботливо осведомилась сутенерша у Бори. "Не мне, а ей", – ткнул пальцем в мою сторону. Не выразив ни малейшего удивления, Маша обратилась ко мне: "Пойдем, красотка. Я тебе покажу товар – пальчики оближешь".

Меня подвели к двум машинам, в которых сидели девицы. Одна из них крикнула:

"Мадемуазель, угостите сигареткой!" – "Почему бы и нет", – ответила я и протянула ей пачку "Ротманса". "И мне, и мне", – закричали остальные, и моя пачка наполовину опустела. "Ну, какую берешь?" – спросила Маша. "Я их не вижу.

Пусть они выйдут из машины", – сказала я.

Передо мной построили семь девиц, и минуты две мы рассматривали друг друга как противники на дуэли, испытывая острую взаимную неприязнь, смешанную с любопытством. Я выбрала крашеную блондинку в черном бархатном платье, которая отличалась от своих более потрепанных товарок некоторой свежестью. Блондинку звали Женей, и стоила она семьсот рублей.

Я нашла Борю в компании крепких молодых мужиков и отозвала его на минутку в сторону.

– Я уже нашла девушку, – сказала я ему.

– А-а, сейчас заплачу, – рассеянно отозвался Боря, занятый мыслями о прерванном разговоре.

– А что мы с ней будем делать?

– Что делать? – удивленно переспросил он. – Понятия не имею. Ты же ее выбирала, ты и придумай что-нибудь. Можно поехать на квартиру к моему другу.

– Нет-нет, – поспешно сказала я. "Квартира друга" ассоциировалась у меня с тяжкой пьянкой и грубыми приставаниями мужиков в сигаретном дыму.

– Можно тогда взять вина и поехать на природу в лес.

– Ну зачем же в лес? Это долго и далеко. Поехали лучше на Ленинские горы, на место встречи Герцена и Огарева. Там красиво и тихо.

Боря с минуту ошалело рассматривал меня, как некое неизвестное ему животное, правила поведения которого необходимо понять, чтобы знать, как с ним обращаться.

"Ну ладно, – задумчиво протянул Боря, – сейчас возьму шампанского и поедем".

Рассвет мы встретили на Ленинских горах, сидя на зеленой травке и попивая из бутылки шампанское. Ночь стерла краски с наших лиц и превратила нас в призраков. "Какая странная компания, – подумала я, – проститутка, журналистка и спекулянт". Мнимое очарование продажных женщин рассеялось – Женя оказалась на редкость скучной особой. Ее маленькие голубые глазки не видели дальше возможной работы за рубежом, в публичном доме. Она была из тех, кто готов своим гибким телом заткнуть фонтан мужского вожделения. "У тебя прелестное платьице", – сказала я, чтобы поддержать разговор. "Это мне мама сшила", – оживилась Женя. Я удержала готовый сорваться с языка вопрос: "А мама знает, чем ты занимаешься?" Она сидела передо мной, нежный плод материнских забот, и на ее гладком лице отражалось недоумение – зачем эти странные люди заплатили за нее деньги? В какой-то момент я ей позавидовала – ее не мучили сомнения.

Мы с Борей пошли прогуляться по аллее, оставив Женю на травке икать от шампанского.

– Зачем ты все это затеял? – спросила я. – Тебе от этого никакой выгоды – две женщины, и ни с одной нельзя переспать.

– Зато я впервые за несколько лет встретил рассвет на улице, в парке, а не в кабацкой обстановке, среди осатаневших от водки людей. И я почти не пьян – разве что от воздуха. Скука – мой постоянный ночной спутник, но сегодня у нас сложилась свежая ситуация.

– Тебе, наверное, хотелось произвести на меня впечатление – показать хорошенькой девочке запретный мир и свое не последнее место в нем, так?

– Зачем мне производить на тебя впечатление? Мы вряд ли с тобой еще увидимся.

Просто мы посмотрели вместе странный сон, и уже сейчас он кажется неправдой.

Боря посмотрел на часы: "Полшестого утра. Куда тебя отвезти?" "В такое место, где еще не спят, на Ленинский проспект", – ответила я.

Катя открыла мне дверь, нисколько не удивившись. "Ты как раз вовремя, – весело сказала она. – Мы коньяк пьем". У нее был бодрый вид, как будто она всю ночь провела в постели. За рюмкой мы встретили еще одно утро сверкающего лета.

Был август, та шальная пора, когда хочется нагуляться вволю в предчувствии отрезвляющего холода зимы. Праздник, казалось, будет длиться вечно, но в наши легкомысленные планы вторглась политика. 19 августа я проснулась в восемь часов утра и включила телевизор, чтобы делать зарядку. Но моей любимой программы не было, на экране пианист наигрывал что-то трагическое. Я стала тормошить своего друга Андрея, с которым жила уже три месяца. "Вставай, милый, в стране кто-то помер". – "Отстань", – сказал он и повернулся на другой бок, но после сообщения диктора о новом составе правительства и мнимой болезни Горбачева он подскочил и потянулся за сигаретой.

"Вот суки, мою гимнастику отменили", – гневно сказала я, как будто это обстоятельство являлось самой серьезной проблемой сегодняшнего дня. "Что делать будем?" – спросила я Андрея. "Умные люди должны собирать вещи и тикать за границу", – мрачно ответил он. "Может, все еще обойдется", – умоляюще сказала я. Андрей знал эту мою ребячливую манеру в трудных ситуациях заглядывать в глаза и просить слов утешения, зная при этом, что грош им цена.

Он погладил меня по голове и сказал то, что я так хотела услышать:

"Конечно, обойдется, все будет хорошо".

Такое потрясающее событие требовало бурной деятельности. Чтобы найти выход своей энергии, я первым делом разбудила телефонными звонками всех своих подруг, крича в трубку: "Вы тут спите, а в стране переворот". Сначала меня посылали к черту и бросали трубку, потом сами перезванивали в истерике.

Позвонила плачущая Катя: "Дашенька, приезжай, пожалуйста. У меня прямо под окном идут танки". Я взяла такси и отправилась на Ленинский проспект.

В доме у Катюши гремела чудная радостная музыка. "Что это?" – удивленно спросила я. "Танки", – ответила Катя. "Да я не про это. Что за музыка?" – "Ты разве не узнаешь? – удивилась Катя. – Моцарт. "Волшебная флейта". Под прозрачные переливы сказочных аккордов мы наблюдали через окно, как танки месят асфальт Ленинского проспекта. Когда пепельница заполнилась окурками, Катя предложила обмыть страшное событие. По ее мнению, это был вполне подходящий повод.

Мы вышли из дома и взяли такси, чтобы добраться до своего любимого бара. Но наше такси не могло соперничать с танками. Бедные милиционеры, обливаясь потом и срывая глотки, пытались контролировать затор. Я медленно накалялась ненавистью и, потеряв запас приличных слов, громко материлась. "Ну и денек сегодня, – сказал водитель. – Попробуйте лучше, девчонки, на метро добраться".

Мы вышли из машины. "Ты знаешь, Катя, я не пойду в бар. " Сказала я Я поеду в редакцию". Мы расстались на три долгих дня путча.

Улица Правды, где находятся редакции крупнейших газет, была запружена бронетранспортерами. В редакции "Комсомольской правды" народ развлекался тем, что подсчитывал, глядя в окна, единицы боевой техники. Самые упрямые пытались готовить номер газеты, хотя всем было ясно, что его не позволят выпустить. В пять часов вечера состоялось печальное собрание, на котором было объявлено о запрещении выхода "Комсомольской правды". Такое событие требовало водки, и я поехала в контору к своему "покерному" другу Гоше.

В одиннадцать часов вечера я напилась до такого состояния, когда в полную силу проявляется мой дар убеждения. Заливаясь слезами, я держала пылкую речь, как будто стояла на трибуне: "Гоша, кто, если не мы?! Сегодня закрыли мою газету, завтра у тебя отберут твои деньги. Мы должны сражаться за наши кровные интересы.

Вдруг сегодня возьмут штурмом Белый дом? А мы здесь будем сидеть как суслики, так?" Гоша вяло отбивался: "У меня ребенок, я не могу рисковать собой". – "А что ты скажешь своему ребенку, когда он вырастет в стране, в которой власть будет в руках ублюдков?" – парировала я. Гоша, затуманенный алкоголем, перестал сопротивляться: "Ладно, твоя взяла. Поехали". Мы захватили с собой еще одного нашего молчаливого собутыльника и несколько блоков сигарет "Ява" в подарок солдатам, стоящим у Белого дома.

Таксисты в эту ночь брали вдвое против обычной цены. Нас высадили на Краснопресненской набережной, забаррикадированной строительными блоками, металлическими прутьями и сетками. Со всех сторон к этой сюрреалистической композиции двигались люди, в ярком свете фонарей все это походило на народное гуляние. Прыгая, как кузнечики, по бревнам и решеткам, мы перебрались через баррикаду и тут поняли, откуда идет грозный ровный гул. Это двигалась боевая техника Рязанского полка, перешедшего на сторону Ельцина.

Гоша, мой славный, ленивый, обрюзгший Гоша, который пальцем не шевельнет ради ближнего, полез на бронетранспортер, вручил солдатам сигареты и завел душеспасительную беседу на тему "Народ и армия едины". "Ребята, – говорил он вдохновенно, – вы не можете стрелять в народ. Вы Ведь наши, вы за Ельцина, правда?" Глядя в простодушные умные лица солдат, можно было с уверенностью сказать одно: они не понимают причины окружающего их народного ликования. Их разбудили утром по тревоге и отправили в путь на Москву. "Да вы поймите, мы просто приказ выполняем, – объясняли они. – Нам велели приехать к Белому дому, вот мы и здесь.

А кто против кого и что здесь вообще происходит, мы понятия не имеем". Народ, воспользовавшись близостью армии, в доступных выражениях объяснял суть положения.! Это было всеобщее братание. "Ребята, как вас кормят? -кричал Гоша.

– Может быть, вам принести чего-нибудь?" "Нет, спасибо, – отвечали ему. – Нам столько продуктов уже принесли, что и за месяц не съесть".

Перед Белым домом шел митинг, принявший затяжной характер. Люди приходили и уходили, менялись ораторы, речи сыпались через микрофон с упорством дождя, моросившего в дни путча. Из толпы выделились лидеры, которые занялись организацией добровольных отрядов для защиты здания российского парламента.

Ветер разносил листовгаИ Страшные события сбили людей в плотный ком, как магнит! собирает металлические опилки. Последнее видение той фантастической ночи – это тихо выходящая из древних стен Кремля колонна танков, которую мы увидели из окна такси Азарт революционных событий способен захватить даже самых спокойных и эгоистичных людей. Нервная горячка перемен будоражит как хорошее вино. Я удивилась, когда на следующий день мои друзья-бизнесмены энергично занялись* отправкой в другие города по биржевым каналам указа Ельцина и краткого информационного выпуска "Комсомольской правды", который я им принесла в контору. Гера при этом мстительно приговаривал: "Это вам не начало перестройки, когда мы листовки печатали на дрянной машинке. Теперь у нас есть факсы, телексы, компьютеры". Правда, коммерческая жилка Геры и тут его не подвела, на указах Ельцина он беззастенчиво поместил рекламу своей фирмы.

Москва полнилась слухами. Говорили, что к столице движутся колонны танков, что ночью предполагается штурм Белого дома, что в больнице Склифосовского приготовлены места для возможных жертв. Мой друг Андрей, человек очень осторожный, зная мою горячность, купил на вечер билеты в •! Харьков, чтобы увезти меня к своим родственникам.

Когда я ворвалась домой в половине восьмого вечера, все переполненная новостями, он жарил на кухне мясо и велел мне поторопиться, чтобы не опоздать на поезд. Я рассеянно скидывала вещи в сумку, рассчитывая протянуть время. Потом подошла к Андрею, поласкалась, как кошечка, и умоляющим голосом сказала: "Милый, поезжай один. Я остаюсь. Извини за патетику, но революция бывает не каждый день, я должна все видеть своими глазами". Андрей тяжело вздохнул и сказал: "Ладно, остаемся вместе, только нужно сдать билеты на поезд до девяти часов вечера – вернуть хотя бы часть денег".

После ужина, когда мы торопливо одевались, чтобы успеть на вокзал, я вдруг испуганно сказала: "Андрей, а если нас сегодня убьют? Мы ведь даже не позанимались любовью напоследок". – "Но мы не успеем тогда сдать билеты", – возразил практичный Андрей. "А вдруг успеем", – просительно сказала я, увлекая его к постели. И двадцать минут чудесного экстаза были украдены у времени.

Мы приехали на вокзал в пять минут десятого, когда наши билеты уже превратились в ничего не стоящие клочки бумаги. "Ну вот, теперь мы без денег", – грустно заметил Андрей.

В десять часов вечера мы подошли к баррикадам на Краснопресненской набережной, куда с торопливостью муравьев стекались тысячи людей. Энергичные молодые люди преградили нам путь: "Женщин, решено не пускать". – "Как это не пускать? – возмутилась я. – В данный момент я не женщина, я журналистка". Они заулыбались:

"Удостоверение есть?" – "Разумеется". Пробираясь к Белому дому сквозь возбужденную наэлектризованную толпу, нам пришлось еще несколько раз предъявить мое удостоверение. Мы реально увидели ту работу, которую за одни сутки провели защитники российского правительства. Были сформированы добровольные отряды, чувствовалось подобие воинской дисциплины. Добровольцев вооружили металлическими палками и снабдили респираторами и марлевыми повязками на случай газовой атаки.

К Белому дому доставили продукты.

В одиннадцать часов вечера вступил в действие комендантский час. Моросил мелкий противный дождь, и люди грелись у костров. Мы вымокли до нитки и замерзли так, что 3Уб на зуб не попадал. "Надо было водки взять", – сказала я, стуча зубами, Андрею. Мы пристроились в нишу, укрывающую от ветра, к костру, у которого грелся один отряд. "Даша, и ты здесь?" – услышала я радостный возглас. Я рассмотрела в свете костра знакомые лица – студенты из ДАСа. Имена Этих людей я запамятовала, но определенно встречалась с ними в коридорах общежития и часто болтала. Я скрыла эту неловкость самой сердечной улыбкой. Дождь смыл с моего лица косметику, и я выглядела жалким взъерошенным воробышком. Мне одолжили куртку, красную вязаную шапочку и кусок полотенца, который надо было смочить водой и закрыть нос и рот на случай газовой атаки.

Началось долгое томительное ожидание, когда чувствуешь себя таким опустошенным.

Ничего уже нельзя сделать или изменить, все готово и отрегулировано – остается только ждать. Мы вздрагивали от каждого приказа, разносившегося через микрофоны.

Особую тоску наводил священник, пришедший помолиться за защитников. Он спрятал в нише от дождя свечи и громко пел молитвы в сопровождении маленького хора.

"Господи, лучше бы он замолчал, – думала я в раздражении, – кажется, будто тебя хоронят и дождь покрывает всех, как саван". От холода я так тянула ноги к огню, что вскоре в воздухе появился аппетитный запах паленых кроссовок. Из состояния странного оцепенения меня вывел очередной приказ всем отойти от стен. Вооруженные охранники, за севшие в самом Белом доме, опасались, что во время предполагаемого штурма заденут мирных и практически безоружных добровольцев.

После полуночи вдалеке послышались выстрелы. Холодные пауки страха поползли по моей спине. Ко мне подошла решительного вида женщина и спросила, умею ли я перевязывать раненых. Она смотрела на меня с плохо скрываемым презрением, как на существо, из которого нельзя извлечь ни какой выгоды. (И правда, толку от меня в этой ситуации было мало.) Я храбро кивнула ей в ответ, получила два бинта и последующие полчаса приставала к Андрею с просьбой объяснить мне технику перевязки.

От долгого ожидания и страха я безумно захотела в туалет. Но как осуществить это естественное дело в присутствии тысячи мужчин? Единственный выход – укрыться в нише здания и справить там малую нужду. К моему облегчению, по сигналу тревоги добровольцев построили в длинную шеренгу спиной к Белому дому. Я и Андрей тихонько крались к нише за спинами защитников, но, на беду, я споткнулась в темноте о пустую бутылку. Услышав звон разбитого стекла, развернулся весь строй, гремя металлическими палками. "Что вы там делаете? – заорали нам в мегафон. – Был же приказ всем отойти от стен". Мы со смиренным видом сменили направление, но, улучив момент, быстренько добежали до ниши и там, хихикая, с великим облегчением помочились. "Теперь нам не придется писать на стенах Белого дома свои имена, – сказала я Андрею. – Мы, как кошки, пометили место своего пребывания".

Это маленькое происшествие ослабило наше напряжение. "Мне осточертели эти постоянные построения добровольцев, эти приказы, которые только сеют панику, эти люди, которые разгуливают с видом героев и постоянно говорят мне, что женщине здесь не место, – заявила я моему другу. – Где-то неподалеку слышны выстрелы, там происходит что-то важное, а мы сидим здесь, запертые в ловушке, и ждем неизвестно чего. Лучше пойти в город".

Снова пройдя все кордоны, охраняющие подступы к Белому дому, мы наконец выбрались на пустынные, залитые светом улицы города. Приближаясь к Калининскому проспекту, мы услышали все нарастающий гул. Тоннель на перекрестке проспекта и Садового кольца был окружен тысячами возбужденных людей, чьи голоса, вибрирующие от эмоций, походили на жужжание огромного потревоженного улья. Когда мы спустились в тоннель, нам стала понятна причина общей взвинченности. Толпа людей, как море, вышедшее из берегов, затопила выход из тоннеля, не пуская три бронетранспортера. Один из БТРов сумел вырваться и ушел, смяв троллейбус в качестве баррикады.

На асфальте были видны кровавые лужи и жуткие желтоватые кашицы. "Господи, что это?!" – спросила я у рядом стоящего мужчины. "Человеческие мозги, – сказал он голосом, близким к истерике. – Задавили троих ребят". Чья-то заботливая рука оградила деревянными дощечками эти страшные следы и поставила маленькие горящие свечи.

На лицах присутствующих здесь журналистов с видеокамерами и фотоаппаратами читалась тайная жажда сенсации. Меня поразило счастливое выражение лица какого-то американца – казалось, он испытывал удовольствие зрителя, сидящего в первом ряду кинотеатра. Пред ним развертывалась великолепная драма. В каком-то странном опьянении он случайно ступил в лужу крови, его вежливо попросили отойти.

Я немного стыдилась своего журналистского инстинкта, который затмевал ощущение трагедии и интересовался только фактами. Но выяснить ситуацию оказалось нелегко.

Шок мешал очевидцам трезво оценить происшедшее и ясно изложить последовательность событий. Из бессвязных рассказов сложилась общая картина: толпа образовала затор, не давая БТРам двигаться. На одну из боевых машин набросили брезент, закрыв ей смотровое окно. Тяжелая машина завертелась На месте, давя людей. Обезумевший от страшного зрелища народ бросал в БТРы бутылки с горючей смесью. Точное количество погибших никто не мог назвать, но говорили, что не больше пяти человек.

Мы побежали искать телефонный автомат, но в будкам были оборваны трубки.

Пробежав несколько кварталов, мы наконец нашли исправный автомат и позвонили в ночную службу редакции "Комсомольской правды". Я не могла привести в порядок свои мысли и говорила короткими бессвязными предложениями: "Танки в тоннеле… Мозги на асфальт те… По меньшей мере три трупа…" Мой редактор Дима' Муратов, стараясь извлечь какой-то смысл из моего бреда, стал задавать вопросы: "Даша, может быть, это не танки, a БТРы?" – "Боже мой, откуда я могу знать? Ведь я занимаюсь светской хроникой", – занервничала я. (В тот момент я Действительно имела смутное представление о боевых машинах.! "Выясни, что это за вид техники и куда отвезли трупы", – дал указания Дима.

Когда мы вернулись в тоннель, массовая истерика достигла своего девятого вала. Люди потеряли контроль над своими эмоциями и готовы были совершить непоправимое. Они рвались к БТРам с кровожадным намерением совершить расправу над танкистами. Но нашлись люди, обладающие здравым смыслом и выдержкой.

Они взяли под свою защиту танкистов и не дали совершиться еще одному бессмысленному убийству. Эти отважные ребята казались островками спокойствия в безумном людском море.

Я передала по телефону более рассудительный рассказ о событиях, и мы снова отправились к Белому дому. Там все было мирно, народ потихоньку разбредался, и все казались праздными гуляками. На крышах троллейбусов, служивших баррикадами, сидели веселые компании и пели под гитару: "Рок-н-рол мертв, а я еще нет".

Установилась странная, почти карнавальная атмосфера предчувствия победы.

Неистовая мистическая ночь заканчивалась, все демоны вернулись обратно в ад, пожрав три молодые жизни.

Тихим ясным утром мы шли по центру города пешком, так как не было ни одной машины. Вдруг мы увидели мчащийся на всех парах одинокий БТР. Казалось, он опоздал к началу событий и теперь спешит посмотреть, чем кончилось дело. Нас позабавила эта сценка, и мы пожалели о том, что нельзя использовать БТР в качестве такси.

После путча нас утомило затянувшееся народное ликование. Хронические митинги, быстро состряпанные песни в честь победы, массовое появление героев, раздачи удостоверений "Защитник Белого дома" – во всем этом было что-то натужное и фальшивое. Политика всегда казалась мне чем-то ненатуральным и безвкусным, как продукты из концентратов. Нам захотелось уехать туда, где не существует условностей общества. Я слыхала об одном прелестном диком местечке на берегу Черного моря, напрочь лишенном правил. Указания о его нахождении, которые мне дали мои друзья, были предельно просты: "В двух часах езды от Геленджика есть деревушка (название я скрою по просьбе моих приятелей). Там идите к морю, поворачивайте в сторону Грузии и топайте до тех пор, пока не наткнетесь на водопад".

Маленький фырчащий автомобиль поздним вечером высадил меня и Андрея в глухой деревушке. У моря кончились всякие признаки света, и мы оказались в кромешной темноте. Горный обрыв тянулся вдоль слишком узкого берега, и суматошные фосфоресцирующие волны легко подкрадывались к нашим ногам. Мне нравится любоваться морем при свете дня, но в темноте оно меня пугает, как все неизвестное, я воспринимаю его как врага, а не отдаюсь ему как любовница.

Трудно себе представить более негостеприимный берег, чем тот, на котором мы оказались. Он представлял собой скопище громадных острых камней, и путь по ним в темноте становился непредсказуемым и опасным. Пройдя несколько шагов, я тут же упала, ободрала кожу на ногах и расцарапала руки. В дальнейшем на трудных участках я предпочитала становиться на четвереньки и двигаться вперед как животное, ведомое инстинктом. Южные ночи ранней осенью становятся холодными, и только день возвращает напоминание о лете. К несчастью, перед отъездом я заболела ангиной, у меня горело горло и текло из носа. Я стала хныкать и жаловаться Андрею, но на этот раз роль беспомощной слабости не удалась. Он шел вперед, молодой и сильный, не оборачиваясь и игнорируя все мои причитания.

Темнота давила на нас, и мы потеряли всякое представление о времени. Мне стало тепло от усердия, я истратила все силы в этом изнурительном походе. Наконец я упала на камни, раскинула руки и сказала, что буду ночевать под открытым небом.

Андрей пустил в ход все способы убеждения – от поцелуев до уговоров: "Дашенька, ты не можешь спать на холоде, не съев чего-нибудь горячего. У тебя еще не прошла ангина. Ну, будь благоразумной, вставай". Я понимала, что он прав, но использовала эти блаженные минуты отдыха, чтобы полюбоваться роскошным звездным шатром равнодушной вечности. Ночь всегда пробуждает у меня религиозные чувства, в страхе мне почудилось, что бог снова начал свою старую игру, и я единственная женщина на земле, а мой Андрей – единственный живой мужчина. В панике я подскочила, полная решимости найти людей в темноте.

Самый трудный участок дороги оказался в том месте, где обрывалась узкая полоска берега, и путнику необходимо! было обогнуть утес, спускавшийся прямо в море. Карабкался по склизким коварным камням, мы услышали тоненькое мелодичное пение воды. Откуда-то сверху спускался родник.

Стараясь сохранить равновесие, мы вцепились в скалу и одновременно припали к обжигающе холодному, таинственному эликсиру жизни. Забыв о своем больном горле, я самозабвенно пила этот ледяной сок земли, на себе испытав могущество родниковой воды, которая восстанавливает силы и лечит. Мы мешали друг другу, сталкиваясь носами и губами,! пока не обнаружили на гладком камне белый пластмассовый стаканчик. Это открытие вызвало у меня бурную радость, которую испытывает, наверное, человек на необитаемом острове, обнаруживший следы своих собратьев. "Но это совсем непохоже на водопад, – остудил меня практичный Андрей. – 1 Значит, нам надо двигаться дальше".

Сочный лепет водопада мы услышали спустя час ходьбы. На горе теплился маленький огонек. Мы полезли наверх и на ощупь нашли привязанный к дереву канат, который облегчал подъем. На горе в наскоро построенной хижине сидели за столом люди при свете фонарика. Один из них, бородатый лесной житель, любезно приветствовал меня: "Здравствуйте, Даша. Нам сообщили, что вы приедете. Хотите водки?" "Это именно то, чего нам сейчас не хватает после трудного пути", – весело сказала я. Нас усадили за стол, дали водки и в качестве закуски тушенки. "Откуда вы меня знаете? – спросила я бородача. – Кажется, мы не встречались". – "Меня зовут Федор, нас с вами познакомила Катя на Ленинском проспекте", – сказал мой знакомый незнакомец. В этом босом человеке, кутавшемся в какие-то подозрительные тряпки, трудно было узнать цивилизованного Федора, с которым мы как-то пили чай.

Водка привела нас в чувство, но все же больше всего на свете нам хотелось спать.

Федор повел нас на консультацию в свою компанию, которая жила в палатках на самой вершине, над обрывом. Люди, гревшиеся у костров, обсудили ситуацию и разрешили нам жить в пустой палатке, расположенной в нижнем ярусе леса, почти у самого моря. Нас снабдили одеялами и проводили до нашего маленького дома. Меня удивляло, с какой легкостью Федор, идущий впереди нас, ориентируется в лесу. Он из любезности освещал нам дорогу фонариком, но вполне мог двигаться и без света. Он был такой же частью леса, как и еноты, приходившие по ночам под палатку заниматься любовью. Я и Андрей заснули в ту ночь в новом логове, крепко обнявшись, невинные и счастливые, как дети.

Утром мы проснулись в раю. Из лесного укрытия мы наблюдали, как вдоль моря движутся совершенно нагие мужчина и женщина, лилово-бронзовые от загара.

Очаровательные и свободные язычники, два прекрасных цветка из легенды – Ева со скульптурными формами и бритой голенькой головой, на которой золотился пушок, Адам, исключительно оснащенный природой для любовных игр, с роскошными длинными волосами. Они прошествовали мимо нас как герои мифов, не обремененные чувством стыда. Эта чистая, нагая свобода, позволительная только в сновидениях, ошеломила нас, и мы спустились к водопаду умыться, уже не заботясь об одежде.

Мир вокруг нас был переполнен избыточным, невероятным блеском солнца. Свет стал нашей единственной одеждой, он струился по телу как золотистая парча. Целыми днями мы купались в водопаде света. Солнечные потоки выжгли другой, суетный и беспокойный мир, где есть путчи, политика и гибель человека является лишь досадным недоразумением.

Впервые я начала боготворить свое тело, собственную хрупкую и прекрасную жизнь.

Ошпаренная солнцем, я могла, как ленивая ящерица, лежать на камнях часами, ощущая счастье физического здоровья. Я обнаружила, что моя кожа светится не только днем, но и ночью – отливает лунным светом, как раковина. Всякий стыд во мне умер. Несмотря на то что у меня были месячные, я все равно разгуливала голой, не стесняясь белой ниточки от тампона между ног.

Ночью меня ожидало восхитительное убежище объятий Андрея. Мой друг, обычно такой сдержанный, просто озверел от желания и нападал на меня, не боясь испачкать кровью чужие матрасы в палатке. Наши тела впивались друг в друга, и впервые я почувствовала естественность и безгрешность любовной страсти. Что может быть невиннее желаний нашей плоти, в пламени которой рождается колдовство новой жизни. В таких краях любовь может цвести круглый год.

С водой у меня сложные отношения. Я могу заплывать глубоко, но мысль о том, что подо мной бездна, вызывает панику. Мое воображение шутит со мной злые шутки. Я закрываю глаза и вижу чудовищные водяные воронки, которые образуются после тонущих кораблей, миллионы мертвецов, которые лежат на дне морском, а их кости оплели водоросли и другие причудливые растения, уродливых рыб с выпученными глазами. И все это покрывает блистательная морская гладь, обманчивая и коварная, как женщина. Море необходимо мне только для созерцания, когда я, сидя на берегу, вплываю в золотое царство фантазии.

Вода возбудила меня только один раз, когда я, будучи девственницей, брала интервью в лучших традициях советской прессы у тридцатилетнего красивого председателя колхоза, который после беседы увез меня купаться на лесное озеро.

Оно светилось, как изумрудный глаз, в глубине леса. У меня с собой не было купальника, я попросила моего спутника отвернуться, так как стеснялась своего тела, а еще больше своих безобразных дешевых трусов.

У самого берега озеро покрывали заросли трав настолько густые, что они образовали плотный зеленый ковер, по которому можно было быстро пробежаться и броситься прямо в; глубину. Я плавала с наслаждением, как русалка, чувствуя, что меня легко подкидывают теплые и холодные ключи. Мне казалось, что в этой темной таинственной воде, покрытой лилиями и травами, обитают на дне прекрасные нимфы. Постоянная смена температуры воды странным образом возбудила мое неопытное тело. Мне чудилось, что кто-то играет мной. Я поплыла к берегу, но выбраться оказалось не просто. Там, где кончался травяной ковер, я не могла достать до дна, и заросли не давали мне подплыть к берегу.

Тогда я плашмя бросилась на траву с протянутыми руками, и бедный председатель, обливаясь потом, вытягивал меня из этого опасного положения. Наши общие усилия, щекочущие водоросли и сознание того, что взрослый мужчина видит меня голой, – все это довело меня до экстаза. Но, когда он вытащил меня, я застеснялась вида своих бледных маленьких грудей. Будучи человеком деликатным, председатель, стараясь не смотреть на меня,; подал мне одежду и скрылся за деревьями. Хотя не ручаюсь, что он не подглядывал.

Море и обилие голых людей резко возбудили мою чувственность. Вся компания излучала чудный аромат здоровья, мне хотелось говорить с моими друзьями о сексе, пока я не поняла, что на подобные разговоры наложено табу. Эти прекрасно образованные, интеллигентные, знающие иностранные языки люди всячески избегали обычных тем, которые обсуждаются в нормальном мире. Они не говорили о политике, деньгах, сексе, карьере, успехах в свете, взаимоотношениях людей. Они делали вид, что эти вещи их совершенно не интересуют. О чем же они беседовали, спросите вы? Об изящных пустячках. Например, произвольно возникает тема – размножение у енотов.

Каждый отпускает по этому поводу какую-нибудь изысканную остроту, фразы перекатываются по кругу, и вскоре любовь енотов вырастает в ком очаровательных нелепиц.

Федор называл свою компанию "обществом любителей русского языка". Действительно, здесь внимательно следили за тщательностью фразировки и точностью употребления слов. Особым удовольствием для них было с мягкой ироничной улыбкой поправлять мои ошибки. Я слишком бурный человек и очень быстро говорю, часто слова не поспевают за моими мыслями. Торопясь высказаться, я несусь вперед, как волк, почуявший добычу, в результате я допускаю простительные, на мой взгляд, ошибки.