Адвокат по сердечным делам

Швец замерла на полпути к двери. Странно, как Дубровская прочитала ее скрытые мысли! Ведь Женя уже жалела, что так скоропалительно выложила всю правду человеку, которого она едва знала.

– Адвокатская тайна, – улыбнулась Дубровская. – Нет нужды что-то скрывать, если обращаешься к защитнику. Он, как и врач, должен знать о вас все, для того чтобы подобрать подходящий путь решения проблемы. Так и передайте вашему другу (или подруге?), ведь с полом водителя вы так и не определились.

Евгения Швец почувствовала, что неумолимо краснеет. Вот что значит отсутствие опыта в искусстве вранья! Похоже, что Дубровская видела ее насквозь, и все попытки скрыть правду оказались неуклюжими.

– Если возникнет необходимость, я всегда готова оказать помощь, – сказала Елизавета. – Если, конечно, она возникнет…

В последней фразе был скрыт подтекст, разгадывать который Евгении сейчас было недосуг. Слишком многое ей следовало обдумать. Может статься, ей и вовсе не понадобится никакая юридическая помощь…

Дома муж сообщил ей, что Тофик уже загнал «БМВ» в гараж и, если все будет так, как они задумали, к завтрашнему вечеру машина будет в работе, так что самый опытный криминалист не найдет на ней никаких следов от оленьих рогов. Александр пытался, должно быть, пошутить, но жена его сейчас плохо воспринимала юмор. Вчерашняя ложь, рассказанная коллегам, помноженная на ее сегодняшнее блеяние в кабинете адвоката, вызывали в ней отвращение к самой себе. Она неумолимо двигалась по наклонной плоскости вниз, на самое дно жизни, где находились отпетые негодяи, неисправимые лгуны, мошенники и убийцы. Но ведь она совершила наезд на пешехода по неосторожности! Это ей говорила адвокат. Это подтверждал и Уголовный кодекс. Неосторожно – значит, неумышленно, не специально. Такое могло произойти с любым, даже с самым хорошим и совестливым человеком. Просто в определенный момент времени она допустила ошибку, промах (называй как хочешь). Все можно было бы еще поправить, если бы она нашла в себе силы остановиться, оказать пострадавшему помощь. Но она умчалась с места происшествия, и сделала это уже специально, умышленно. Она боялась ответственности. Она не хотела садиться в тюрьму! А такое поведение, как ни верти, уже не позволяло оставить ее в числе законопослушных граждан. Она действовала как настоящая преступница, сотворившая зло и желающая остаться безнаказанной. А если это не так, и она просто проявила слабость, смалодушничала, то почему же сейчас она сидит дома, словно бы ничего и не произошло? Почему она позволяет перекрашивать свою машину, уничтожать все следы этого происшествия? Почему она лжет на приеме у адвоката, хотя понимает, что там ей ничто не угрожает? Итак, кто же она после этого? Имеет ли она теперь моральное право воспитывать своих детей, объясняя им, что хорошо, а что плохо? Правда, тут же она подумала, каково будет сознавать детям, что их мать судима, если вдруг она решит пойти в милицию? Может, благом будет им действительно ничего не знать…

Евгения чувствовала, что запуталась.

– Алекс, может, мне пойти в милицию? – жалобно спросила она у мужа.

– Не говори ерунды, – отозвался он из гардеробной. – Иди-ка лучше разогрей ужин…

Василиса прыгала на одной ножке.

Шла машина темным лесомЗа каким-то интересом,Инте-инте-интересВыходи на букву С…

Она смешно коверкала слова, произнося вместо Р Л, и обычно Евгения, не дослушав считалки, принималась весело тормошить дочь, обнимая ее и целуя. Но сегодня, перетирая после ужина тарелки, мать еле сдерживалась. Присказка повторялась бессчетное количество раз, алые бантики плясали по кругу, и мать сразу даже и не разобрала, что вызывает в ней такое раздражение, пока не зацепилась за первую фразу:

«Шла машина темным лесом…»

Ей стало нехорошо.

– Прекрати! – прикрикнула она на дочь.

Та остановилась, пораженная непривычной резкостью тона матери.

– Не нужно шуметь, – уже смягчаясь, добавила она. – У мамы просто болит голова. И вообще, тебе пора ложиться спать.

Она перехватила сердитый взгляд мужа.

– Тебе следует привести в порядок нервы, – сказал он. – Это уже становится невыносимым!

– Может, подскажешь, как бы это сделать? – вспылила она, откладывая в сторону тарелку. Не хватало еще перебить в доме всю посуду!

– Просто не перекладывать свои проблемы на нас, – предложил он, аккуратно выдворяя дочь за пределы кухни.

– Предлагаешь мне страдать в одиночку?

– Если хочешь. Но лично я не вижу особых причин для страданий. Мне кажется, все складывается благополучно. Тебя никто не беспокоит. Чего еще нужно? Пройдет немного времени, и ты сама будешь думать, что все это тебе только приснилось. Надо только немного потерпеть. Но если тебе хочется заниматься самобичеванием, делай это тихо и достойно. Не стоит вымещать на нас свое дурное настроение.

– С ума сойти! После стольких лет брака я обнаруживаю, что ты меня совсем не понимаешь! – воскликнула она. – И самое ужасное в том, что даже и не пытаешься понять!

– Я все прекрасно понимаю, – сказал он. – Просто я не готов сидеть с тобой рядом и рвать на себе волосы, как, впрочем, и вести диспуты на темы морали. К чему заниматься демагогией, если все уже сделано?

– Значит, мне нужно искать понимания у других людей? – холодно поинтересовалась Евгения.

– Больше всего понимания проявили бы к тебе работники милиции. Они не только выслушали бы тебя, но и записали бы каждое твое слово в протокол.

– Очень смешно!

– А если без шуток, то бежать за психологической разгрузкой на сторону – очень глупо. Ты уже и так поступила опрометчиво, сочинив сказку про помешанного оленя, живущего в лесопосадках. Остается надеяться, что эта твоя неосторожность не будет иметь печальных последствий.

– Сегодня я была у адвоката, – через паузу призналась она.

– О! Не удивлюсь, если завтра ты побежишь в милицию. Надеюсь, адвокат наставил тебя на путь истинный?

– Смотря что ты понимаешь под истинным путем.

– Ну, как? – удивился он. – Адвокаты обычно заинтересованы в новом клиенте. Они подсаживают таких, как ты, нервных дамочек на свою юридическую иглу. Для начала они обрисовывают беспросветность твоего положения и указывают на острую потребность в помощи правозащитника. Затем дают несколько эффектных, но совершенно бесполезных советов и приправляют их заверениями в своей преданности и искреннем желании помочь. Потом назначается следующая встреча. После – еще одна. Причем за каждый такой визит адвокат сдирает с тебя кругленькую сумму. На сколько тебя раскрутили сегодня?

– Я не заплатила ни копейки.

– О! Это плохой признак. Или этот твой адвокат еще совсем неопытен и не научился брать деньги. Толку от него не жди. Если он не умеет блюсти свои интересы, то так же отнесется и к твоим. Ну, или же он, наоборот, очень хитер и оборотист. Бесплатными услугами он пытается покрепче подсадить тебя на свою иглу, чтобы ты уже никуда не сорвалась. Но потом, когда придет черед, он сдерет с тебя все до последней копейки.

Евгения подумала про себя, к какой категории можно отнести Дубровскую. Неопытной защитницей она не выглядела, коль сумела вывести ее на чистую воду при первой же встрече. Но и на матерого зубра адвокатского ремесла, готового на все ради своей выгоды, она тоже не походила. Может, это была какая-то средняя, промежуточная группа способных, но и совестливых людей? А водятся ли среди адвокатов такие особи? Во всяком случае, ее муж об их существовании даже не подозревал.

– Ну и что посоветовал тебе твой защитник? Идти в милицию?

Евгения неопределенно пожала плечами:

– Да нет. Она сказала, что это не юридический вопрос и человек должен решать по совести, как ему поступить.

– Она говорила про совесть? Уникальный защитник! – Он всплеснул руками. – Но на твоем месте я поспешил бы сделать явку с повинной.

– Почему?! – спросила пораженная этим неожиданным поворотом Женя.

– Потому, что, если ты этого не сделаешь, в милицию обратится кто-то другой, и твое раскаяние уже никто не примет к сведению. – Он повысил голос: – Ты ввела в курс дела такое количество людей, что кто-то из них просто обязан доложить о тебе в органы. Я не понимаю, почему бы тебе не уняться! Почему ты не можешь спокойно жить, не делая глупостей?! Такое впечатление, что тебе просто не терпится загреметь на нары!

– Но она говорила мне про адвокатскую тайну!

– А! – Он махнул рукой. – Ну что ты как ребенок, право слово! У каждого, с кем ты общалась, есть мужья, жены, подруги, друзья. Слово за слово, и образуется цепочка, в которой ты, даже если захочешь, никогда не найдешь того, кто проболтался первым. Помяни мое слово. Тебя погубит твой язык!

Она всхлипнула.

– Я просто не знаю, как мне поступить. Мне очень тяжело, и я ощущаю свою вину. Это такое отвратительное чувство! Словно я испачкалась, а отмыться не могу. Ты говоришь, нервы! Да я извелась совсем! Мне уже мерещится, что за мной следят. От каждого телефонного звонка я вздрагиваю. В каждой обращенной ко мне реплике слышу скрытый подтекст. Мне кажется, что меня подозревают, что кто-то идет по моему следу, что меня все равно найдут, и это – лишь вопрос времени!

– Почему бы тебе просто не довериться мне? – спросил он, протягивая к ней руки. Он обнял ее, и она, как ребенок, доверчиво опустила голову на его плечо. – Вот увидишь, все образуется. Все будет, как прежде. Надо только подождать.

«Подождать, – стучало у нее в висках. – Нужно только подождать». Неважно, сколько для этого потребуется времени. Неделя, месяц, год… Она не могла так просто потерять все, что имела…

Глава 6

Следующие дни были похожи один на другой, как близнецы. Евгения ходила на работу, отводила дочку в детский сад и ждала. Ждала, когда ей станет легче. Когда наконец ее перестанут мучить кошмары. Вопреки заверениям мужа состояние духа ее совсем не улучшилось. Казалось, она потеряла вкус к жизни. Ни подготовка юбилейного номера журнала, ни успехи Василисы в произнесении ею новых слов не вызывали у Жени прежнего интереса. Она машинально выполняла свои обязанности: встречалась с людьми, отвечала на телефонные звонки, заплетала косы дочке, мыла тарелки, но ей все время казалось, что это делает не она, а какая-то женщина-робот, очень похожая на нее. Она даже немного похудела. У нее пропал аппетит. Но ей не было до этого никакого дела. Евгения уговаривала себя, что она не имеет права распускаться, что Александр прав и ей не стоит перекладывать на окружающих свои терзания. Но что она могла поделать, если все ее мысли были заняты только этим? Она не могла себе запретить думать о том, что произошло. Это было нереально, поскольку все, что ее окружало, постоянно напоминало ей о ее преступлении.

Каждый раз, садясь утром в такси, она вспоминала свою машину и то, как она любила водить ее. Теперь же ее изуродованный остов стоял в автосервисе, поскольку у них не было средств заплатить за полный ремонт. Но она не была уверена, что сможет после всего этого снова сесть за руль и повторить путь от дома до работы, не впадая в ступор от страшных воспоминаний. Пешеходы воспринимались ею теперь как опасные маньяки, норовящие в любой момент прыгнуть под колеса. Недовольство Василисы выводило ее из себя, потому что девчонка упорно не желала ездить на такси, и каждый раз, покидая детский садик, спрашивала, когда добрый доктор вылечит мамочкину машину. Она была веселой и беспечной, задавала так много вопросов, на которые Евгения уставала отвечать. Она не хотела включать телевизор, потому что каждый день там показывали криминальную хронику. Дорожно-транспортные происшествия в последнее время участились, и складывалось такое впечатление, что водители – из какого-то злого умысла – давят пешеходов сплошь и рядом. Депутаты вели дебаты в Думе по поводу усиления ответственности за преступления, совершенные за рулем. Инициатива важная и нужная, но после того, как Евгения из разряда законопослушных граждан перекочевала в стан нарушителей, она стала лояльнее относиться к происшествиям на дороге, даже к тем, которые влекли за собой смерть или увечье людей.

Александр вел себя по-прежнему, всем своим видом показывая, что в их доме ничего страшного не произошло. Он не напоминал ей о том страшном дне, и, по логике вещей, Евгения должна была испытывать к нему благодарность. Но вместо этого она раздражалась, полагая, что он относится к ее проблемам легкомысленно. Он предлагал ей сходить в кино – она отказывалась. Друзей в доме она тоже видеть не могла. Музыка из динамиков вызывала у нее головную боль, а возня детей – усталость. Все словно сговорились доставлять ей как можно больше неудобств! В минуты просветления она понимала, что просто переутомилась и несправедлива к мужу, детям, коллегам, но ничего поделать с собой не могла. Она словно мчалась по очерченному судьбой кругу в одном направлении, вновь и вновь проходя через уже известные пункты: страх, отчаяние, апатия, неопределенность, и конца этому не предвиделось.

Поэтому однажды, оказавшись рядом с районным отделением милиции, она с лихой отвагой рванула на себя дверную ручку, словно делая попытку вырваться из замкнутого круга, в котором оказалась чуть больше недели назад…

Очутившись внутри, она стала испуганно озираться, как мышь, попавшая в мышеловку. Путь назад был свободен, и это ее отчасти успокоило. Отделение милиции отнюдь не напоминало собой фойе театра. Здесь дурно пахло, и она не могла понять почему. То ли вонь уже въелась в покрытые зеленой краской стены. То ли так пахли беспокойные посетители этого казенного места. Шумные цыгане толпой бродили по коридорам, странные женщины с опухшими то ли от слез, то ли от водки глазами и прочие неопрятные личности занимали скамейки под дверями кабинетов. «Изнанка жизни», вспомнилось ей вдруг прочитанное где-то выражение, и ей показалось, что оно как нельзя кстати подходит для этого места. Евгения смотрела на них с жалостью и презрением и пыталась понять, что у них общего с ней, интеллигентной, умной женщиной. Внешне она казалась абсолютно другой. Она была элегантно одета, от нее пахло дорогими духами, и в ее глазах (во всяком случае, она в это верила!) отражалось чувство собственного достоинства, а не убогая зашоренность и вороватая осторожность. Но внутри – в душе – между ней и этими подозрительными личностями было много общего. Все они были не в ладах с законом, и пусть при ее виде нормальные люди не перебегали на другую сторону дороги, они все равно презирали бы ее, если бы узнали, как ей недавно пришлось поступить.

За стеклянной перегородкой с надписью «Дежурная часть» сидел усталый милиционер с пышными усами. Он даже не поднял головы, когда она приблизилась к нему.

– С кем мне можно поговорить? – начала она.

– По какому поводу?

Хороший вопрос! Он ждет от нее, чтобы она во всеуслышание объявила цель своего визита? «Я сбила человека и оставила его умирать на дороге». Так, что ли? Неужели у них нет тайны следствия или еще чего-то такого, позволяющего решить проблему деликатно? Вот у той же Дубровской была хотя бы адвокатская тайна.

– Ну, что же вы, язык проглотили, гражданочка?

В его вопросе не прозвучали нотки любопытства. Просто усталое раздражение. Мол, ходят тут всякие!

Евгения собралась с силами.

– Я хотела бы сделать заявление о совершении преступления, – сказала она, и в тот же миг, как ей показалось, в отделении наступила полная тишина. Смолкли громкоголосые цыгане, перестали судачить о чем-то между собою милиционеры на выходе. Все глаза обратились к ней, а она с ужасом осознала, что обратного пути нет и все, что могло ее погубить, она уже сказала. Евгения ждала только одного: как на ее запястьях защелкнутся металлические браслеты и резкий голос прикажет ей – двигаться прямо по коридору.

Так ей показалось на первый взгляд, поскольку, когда к ней вернулась способность слышать и соображать, она поняла, что ничего подобного не произошло.

– Кабинет номер двадцать три, прямо по коридору. Сразу за туалетом, – сказал ей бесцветным голосом дежурный.

Из ее ушей словно убрали ватные тампоны, и мир снова заполнился звуками и запахами. Она пристально смотрела на милиционера.

– Что-то еще? – спросил он. – Шли бы вы уже. Не мешали работать.

– А если я приду после обеда? – спросила она. – Не сейчас?

– Да хоть вообще не приходите, – зевнул дежурный. – Ваше дело.

Евгения, словно проверяя серьезность его слов, медленно повернулась и сделала шаг к двери. Ее никто не окрикнул, не позвал. Она смелее двинулась к выходу и уже через минуту оказалась на крыльце, хватая ртом морозный воздух, словно только сейчас ей дали возможность дышать.

Странно, она не думала, что все получится так просто и прозаично. Никому не было до ее признаний никакого дела…

Сюжет она увидела в вечернем выпуске программы «Дежурный». Речь шла о молодой женщине, жертве дорожного происшествия. Она попала в аварию несколько дней назад и долгое время находилась в бессознательном состоянии. Ведущий просил всех, кому было что-либо известно об этой девушке и обстоятельствах ДТП, обратиться по телефону в редакцию или в ближайшее отделение милиции.

Евгении казалось, что она приросла к месту, когда ведущий озвучил название населенного пункта, где произошло преступление. Поселок Клепино – как привет из ее ночных кошмаров.

Она сжалась в комок, не в силах отвести взгляд от бледного лица молодой женщины, едва различимого на фоне белого больничного белья. Она была окружена аппаратами, выдающими на свои экраны показатели жизнедеятельности страдающего организма. К ее венам тянулись трубки, рот и нос были спрятаны под маской. Веки плотно закрыты. Крупным планом показали ее руки, безвольно, как плети, лежащие вдоль тела.

Рядом с ней не обнаружили ни вещей, ни документов, которые могли бы помочь в установлении личности пострадавшей. Никто не обратился в органы, разыскивая ее. Одинокая, брошенная, она несколько дней находилась в одной из городских больниц в тяжелом состоянии.

Евгения почувствовала дурноту, когда осознала последствия своего преступного легкомыслия. Ведущий говорил что-то о водителе, бросившем девушку на произвол судьбы, сетовал на мягкость закона, а ей казалось, что все его хлесткие слова обращены к ней лично и что не пройдет и минуты, как он материализуется в комнате и схватит ее за руку. Она представила себе, что эту программу смотрят сейчас ее коллеги и, сопоставив некоторые данные, они легко придут к выводу о виновнике дорожного происшествия. Она видела, как охранник на парковке лениво смотрит телевизор и встрепенется вдруг, припомнив обстоятельства странной аварии, случившейся с главным редактором издания, аккурат день в день с датой наезда на девушку. «Тю! – удивится он. – Так это та цаца, которая якобы сбила оленя за городом? Я еще тогда не поверил в эту чушь. Развороченный перед, кровь на бампере. Она, должно быть, решила, что имеет дело с дураками!»

Но страшнее грядущего разоблачения для нее было осознание того, что это бледное лицо в маске будет преследовать ее в воспоминаниях и ночных кошмарах…

Постеры уже висели на своих местах, а кабинет приобрел вполне приличный вид, когда вьюжным февральским днем она пришла к Дубровской. Та расставляла на полках книги, внимательно следя за тем, чтобы корешки сочетались между собой по цвету.

– Я решила сделать явку с повинной, – без всяких предисловий заявила Евгения адвокату. Ей не хотелось больше юлить, долго рассуждать о том, почему она в прошлый раз предпочла говорить с защитником от имени «неизвестного друга или подруги». Она знала, что Дубровская еще тогда сделала для себя верные выводы и не нуждается в ее объяснениях.

– Я почему-то верила, что вы вернетесь, – ответила та, оставляя в покое книги. – Присядьте, я полагаю, нам есть что обсудить.

Но Евгении не хотелось уже ничего обсуждать. Ей хотелось действовать! Причем как можно быстрее, пока не пропала решимость. Она упрямо встала возле дивана, всем своим видом показывая, что намерена идти в отделение милиции немедленно.

– Евгения Федоровна, мне, как вашему адвокату, хотелось бы знать, понимаете ли вы последствия вашего поступка?

Женька кивнула головой. Чего уж проще! Все эти последствия она уже видела в небольшой книжке под названием «Уголовный кодекс».

– Надеюсь, вы осознаете, что ваши действия необратимы? То есть, если у вас позже возникнет желание переиграть все и отказаться от ранее данных показаний, все, что вы скажете до этого, может быть использовано против вас?

– Ну, это же само собой разумеется. Не так ли?

– Да, это так, – тряхнула головой Дубровская. – Вы понимаете, что против вас может быть возбуждено уголовное дело по двум статьям: «Нарушение правил дорожного движения и эксплуатации транспортных средств» и «Оставление в опасности»? Причем нам неизвестно, по какой части статьи 264-й вам будет предъявлено обвинение. Если потерпевший умер, то вы можете получить до пяти лет лишения свободы, а при учете второй статьи…

– Постойте, я вам не сказала главного. Потерпевший, вернее, это потерпевшая девушка, – жива! – воскликнула Евгения.

Дубровская посмотрела на нее с недоумением:

– Откуда вам это известно? Ведь вы же говорили, что понятия не имеете о том, что произошло с пострадавшим?

– В том-то и дело, что теперь мне известно почти все! Я видела сюжет по телевидению. Девушка жива и находится в больнице. Правда, она в тяжелом состоянии, – уже тише добавила она.

– С чего вы решили, что это и есть та самая девушка?

– Все очень просто, – пожала плечами Швец. – В сюжете называли день, когда ее обнаружили. Он совпал с моим «черным днем».

– Ну и что? Каждый день на дорогах города происходит не один десяток аварий, и во многих из них задействованы пешеходы. Ваша догадка весьма и весьма приблизительна.

– Но ведущий упоминал населенный пункт! Это поселок Клепино. Маловероятно, чтобы в один и тот же день на подъезде к поселку произошло несколько аварий с участием пешеходов.

Дубровская задумалась: