Судный четверг

Соскользнув по трапу с легкостью почти бывалого артиллериста, Володя Налимов все-таки запнулся на последних ступеньках, цапнул краем каблука за неровность и, если откровенно, едва не спикировал носом. Но — вывернулся, поймал сам себя, горячо тормознулся ладонями о гладкие поручни. Секунду помедлил, перевел дух, мысленно переживая несостоявшийся позор падения, и твердо отчеканил первые шаги по батарейной палубе. Даже огляделся вокруг этаким орлом-командиром, наметанным взглядом цепляющимся сразу за все отдельные недостатки.

С первого взгляда недостатков не наблюдалось. Впрочем, со второго и третьего — тоже. Личного состава на палубе также не было — время отбоя, когда даже самые злостные нарушители распорядка дипломатично прячутся от глаз начальства по всяким каптеркам и «нычкам». Так что бравый спуск сотника Налимова (с особым артиллеристским шиком — как на санках с горки, небрежно скользя по трапу краешками подошв) прошел практически вхолостую. Во всяком случае, без должного показательного эффекта, подтверждающего, что новый комбат-5 тоже не лыком шит и не пальцем делан. Хоть и прослужил в войсках чуть больше четырех месяцев — всего ничего, но щи хлебает не лаптем, а, по меньшей мере, юфтевым сапогом офицерского образца.

«А почему никого, кстати? Где, кстати, господин дневальный?» — вспомнил сотник. Уж он-то, дневальный, точно должен встречать каждого спускающегося на орудийную палубу, ему по должности положено не надеяться на кодовую электронику люков, а бдеть в оба глаза за каждым входящим-выходящим.

«Не понимаю — какая тут сволочь распустилась сверх всякого разумения?!» — как сказал бы на его месте прежний командир батареи есаул Загребец. Уж он точно бы не молчал, не обнаружив дневального на законном посту у тумбочки перед оружейкой, не щурился по сторонам с близорукой растерянностью. Наверняка бы уже гремел громом, метал молнии и отплевывался огнем, яко чудище обло, озерно, стоглаво и (одновременно) зело огненно, мысленно усмехнулся Налимов. Или еще больше того — объявил «В ружье!», общее построение среди ночи.

Вот с кого стоило брать пример! Володя честно пытался брать, но получалось, сам понимал, не очень.

Да, и небрежный спуск, и орлиный взгляд, и первые веско припечатывающие шаги — именно так появлялся в подразделении Семен Загребец, кадровый офицер и душевный, в общем, мужик. У него подсмотрено. Жаль, глупо погиб есаул, оказавшись на открытой местности во время неожиданной бомбардировки с орбиты. В штабе потом сказали — даже для похорон ничего не осталось, обоих разнесло в пыль, и командира, и водителя Зимина. Казаки потом поговаривали о каком-то супероружии, мол, с неожиданной гибелью командира не все так просто, как делает вид контрразведка. Но это слухи, считал Володя, обычные армейские слухи, многократно преувеличивающие каждый чих.

Сотник Налимов, он же — кандидат наук физико-математических, бывший сотрудник кафедры прикладной физики, лауреат премии «Молодой ученый года» Владимир Петрович Налимов — совсем недавно занимался разработкой пресловутого супероружия в одной из сверхсекретных лабораторий. Кому, как не ему, знать, что никакого супероружия просто не существует в природе. Нет, не было и не предвидится!

Глупая, случайная смерть…

Впрочем, какую смерть можно было бы назвать умной? — мысленно уточнил Володя по давней привычке ученого все уточнять даже мысленно. Какая, в сущности, разница, где и как тебя разнесет на ошметки?

Зал перед бункерами лазерных установок, на языке батарейцев — главная палуба, был просторным, широким, с высокими, армированно-керамическими сводами, облицованными шумоотражающими плитами. В тусклом свете ламп, накаленных на треть — четверть мощности, железно поблескивали разлапистые станины энергонакопителей, вспом. и доп. агрегаты, кривляющиеся переплетениями спирально-трубчатых воздуховодов. Если пользоваться военной терминологией — блестели, как у кота яйца, именно этот биологический эталон исконно используют старшины-урядники, ответственные за чистоту.

Стройный ряд «вспомов» и «допов», выстроившихся вдоль стены, уходил в полутемную глубину в согласии с законами перспективы. Сами боевые лазерные установки располагались дальше, к ним от главной палубы вели длинные коридоры, нарочито зигзагообразные, как положено по технике безопасности. У каждой из четырех установок — отдельный бункер со своим коридором-проходом. Дополнительные меры безопасности — при нужде коридоры перекрываются целым рядом непробиваемо-герметичных шторок-дверей.

Бункеры с установками официально называются боевыми палубами номер такой-то. На жаргоне артиллеристов — «норы». В каждой такой «норе» можно отсидеться, как в отсеке космического корабля…

Порядок, в общем, на главной палубе — видел сотник Налимов. Как положено на лазерной батарее, в воздухе — ни пылинки, вокруг — ни соринки. Скрытые в стенах компрессоры с гулом накачивают азотно-кислородную смесь, кондиционеры держат температуру, попутно фильтруя воздух. Правда, подытожить, что в отсутствие командира на батарее все в идеале, — язык все-таки не поворачивается…

«Если командир отсутствует больше часа — порядок в подразделении нужно проверять заново. Если больше двух часов — можно не проверять, объявляй аврал и не ошибешься» — еще один строевой афоризм есаула.

Конечно же! Какой тут порядок? К гулу положенных механизмов явно примешивается сиплое подчавкиванье центрифуги, расслышал Володя. Отсюда закономерно возникают сразу три вопроса: во-первых, кто разрешил включить центрифугу, когда все силовые агрегаты должны, согласно приказу главкома, находиться в режиме полного энергосбережения? Во-вторых, почему разрешили? В-третьих, почему он, до сегодняшнего вечера и. о. командира, а теперь окончательный комбат-5, об этом ни сном, ни духом?

Что касается первого вопроса — кто разрешил, — то он явно не принадлежит к разряду вселенских тайн, понимал сотник. Наверняка несанкционированно запустил центрифугу мастер-наводчик, старшина батареи, старший урядник Алексей Трофимович Вернигора. На языке батарейцев — Дед или просто Трофимыч. Почему запустил — тоже не загадка века…

Принюхавшись, Володя ясно различил махрово-кислый запах дрожжевой браги, что неуловимо веял в стерильном воздухе бункера этакой чуть заметной, разухабистой ноткой. Значит, во второй центрифуге четвертой лазерной установки снова «выгуливают». Здесь, на главной палубе, почти не пахнет, слишком хорошо работает система вентиляции, а вот дальше, в «норе», наверняка разит…

Остается выяснить последний, третий вопрос — почему он, командир, ничего об этом не знает? Могли, черти, хотя бы предупредить! А вдруг бы он появился не один, а, например, с проверяющим?

В предчувствии грядущего объяснения Володя заранее грустно вздохнул. Про себя, конечно. Орлиный командирский взгляд он все еще держал на лице, хотя сам понимал, надолго его не хватит.

Вот есаул Загребец, Семка, Семен Иванович, отчаянный и взрывной, как самонаводящаяся боеголовка, мог любого старослужащего, расцвеченного орденами, поставить на место на раз-два-отжался. Он и перед начальством не прогибался, за что его даже в штабе по-своему уважали. За ним — как за каменной стеной. Хороший был командир, настоящий… А он, сотник Налимов, несмотря на погоны, соответствующие общевойсковому званию старшего лейтенанта, и приличную выслугу в секретной лаборатории, все еще остается человеком неисправимо штатским и интеллигентно-мягким. Казаки-батарейцы, разумеется, чувствуют слабину.

И что делать? Осатанеть окончательно? Начать гавкать сквозь сжатые зубы и заливисто облаивать каждый шаг подчиненных? Если бы не чувствовать себя при этом идиотом в квадрате, распекая людей, старших по возрасту и по боевому опыту, глядишь, и попробовал бы. Только к чему приведет такая собачья тактика — уже другой вопрос…

Как там говорил Семка Загребец про отличие резервистов от кадровых, приобщая его, офицера-салагу, к строевой философии?

— Ты начальник — я дурак, я начальник — все наоборот! Это, мил друг, не просто наблюдение из жизни, даже не прихоть генералитета, одичавшего среди парадов и построений. Это главное, на чем держится наша боевая краснознаменная! — рассуждал, помнится, есаул, зарядив себя глотком крепкого. — Только так и можно посылать людей умирать — с несгибаемым чувством собственной правоты! И кадровый офицер, воспитанный с малолетства в училищах, потертый в строю, отточенный на боевых операциях, эту правоту имеет в глубине души. Она у него — на генетическом уровне, въелась, как вошь в подштанники… А вы, бывшие штатские, все время рефлексируете про себя — а имею ли я право приказать, а не слишком ли, а что он подумает?.. И никак не вобьешь вам, бедолагам, в головы — что от фонаря до лампочки, чего там он, рядовой-подчиненный, себе подумает! Главное — что он сделает, на том стояли и стоять будут наши укрепрайоны! Вот взять хоть тебя, Налимыч…

Ты вот смотришь на человека и видишь — пожилой человек, усталый, детишек, наверное, куча, жена — бой-баба, цукает наверняка… А я смотрю и вижу — урядник. То есть он — сержант, я — капитан, и все между нами понятно и просто без всяких психологических выкрутасов… Вот в чем разница, усекаешь? Нет, воевать ты сможешь, хулить зря не буду. Малый ты храбрый, сам видел, и корректировщик огня от бога, любой угол отражения берешь в голове за доли секунды. А хороший командир из тебя не получится, нет, не получится, это я тебе говорю… Не в обиду говорю, не в уничижительном смысле, просто ты — другой, и с этим уже ничего не сделаешь, мил человек. Пусть у тебя всевозможные ученые звания и степени, а вот военной косточки в тебе — ни на грош с копейкой… И зря, скажу, сбежал ты из своей секретной лаборатории на передовую, блажь это! Там от тебя было бы куда больше пользы, хочешь — обижайся, а хочешь — нет! А лучше — брызни еще по маленькой, чтобы в стаканах стекло не рассохлось…

Конечно, с таким милитаризованным жизненным виденьем можно было спорить до хрипоты, что Налимов и делал. Но, по большому счету, прав был есаул, ох как прав… Две недели, как он, Володя, стал и. о. комбата, а дневального уже — днем с огнем. «И брагой разит, хоть закусывай еще за порогом!» — пытался разозлиться Налимов.

Распустились, сволочи! В самом деле, при есауле Дед тоже гнал самогонку, Загребец сам был не против отхлебнуть от старшинских щедрот. Бывший комбат, оставаясь в целом аки лев рыкающий, не то чтобы прямо делал послабления ветеранам, но, скажем, закрывал глаза на отдельные, из ряда вон выходящие случаи… «Но ведь и пахло как-то не так сильно!» — распалял себя сотник.

* * *

Несмотря на два десятка научных работ по теоретической физике и структурной биомеханике, сотник Налимов только в войсках узнал, что брага не бродит, не настаивается и, упаси господи, не киснет, — говорить так — прямое неуважение к этой тонкой субстанции, первичной, как энергия мирообразования. Брага (видишь ли!) гуляет.

Как явствует из химической формулы брожения, процесс «выгула» должен занимать минимум две недели, но разве такие астрономические величины устроят батарейцев? Народные умельцы — на все руки от скуки! — нашли способ ускорить уважаемую реакцию. Выяснили: если дать браге день постоять и «проникнуться» (выражение Трофимыча), а потом поместить ее в центрифугу ускорителя и включить центрифугу на полную мощность, то «прогулять» ее можно аж за 48 минут чистого времени, доказано экспериментальным путем. Что, естественно, позволяет приступить к перегонке в рекордно короткий срок, пока «нутро не успело ссохнуться, аки та пальма аравийская».

Вот чего Володя решительно не понимал, несмотря на блестящую кандидатскую и почти готовую докторскую, — почему брага лучше всего «гуляет» именно во второй центрифуге четвертого орудия, а никак не в первой и не в центрифугах других орудий, совершенно идентичных по техническим характеристикам? Но это он даже не пытался понять. Это, конечно, уже из области мистики.

Еще будучи замкомбата, Володя, со слов Деда, уяснил, что жидкость под названием брага — существо почти живое, нравное и капризное в самом непредсказуемом смысле. «И если, значит, ей по сердцу выгуливаться именно в центрифуге 4–2, то там ей, бляха-муха, самое место, Володенька…»

Сотник Налимов не считал, что вонючей смеси из дрожжей, сахара и воды самое место в боевом лазере. Хотя, надо признать, результат был — уже с первой перегонки Дед снимал с браги изумительный первач, чистый и жгучий, как слезы обиды в розовом детстве…

Так что искать источник запаха и, соответственно, очаг нарушения сотнику не пришлось. Решительным шагом он направился по длинному коридору к «норе-4», нарочито топая сапогами, чтобы там заранее услышали и (что сомнительно!) устыдились.

Конечно же — центрифуга работала, брага благоухала, седоватый живчик Трофимыч, машинально подкручивая пшенично-пепельные усы, пристально наблюдал за процессом, сняв для удобства один из щитков кожуха. Из-за его плеча, как любознательный гусь, тянул шею долговязый подающий из третьего расчета рядовой Загоруйко с красной повязкой дневального на правой руке.

От сопереживания тонким процессам брожения Загоруйко шмыгал носом и взволнованно теребил узкое лицо.

«Значит, вот кто у нас сегодня дневальный, вот кто оставил на произвол судьбы трап и тумбочку…»

Как там говорил Загребец: «Любое малое упущение в службе, каждый расстегнутый крючок гимнастерки или криво пришитый погон есть потенциальный плацдарм для вражеского десанта!» У него трудно было понять, когда он шутит, когда — серьезно. У кадровых офицеров все-таки особое, своеобразное чувство юмоpa, давно заметил Володя. С привкусом сапожной ваксы, не иначе.

— Старший урядник, какого черта?! — гаркнул Володя как можно внушительнее.

Дед оторвался от созерцания вращающейся центрифуги и неторопливо повернулся к нему:

— А, это ты, Володенька… Как сходил, что в штабе рассказывают, зачем вызывали?

— Да низачем, в сущности, Дегтярь опять гонял из пустого в порожнее… — честно ответил Налимов, глянул на центрифугу и опять разозлился: — Трофимыч, какого черта, говорю?! — повторил он.

— Ась? Кого, говоришь? — Трофимыч, хитрован, даже приложил к уху крепкую заскорузлую ладонь, показывая, как он честно пытается расслышать старшего по званию. Но — годы, годы… А слух у него, между прочим, как у локатора, давно убедился Володя. И Дед знал, что он это знает. Дурочку валял…

Налимов больше не отвечал, молчал значительно и напряженно.

Для Вернигоры, вдвое старше самого старшего из батарейцев, они все, и офицеры, и сержанты, и рядовые, были Володеньками, Мишеньками и Петеньками, никак иначе. Впрочем, старый казак понимал службу, батарейцы слушались старшину, как отца родного, строгого, но справедливого.

Все знали, Дед пошел в армию добровольцем, когда трое его сыновей погибли на боевых кораблях, а младшенький, мизинчик, пропал без вести. Да и мастер-наводчик он первоклассный, когда за дальномерным прицелом Трофимыч, лазерная установка разве что музыку не исполняет. Или — исполняет все-таки. По крайней мере, похоронные марши для кого-то точно звучат…

Раздувая ноздри и выпрямившись струной, сотник Налимов свирепо бычился на старшего урядника. В точности, как есаул Загребец: чуть вытянув вперед шею, словно бы примериваясь, с какой стороны куснуть, прежде чем разжевать и выплюнуть. Правда, опять, наверное, получалось не очень…

Дед, щурясь ясными как небо, голубыми глазами, особенно ярко блестевшими на буро-загорелом лице, отвечал ему нарочито кротким, ласковым, даже умильным взглядом. Прижмуривался, подчеркивая глубокие шрамы морщин на дубленой коже. Мол, все нормально, Володенька, полный порядок в войсках. С чего ты, мил человек, вдруг раскипятился, не случилось ли что? Ан и случилось даже — так не бери в голову, пустое все, суета сует и всяческая суета… Именно это говорил взгляд старшины, безмятежный и доверчивый, как у младенца.

Вот хитрован! Ну и как прикажешь его отчитывать, если он смотрит на тебя, словно ласковый дедушка из далекого детства?

Володя от неловкости громко откашлялся, прикрывая рот полусогнутой ладонью. Запал строгости катастрофически угасал, хотя, если совсем честно, его особо и не было.

— Так… Гуляет брага-то? — хмуро поинтересовался он.

— Гуляет, милая, ох гуляет, рассупонь ей в дышло! — напевно подтвердил Дед.

— Так точно, господин сотник, как есть гуляет! — радостно отрапортовал Загоруйко.

— Так… А ты что здесь делаешь, дневальный?! — мрачно повел головой Володя. — Почему не на месте, почему пост оставлен?! Распустились, черти?!

— Дык это… Один секунд, господин сотник, на миг единый только отошел… — начал было оправдываться Загоруйко.

Но теперь и старшина глянул на дневального так, словно бы впервые заметил. Разом отвердел лицом, подобрав морщины и выпятив тугие бугры желваков.

— Дневальный! — нарочито сдержанно позвал он.

— Я! — вылупил глаза Загоруйко, вытягиваясь по стойке смирно.

— Какого ж лешего ты у меня за спиной топчешься? Ты где, сукин кот, должен находиться во время дежурства, аль забыл? — хрипловатый, с трещинкой, басок старшины задребезжал особенно пронзительно и едко. — То-то я чую, кубыть у меня сзади ктой-то дышить… А ну, пошел на пост об одной ноге, пес собачий! Чтоб духа не было, чтоб пулей свистнул! — окончательно рассвирепел Дед.

«Пес собачий», больше не прекословя, свистнул пулей. Рванулся на пост, дробно топоча сапогами.

«Вот командира бы они так слушались!» — мелькнула у Володи ревнивая мысль.

Конечно, старшина — это им не молодой и. о. командира, у Трофимыча не забалуешь. Старичок властный, из тех, что мягко стелет, но еще поди выспись. С ним лучше не бодаться характерами. Себе дороже по любым расценкам, это Володя уже уяснил.

В принципе сотник сам понимал, что для новоиспеченного офицера такой авторитетный старшина, как Трофимыч, — подарок судьбы. Правда, и подарки судьбы, бывает, виснут камнем на шее. В последнее время Налимову все чаще приходила не слишком оригинальная мысль, что пора бы ему почувствовать себя на батарее командиром, а не свадебным генералом с погонами старшего лейтенанта. Дилемма… Пресловутое раздвоение личности на «хочется» и на «можется» — верный кусок хлеба с маслом для высокооплачиваемой когорты психоаналитиков…

Картинный гнев старшины мгновенно погас, морщины расслабились, и он опять глянул на командира этаким кротким голубем на голубицу.

— Ну что с ним делать? Никакого сладу с этим народом, — доверительно пожаловался он. — Им хоть кол на голове теши — они все свое! Так, Володенька?

Нет, хитер Трофимыч, ох и хитер… Просто лис в сиропе! Матерый лис, седой, битый, стреляный… Перевел-таки стрелки с больной головы на здоровую, старый хрен!

Против воли сотник усмехнулся и покачал головой. Старший урядник немедленно подхватил его усмешку, сам заулыбался, показывая желтые, прокуренные, но еще крепкие зубы.

В общем-то, все понятно без слов… Глянешь в его нахальные голубые глазки — и все понятно… От этого веселья, заблестевшего между ними искорками, Володе окончательно расхотелось выговаривать старшине. Ну — брага, ну — самогонку гонит… А где ее не гонят, с другой стороны? В казачьих войсках служба без «самопляса» никогда не вытанцовывалась. А теперь, когда орбита обложена кораблями штатовцев, когда снабжение стало совсем никакое, и подавно…

— Трофимыч… — примирительно позвал сотник.

— Аюшки? — с готовностью откликнулся тот.

— А меня командиром батареи утвердили. Сейчас в штабе сказали — все, приказ подписан… Поздравили даже. Комендант Дегтярь лично руку пожал и речь двинул. Коротенько так, минуток на двадцать с гаком.

Сказал и подумал — словно хвастается.

— Так это же хорошо, Володенька! — Дед явно обрадовался. — Уже намедни казачки за это гутарили — мол, хорошо бы тебя утвердили… Ты же наш, свой, у нас начинал. А то пришлют какого ни есть долдона, толкуй потом с ним.

— Хорошо, — подтвердил Володя без особого веселья в голосе.

Дед понял. Он вообще-то все понимал, Трофимыч — умный мужик, хотя и любит строить из себя этакого деревенского валенка — кубыть, да мабуть, да небось с авосем. Мы, мол, люди простые, поселяне, коровам хвосты крутим, кашу вилами едим…

— А ты не сомневайся, сотник, за дисциплину! Это сейчас, пока затишье, казачки рассупонились мало-мало, — сказал Дед уже без своих обычных ухмылочек. — Тоже можно понять, устали люди, четвертый год, почитай, воюем. Металл уже уходился, не то что люди. Вот и чудят казачки, как без этого? На этой проклятой войне и святой начнет за пятки кусать, прости, господи… Когда боевые начнутся — порядок будет, это я тебе отвечаю! Даже не бери в голову, комбат…

— Твоими бы устами, старшина… — с сомнением качнул головой Володя.

— Э, мил человек… Что-то мне не нравится твое настроение, — насторожился Дед. — Ты, конечно, их благородие и офицер, а я всего лишь урядник, и не по чину вроде… Но я тебе по-простому, по-стариковски скажу, Володенька, — бросал бы ты разводить бодягу промеж души. Ты — командир, и все это знают, а кто забыл — тому я сам напомню, даже не сомневайся. — Трофимыч веско качнул темным литым кулаком, обильно опушенным жесткими белесыми волосками.

«Фундаментальный кулак! Убедительный, будто канцелярский штамп на бумаге!» — мысленно согласился сотник.

Несмотря на почти полные семьдесят, Дед еще мог в одиночку забросить в казенник снаряженную заряд-кассету, а та весит почти пять пудов. Даже смерть сыновей его не согнула, только теперь он каждый вечер подолгу молился, беззвучно шевеля губами перед батарейной иконой…

— Я ведь долго прожил, Володенька, я ж понимаю — ты теперь все оглядываешься на есаула-покойника, мол, как он, а как я, да как супротив него… — сказал Трофимыч. — А и не надо этого! Тебе — не надо! Семка Загребец, царствие ему небесное, вояка отчаянный был, лихой казак, кто бы спорил… Такой был ерш — без мыла в глотке застрянет… Да только он все больше на горло брал, нахрапом командовал, прости, господи, что о покойнике так-то… — набожно перекрестился старшина. — А я тебе так скажу, Володенька, по-стариковски скажу — оно не всегда нужно за горло брать. Иной раз, вишь ты, с людьми по-человечески хорошо бы, по-свойски… Не звери же, чтоб без конца друг на друга зубами щелкать. И без того народ залютел на этой войне — не приведи Иисусе…

Дед вдруг вскинулся, глянул на главный батарейный хронометр, упакованный в куб из бронестекла, и зачем-то сверился по часам коммуникатора на запястье. Похлопал широкой ладонью по кожуху, за которым сопела центрифуга 4–2. Судя по крепнущему запашку, брага уже набирала ядреную алкогольную суть.

Володя терпеливо ждал продолжения. Он знал, Дед никогда не выплескивается сразу.

«Остатнее слово дороже дорогого» — тоже выражение старшины.

— Я же помню, как ты летом пришел к нам на батарею. Хоть и офицер, сотник, а салага салагой, — продолжил Трофимыч. — Ну, думаем, мальчику романтики захотелось, пришел чины выслуживать, ордена ловить. А потом — штурм. Помнишь, как было-то?

Володя помнил. Еще бы не помнить! Десантные корабли штатовцев шли волна за волной, без продыха, накатывались, как прибой на камни, и казалось, дальнобойные установки раскалились от непрерывной работы.

Это казалось, конечно. Ему ли, дипломированному физику, не знать, что лазерные установки при работе не нагреваются, другое дело — силовые агрегаты. Хотя и у тех хорошие теплоотводы… А потом их батарею нащупали корабельные дальнобои с орбиты, и бункер словно бы закипел, и ладони действительно начали прижариваться к тумблерам, а пальцы — к клавишам…

Пожалуй, он тогда впервые ощутил противника совсем рядом, вспоминал потом Володя… Ну, пусть не совсем рядом, справедливости ради, — на многокилометровых расстояниях, приближенных сканерами и визорами, зато — «на луче», как называют это артиллеристы-лазерщики.

Потом бункер (тот, старый) начали планомерно долбить, и горела уже не только техника, люди тоже горели. Острый, душный смрад жженого мяса напоминал о давних студенческих пикниках с костром и шампурами. Противный запах, если разобраться. Только тогда Налимов почувствовал, насколько тошнотворно пахнет жженое мясо…

Они, оставшиеся, продолжали стрелять, «держали лучи». Это казалось на тот момент самым главным, самым важным в жизни — свести весь мир в три точки прицела.

Нет, страха как такового не было. Злость, упрямство, азарт, ненависть, отчаяние — все что угодно, но страхом, шкурной заячьей дрожью это вроде бы не назовешь, вспоминал он потом…

Володя помнил, с самого первого сигнала боевой тревоги он сильно взволновался, как бы казаки-батарейцы чего не подумали, не решили бы, что их новый помкомбата струсил в первом же бою. Смешные, надо признать, опасения. С учетом происходящего — нелепо, по-детски глупые. Больше всего боялся того, чтоб не подумали, что он испугался — даже звучит нелепо. Но именно это чувство преобладало при первых атаках штатовцев, заставляя постоянно демонстрировать нервную, преувеличенную, обычно не присущую ему бодрость.

— Я, Володенька, тебе так скажу, — перебил его мысли Трофимыч. — Ты — наш, из 5-й дальнобойной, теперь уж точно наш. Потому что ты — настоящий мужик, правильный, хоть и любишь, бывает дело, размазать кашу по тарелке. Казачки так гутарят, а их не обманешь…

Слышать это было приятно. Даже более чем. Только неловко как-то, когда тебя хвалят прямо в глаза. Впрочем, про кашу на тарелке — это уже не слишком похоже на похвалу…

— Ладно, — неопределенно мотнул головой Володя. — Закрыли тему! Только слышь, Трофимыч, ты бы все-таки заканчивал свою бодягу, с брагой-то… В штабе сказали, того и гляди общую тревогу объявят, у штатовцев новые корабли замечены на подлете, вроде — десантные транспортники.

— Думаешь, опять полезут? — старшина озабоченно сдвинул неровные седые брови.

— Похоже на то.

— Да что ж им все неймется-то, разъедрить кочерыжку! — с чувством выругался Дед. — Война, почитай, закончилась, мирные переговоры уже идут, а им все неймется! И так ужо народу положили великие миллионы, а им все мало, чтоб их разорвало и подбросило! Все им мало, ети их мать, все нужно напоследок еще кого-нибудь уконтрапупить!

— Политики. Им хоть и напоследок — да помахать кулаками. А наши укрепрайоны снова на острие удара, нам — опять держаться… В штабе так говорили… Смотри, старшина, предупреждаю, тревогу объявят, солью твою брагу к чертовой бабушке! — пообещал комбат. — Прямо в отстойник солью, не посмотрю, насколько она нагулялась.

— Да не успеют, Володенька, как есть не успеют. Шесть минут, почитай, осталось — всего делов. А потом я ее — в бидончики, да запечатаю, да заховаю подальше. Потом, даст бог, перегоню как-нибудь…

У Володи вертелась на языке шутка о сомнительности божественного начала в изготовлении самогонного пойла, но он сдержался. При всех прочих, Дед был глубоко верующим человеком, от подколок на подобную тему немедленно начинал щетиниться.