Служба в мирное и военное время

Вот эти «окопные дяди», пещерные люди и похоронили Царя и Россию и стали — «рабами последнего раба»…

Когда-то, и, может быть, не в так уже далеком времени, придется наново строить Русскую армию. И тогда придется подумать об этом серьезно.

Партизаны!.. Боевой вид!.. Но форма одежды и дисциплина — прежде всего. Партизанить по своим тылам невелика заслуга. А боевой вид со вшами и совсем скверно…

Маленькая, но не очень любимая в кавалерии штука

От общего — к частному. У нас было положено, что казаки ездили на уздечках, а регулярная кавалерия — кирасиры, драгуны, уланы и гусары — на мундштуках. Споры о достоинствах мундштука и уздечки начались бесконечно давно. Уже в восьмидесятых годах прошлого столетия военная литература пестрела статьями — «мундштук или уздечка», «мундштук, уздечка или пелям» и т. д. Производились всевозможные опыты и, наконец, окончательно постановлено: регулярной кавалерии, в силу породы лошадей, низкого седла и пр. быть при мундштуках. Самое оголовье кавалерийское было так устроено, что не допускало езды на трензельке.

Но… Выступили в поход, и тут, и там, и в частях превосходнейших пошли разговорчики… «А, знаете, не снять ли мундштуки?.. И лошади и солдату легче и удобнее… Чистить не надо, поить, сена задать. В случае тревоги понуздал и вся недолга»… Сняли…

Кто позволил?.. Никто… Сами… И никто им не «напырял», как следует… Когда потом удивлялись, как это так вышло, что армия молниеносно как-то развалилась и перестала быть, как это приказ N1 какого-то Соколова мог все изменить, — удивляться не надо было. Армия давно разваливалась нашими, господа, руками. Незаметно, но систематично. Сегодня мундштуки долой, завтра «винцерады» и соломенные шляпы, там не надо знамени, там отменить перекличку, там нарушим организацию. Микроб гниения вошел и никем не остановленный стал множиться и почковаться, разрушая мощный организм и подготовляя его к гибели. Спайка распадалась — распадалась с нею и армия.

Патроны

Весною 1915-го года в Русской Армии обнаружился недостаток патронов и снарядов. Летом того же года недостаток этот был настолько грозен, что наши армии начали, без достаточного давления со стороны противника, отступать.

Какие громы тогда посыпались со стороны «общественного мнения» на виновников такой нераспорядительности. Никто не хотел в те тревожные дни понять, что такой затяжной войны мало кто предвидел, что недостаток патронов и снарядов сказывался и у противника, в Австро-Германской армии, был он и у союзников, но только вследствие более широко развитой промышленности у них это не было так заметно и не приводило к столь тяжелым последствиям, как это было у нас, и что, следовательно, в этом виноваты не только военные власти, всего не предвидевшие и не предусмотревшие, но общий уклад русской жизни. Но тогда, да и теперь это продолжается, винили только верхи. Верхи не заготовили, верхи не доставили… «Нечего было и соваться в такую войну, если не с чем было воевать», — так шумело, жужжало, волновалось и критиковало «общественное мнение».

Но мы-то, строевые начальники, знали и видели и другое.

В мирное время мы учили солдата — даже плакаты такие развешивали по казарменным помещениям с золотыми буквами написанными прописями суворовских изречений.

«Береги пулю на три дня, а иногда и на целую кампанию. Стреляй редко, да метко». И как в мирное время берегли пулю! Стрельба, особенно в пехоте, была — священнодействие. Счетом патроны выдаются и счетом принимаются «стреляные» гильзы. Лишь самый незначительный процент потери таких гильз допускался. Каждую пулю особым деревянным колышком забивали на мишени, каждую пулю крестиком или ноликом отмечали в особой ведомости. Выдавали значки за отличную стрельбу, давали призовые часы, а офицерам — вензелевые изображения на приклады винтовок и на шашки. И стреляла Русская пехота ар-ти-стически!

Но вот вышли на войну. И не знаю, кто тогда сказал, откуда это взяли:

— Все это вздор… Цельная стрельба!.. Мировщина… Стрелять надо по площадям…

На черта же мы тогда учили: «подведи мушку под мишень… возьми ровную мушку, не сваливай винтовку, затаи дыхание, не дергай за спуск. Принимай во внимание ветер… Не видишь мишени (на боевой стрельбе) — не стреляй вовсе».

На войне (слава Богу, что не все) — запалили в белый свет, как в копеечку. Стали забывать ставить прицелы, а целиться считали и вовсе — не нужным.

В августе 1914-го года, где-то подле Замостья, исполняя задачу, шел я с полком, направляясь к новому месту, и вдруг услышал в стороне, верстах в двух от себя, неистовую ружейную стрельбу. Я, согласно с уставом, пошел «на выстрелы». Вижу: сотни три спешенных казаков не нашей дивизии, 2-й очереди, залегли за каменной огорожей и палят без перерыва. Я подъехал к ним верхом. Странное было у меня впечатление — ни одна пуля противника не посвистела надо мною, нигде не рыли пули землю с характерным коротким зыканьем.

— Что у вас тут такое? — спросил я залегшего с казаками войскового старшину.

— Тут, г-н полковник, противник, австрийцы, мы его было атаковали на конях… страсть он народа положил… Так мы уже спешились, огнем его выбиваем.

— Да где же он?

— А вон, на кладбище, за оградой схоронился.

И точно, на поле перед кладбищем лежало несколько убитых казаков и лошадей.

— Вы видите, по ком стреляете?

— Где же увидать?.. Он, ить, чаю, хоронится за оградой. Мы стреляем по площади.

Я приказал остановить стрельбу. Оглядел быстро винтовки у казаков. У кого был поднят прицел, у кого приподнят на колодке, у кого стоял «постоянный». Мертвая тишина была кругом. Послали разведку. На кладбище не было никого.

Напасешься на таких вояк патронов?!

Кто из бывших на войне не знает, что вызывало появление в небе аэроплана. Сначала легкое недоумение… «Свой?.. Нет, какое свой!.. Свой еще погодит… Валяй!.. Дуй в мою душу!..» Кругом все стреляло. Стреляли обозные, стреляли санитары, и вдохновившийся классный фельдшер садил пулю за пулей из своего тяжелого нагана. Потом этот ураганный огонь передавался в резервы и, наконец, заливал позиции. А аэроплан летит себе, чуть взял повыше и точно смеется над стрелками.

— Орлов, ваше благородие, на Кавказе сбивал, нюжли же в такую штуковину не попасть?!

Сколько же надо на это патронов?

Когда пехота, бывало, вела бой, то отдельных выстрелов не было слышно, но точно какой-то страшный котел кипел и клокотал на позиции. Обойдите в это время стрелков — вот сидит за бруствером «симпатяга», окопный дядя, которому «на кой хрен Царь нужон», он весь комком сжался за прикрытием, выставил винтовку дулом кверху и садит пуля за пулей… А прицелы? Лучше и не смотреть… Ведь стреляют «по площадям», «открыли баражный огонь»…

Какие же надо иметь для этого запасы патронов?..

И никто такого огня не боялся. И ведь об этом давно написано и в «Наставлении для обучения стрельбе», и во всех наших учебниках тактики: и у Драгомирова, и у Дуропа, и у Бонч-Бруевича. Всюду сказано, что неметкий огонь только ободряет неприятеля. Это было, впрочем, не только у нас, но и у противника. <…>

Так кто же в конце концов виноват, что патронов так скоро стало не хватать, — только ли высшее начальство, которое не предусмотрело, не знало, не распорядилось, или какая-то, и немалая, доля вины, лежит и на самих войсках, забывших, что и в современной войне надо беречь патрон и что в бою нужен не огонь по площадям, не «баражный» огонь, но огонь меткий?..

Винтовки

Не хватало винтовок… Приходившие пополнения оставались в тылу безоружными и получали ружья, постепенно, от убитых и раненых.

В мирное время уронит кто-нибудь винтовку… Самый звук ее падения, какой-то дребезжащий, приводит в нервное состояние все начальство. Громы и молнии… Карцер… Наряд «вне очереди», а под горячую руку не в меру ретивый унтер-офицер и по уху: «у!.. раззява! Свинячая морда! Баба ухват не уронит, а ты с-с-свол-лач!»

На войне… Вот наша позиция, только что оставленная войсками, все равно, пошли вперед или отступаем — сколько в ней торчит винтовок, воткнутых в землю штыками. Это раненые составили. Это винтовки убитых…

В тылу всякого народа немало шатается, но кто распорядится собирать винтовки, когда ротный командир, фельдфебель и каптенармус убиты и никем не заменены.

В мирное время потеря винтовки — суд… От ротного роту могут отобрать… На войне?..

Как же было не хватать винтовкам?!

Казакам полагались винтовки без штыка. В атаке, в спешенном бою, требовалось закинуть винтовку за плечи, выхватить шашку из ножен и рубить пешком. Но, испытав все неудобства такого способа пешей атаки, потянулись мои казаки к штыкам.

Я возбудил ходатайство (очень скоро и охотно удовлетворенное) о выдаче на полк штыков. Но еще ранее получения казаками «законных» штыков у многих появились штыки «незаконные».

— Откуда вы их берете? Крадете, что ли?

— Н-ник-как нет!.. Зачем?.. Нашли.

И точно: поискать по позиции, где был бой, находились и штыки. Потом оказалось, что и покупали казаки штыки у пехоты.

— За тридцать копеек, ваше высокоблагородие, всегда можно купить у подходящего пари.

Да, если «на кой хрен Царь ему сдался», то штыка-то ему и подавно не надо!

Вот и возвращаюсь я к началу моей статьи — вся эта сложная ротная иерархия фельдфебелей, каптенармусов, унтер-офицеров и ефрейторов на войне так же точно нужна, как и в мирное время. И хотя в роте и сорока штыков не наберется, она должна быть правильно рассчитана и организована. И без организации этой армия обращается в толпу, на которую ни патронов, ни оружия никак не напасешься.

Вши

Когда в 1915 г. перешли к позиционной войне, стали появляться на солдатах вши, а с ними появились и заболевания тифом. В кавалерии на лошадях началась чесотка.

Я не знал ни того, ни другого.

Полки вверенной мне дивизии я держал в окопах четыре дня, на пятый день была смена; полки, занимавшие окопы, уходили в резерв, опять-таки на четыре дня. Первый день была баня, стирка белья и приведение в порядок оружия, снаряжения и обмундирования, на второй и третий дни были небольшие, часа на два, конные учения или упражнения в рубке, уколах пиками и пр., даже и состязания на призы устраивали, на четвертый день был осмотр оружия, отдых, а ночью смена.

Ворчали на этот порядок все — от командиров полков до последнего казака, — но я был неумолим.

Зимою 1915 г. получил я на свой участок несколько рот пехоты. Славные такие прапорщики пришли с ротами, желторотые, пухлые, румяные. Установил я им смену понедельно: у них лошадей не было, потому я не считал нужным более частой смены.

Недели через две являются ко мне.

— Солдатики просят, чтобы оставили на позиции вовсе без смены.

— Это почему?

— Да так. Участок спокойный. А, между прочим, станешь на позиции, обзаведешься кое-чем, по землянкам, ну, там, лампы купишь, столы поделаешь, нары, а сменишься — другим отдавать.

С этими доводами я не согласился. Вшей у солдат не было, но недовольство было большое.

— Очень уже суетно все это… Каждую неделю ходи ему, убирайся… Ученья делай. Каки-таки ученья на войне?.. Тоска одна!..

На войне, особенно окопной, является у людей апатия и как результат ее — лень. Долг начальника эту лень побороть, иначе — вши, тиф, самоубийства у людей, чесотка и инфлюэнца у лошадей.

В книге ген. Масловского «Война на Кавказском фронте» прочитал я о том, сколько людей насмерть померзло во время зимних вьюг и снежных заносов на страшных горных перевалах, и задумался. Конечно, таких страшных вьюг, какие бывают в горах Малой Азии, мы, на европейском театре военных действий, не испытали, но помню, как в феврале 1915 г. трое суток ревела страшная пурга при 11 градусах мороза, как совершенно занесло на позиции пушки, заровняло окопы, как винтовки не стреляли, потому что смазка замерзла и затворы не скользили, а замерзших у нас, слава Богу, не было.

Сотенные командиры исполняли «Устав Гарнизонной Службы», в котором говорится, что при морозе более пяти градусов смена часовых производится каждый час, а в особо трудных обстоятельствах и чаще. Удаленные заставы были сняты вовсе, ибо в такую вьюгу и противнику нельзя было наступать, как следует оставлено было только наблюдение. Опять-таки знаю, ибо сам был в этих местах в мирное время и знаю, что такое горы Закавказья, что там все это сложнее и труднее, что дорог нет, есть только горные тропы, которые снегом занесло, но, повторяю, трудно — не невозможно.

Точное соблюдение уставов «Внутренней» и «Гарнизонной службы» спасает людей и от болезней и самой смерти. Еще Великая Екатерина сказала: «Всуе законы писать, когда их не исполнять»…

Но на войне-то как раз так и выходило, что уставы (т. е. законы) оказывались ненужными. Еще «Полевой устав» кое-как признавали, но уставы «внутренней службы» и «гарнизонный» были как-то позабыты.

И знал я даже старших начальников, которые в беседе с младшими иногда высказывали совершенно странный взгляд, что на войне все как-то особенно, и уставы и порядки мирного времени совершенно неприменимы…

Начальство и смотры

В мирное время в полки частенько наезжало всяческое начальство. Уже непременно каждый год начальник дивизии делал в полках инспекторский смотр и опрос претензий. И с каким ритуалом! Иногда высшее начальство приезжало экспромтом, внезапно, вдруг оказывалось где-то с заднего крыльца на кухне, пробовало пищу, а то вызовет роту и заставит проделать ротное ученье. В сущности, вся годовая жизнь полка протекала в смотрах: смотр новобранцев, смотры разведчиков и охотников, экзамен полковой учебной команды, смотр стрельбы — целое священнодействие, особенно если приезжал кто-нибудь из инспекции, смотры ротных учений, полковые смотры и т. д., и т. д. Начальство всюду «совало свой нос» и «грело» неисправных. Говорят, что Император НиколайI обмолвился крылатым словом о том, что всю Россию держат в порядке столоначальники и ротные командиры. Так надо добавить к этому, что ротных командиров держало в порядке, учило и «натаскивало» всяческое начальство. Сколько самых забавных историй и анекдотов написал известный писатель-юморист Егор Егоров (псевдоним) про такие смотры, сколько анекдотов ходило в Гвардии про смотры принца П.А.Ольденбургского или ген. Данилова, сколько рассказывали в Киевском округе про смотры ген. Драгомирова! Начальственное око непрерывно блюло за полками, подтягивало, разносило и хвалило. Смотрами составляли аттестации, а аттестациями создавались репутации и — карьера.

И к этому так привыкли.

Но когда пошла война, начальство во многих местах осталось где-то далеко позади. Ворчливый голос старого генерала слышался только в трубку телефона, да жестокие слова разноса или приказаний холодно и бесстрастно выстукивались перед чиновниками почтово-телеграфного ведомства на ленте полевого Юза или Морзе. В окопы старшее начальство жаловало редко. Надеялось на полковых командиров, а те на ротных…

В ноябре 1915 г. сменял я некую пехотную, с крупным номером, дивизию. Позиция была лесная и болотная, глушь и топь Полесья; длина участка была немалая — около 30 верст. Сверху от нас требовали еженедельного представления отчетных карт позиции, на которых должно было быть изображено, что сделано в смысле инженерной подготовки позиции за неделю. Особыми линиями и красками обозначились окопы, доведенные до нормальной профили в рост, особыми — коленная профиль и особыми — только трассированные. Из штаба корпуса получил я такую карту, составленную моим предшественником. На ней позиция была изображена в полной готовности. В двух-трех местах, вероятно из приличия, были показаны окопы коленной профили. Порадовались мы в штабе, что получаем такие позиции. Теперь отдохнем на готовеньком!

Смена, как полагается, происходила ночью. Пришли проводники от рот, разобрали назначенные на позицию сотни и по им ведомым лесным тропинкам повели казаков в окопы.

На другой день сели мы с нач. штаба, пол. ген. шт. Денисовым, на коней, взяли вестовых, карту и поехали на позицию. На позицию вела только одна дорога, подходившая почти к самому правому ее флангу. От нее вправо и влево дорог не было, были только тропы, натоптанные солдатами.

Мы слезли с лошадей, передали их вестовым, приказали вести их за ними по тропам, а сами пошли по окопам.

Идем, не нарадуемся. Окопы — загляденье! Внутренняя крутость оплетена плетнем, на бермах доски, амбразуры выделаны деревом. Впереди — проволока, девять рядов кольев; позади — землянки, «лисьи норы», ходы сообщения — все отделано, что называется «на ять». Так прошли мы с версту. Дальше — жалкие окопы, проволока в три ряда жиденьких кольев… Еще дальше одиночные окопы и никакой проволоки, вместо землянок — шалаши из веток. Словом — ничего. Смотрим на карту — там показана готовая позиция. Уже не сбились ли мы с дороги? Да нет… Вот и сотни наши стоят в пространстве, жмутся по одиночным окопам.

— Как же вы принимали такую позицию? — спрашиваю сотенного командира.

— А видите, ваше превосходительство, тут дело выходит деликатное. На позиции на автомобиле не проедешь, надо пешочком, а то начальство из автомобиля не вылезало. Рассказывали нам ротные командиры. Приедет по дороге, пройдет шагов сто по окопам, спросит: «у вас все так разделано?» — ну ему и ответят: «так точно, все готово, сами видите». Он дальше никогда и не ходил. Ну, сами знаете, если сверху не смотрят, снизу не исполняют. Ротные, или прапорщики, или из запаса. Солдатня спать здорова. Участок тихий, лесной. Ну, на авось и жили.

Пришлось нам с Денисовым перерисовать всю карту. Там, где была готовая позиция — и трассировки не оказалось. Было пустое место. Представил я эту карту, не объясняя, по понятным причинам, почему она такая, и получил нагоняй за то, что за истекшую неделю не только не подвинул инженерные работы вперед, но еще запустил и привел к разрушению сделанное раньше. Выпросил я себе батальон ополченцев и принялся за работы. Провозился с работами почти всю зиму, а по весне сдал позицию снова, но уже другой пехоте.

Почему же так вышло?.. А ротные?.. А полковые?.. Но и те и другие в мирное время заучены были быть под постоянным надзором начальственного ока и, когда его не оказалось, то отдались той апатии и лени, какие так незаметно на войне овладевают всеми сверху донизу.

Не слышал я, чтобы на войне ежегодно опрашивали претензии… Если и бывали когда смотры, то чисто парадного свойства… Высшее начальство было далеко. Это вызывалось, отчасти, условиями современной войны. Телефонная и телеграфная связь — все это было сложно и громоздко, штабы требовали для своей работы некоторого комфорта, поэтому искали «господских домов», большие села, железнодорожные станции. Как-то незаметно к концу 1914 г. удаление даже корпусных штабов стало доходить до десятков верст. Не везде и не всегда дороги были удобопроездны. Автомобили избаловали начальников. Штабы «закисали» в обстановке повседневной работы, сводок, донесений снизу, разговоров по телефону, докладов наверх, переговоров по проводу, черчения схем, ответов на запросы. Телефон и телеграф играли все большую роль и постепенно заменяли глаз и личный спрос. Да и на самом верху не очень любили, когда на вызов к проводу вдруг получался ответ: «нач. дивизии или ком. корпуса нет в штабе, он уехал на позицию»… Многие участки были таковы, что на них можно было проехать только ночью, на другие надо было идти несколько верст пешком… Ну и явилось соблазнительное предложение: вот я уйду, а там что-нибудь случится, нет, уже лучше как-нибудь в другой раз… И месяцами оставались части без начальственного посещения.

Так постепенно армия выпадала из рук своего высшего командования. Начальники становились далекими и незнаемыми. Два года я командовал дивизией и кроме своего ком. корпуса — ген. Гилленшмидта, приезжавшего очень часто и жившего почти на самой позиции, старших не видал. Когда перед Луцким прорывом попали мы в армию ген. Каледина, тот приезжал к нам два раза и даже делал смотры полкам. И как это всех освежило и подтянуло!..

Армия постепенно все более и более предоставлялась ротным и полковым командирам, а те уже были не те, которые готовили полки в мирное время. Армия как бы рассыпалась.

Вот почему так легко пришел к ней приказ N 1-й, уничтоживший армию. Почва была отменно подготовлена к восприятию вредных семян.

«Наш» командир и «отец-командир»

На войне выкристаллизовалось два основных типа начальников: — «наш» командир и «отец-командир».

«Наш» командир это — в Японскую войну — Гернгросс, Горбатовский, гр. Келлер, Кондратенко, Лечицкий, Леш, Мищенко, Рашевский, Ренненкампф, Самсонов и многие, многие другие. В Великую войну: Гилленшмидт, Гобято, Головин, Деникин, Каледин, гр. Келлер, Корнилов, Лохвицкий, Марков, А.А.Павлов, Скалон и многие, многие другие.

«Наш» командир — это тот, кто в страшную минуту боя — «с нами». Пулям он не кланяется, перед снарядами не сгибается. Придет на позицию, если на ней в это время начнется обстрел, — он не убежит по ходу сообщения незаметно, не исчезнет в блиндаже, но ходит по окопам, посмеивается, шутит с солдатами. Станет на бруствер, в бинокль неприятеля рассматривает. Все на нем ловко пригнано, коленка под шинелью не дрожит, голос не меняется. Поведет в атаку — сам приедет на главный наблюдательный пункт, смотрит в трубу, отдает приказания артиллерии. Понеслась с громовым «ура» атака, сбила, смяла, растоптала врага; глядишь — он уже тут, в передних рядах, благодарит, распоряжается преследованием.

«Наш» командир часто ранен (Каледин, Скалон и др.), убит (Кондратенко, гр. Келлер в Японскую войну и др.) — его память свято чтится. Любовь к нему солдат крепкая, и то, что с «нашим» командиром солдату бывает нелегко, — это ему охотно прощается, зато с ним всегда победа, а победа — это и есть столь желанный конец войны.

Совсем другое дело — «отец-командир».

Разговор ночью. Вдоль шоссе невидимым, густым стадом лежит отдыхающая на привале пехота. Людей не видно. Лишь часто вспыхивают огоньки папирос-крученок и «козьих ножек» да густо пахнет пехотным солдатом.

— Не-ет, наш… Ничего — жить можно…

Что и говорить — отец!.. Отца родного не надо. Он, ка-ак солдата жалеет… Ну и себя бережет… Не без того… Все норовит подальше… Не лезет, куда не спрашивают. Он над убитым-то плачет, как над сыном. Ему солдата вон как жаль, как сына родного. Он прямо сказал: «Мне эти кресты-награды — чисто наплевать… Мне вы, голубчики, живы бы были…» Отец родной — не командир!

И умеет этот «отец» командир увильнуть от боя, а не удастся — он при первых же потерях плачет в телефон, требует подмоги, а «солдатики» его тихо бредут с позиции с унылыми, плачущими лицами.

— Держаться прямо невозможно — ну, чистый ад!.. Так и засыпает, так и крошит. Живых, почитай, никого в полку и не осталось.

А дня через два, в глухом тылу, отведенный на «отдых» полк, глядишь, почти весь собрался. «Отец» командир с довольным видом ходит по кухням, пробует пищу, шутит:

— Нам, братцы, орлами не летать… Орлы пусть воюют, нам себя оберегать… Для России, для дома!

Любили таких солдаты? В большинстве — нет. Презирали немного. Но ценили: бережет солдата. Отец родной!..

Механизм армии

Та тема, на которую я пишу, бесконечна и разнообразна. О ней всего не переговоришь, всего не напишешь. Но говорить на эти темы надо всегда, даже и теперь, когда, кажется, и не видишь, когда же по-настоящему-то строиться будет Русская, не красная, армия, не классовая, не партийная, но Государственная — Русская. Надо говорить, потому что многим читателям придется принять участие в этом строительстве, в образовании и воспитании армии, и надо знать все слабые и сильные места старого, погибшего, знать и то, что, может быть, и способствовало самой гибели.