Амазонка пустыни

— Кажется, я вам не мешала до сих пор.

Иван Павлович не ответил. «Действительно, — поду-мал он, — мешала она мне или нет? Стала с ее приездом моя жизнь лучше и уютнее или хуже? То стеснение, кото-рое она делала, не окупалось ли оно ее хозяйственными способностями, а главное, ее милым, веселым характе-ром?» Было бы жестокой несправедливостью сказать, что она ему мешала.

— Нет, не мешали. И я вам скажу: мы едем в военную экспедицию, в набег, в котором для женщины нет места.

— Почему?.. Нет, дядя Ваня, вы возьмете меня с со-бой.

И она бросилась переодеваться и приказала Царан-ке седлать и вьючить лошадь.

Она явилась на дворе, где уже строились казаки во всеоружии: в кабардинской шапке, лихо заломленной набок, с винтовкой за плечами, с ножом и патронташами на поясе.

— Фанни, — строго сказал ей Иван Павлович. — Вы не поедете с нами. Я вам это запрещаю.

— Я умоляю вас взять меня. Помилуйте. Военная эк-спедиция. Такой редкий случай. Дядя Ваня!

— Ни за что. И думать не смейте. Я не хочу риско-вать вами… Да и своей служебной карьерой тоже.

— Дядя Ваня, я не стесню вас.

— И думать не смейте. Ни за что!

— Я сама поеду.

— Вы заставите меня употребить насилие. Я окружу вас казаками и со скандалом верну вас на пост. Она заплакала.

— Дядя Ваня, это жестоко! За что вы со мною так поступаете?

Он молчал.

— Дядя Ваня, я все для вас сделаю, что вы ни, по-просите, только возьмите меня с собою.

— Я уже сказал вам, что не возьму. Потрудитесь ид-ти в дом, переодеться в свое платье, расседлать ваших ло-шадей и терпеливо ожидать нас на посту, не смея никуда без меня отлучаться, так как неизвестно, куда бросятся разбойники, когда мы их нажмем.

— Вы гонитесь за разбойниками. И не берете ме-ня, — простонала в отчаянии Фанни.

— Не беру-с!.. Потрудитесь идти в дом и переодеться… Фанни знала характер Ивана Павловича и поняла, что дальнейшие разговоры бесполезны. Она замолчала.

Но она не пошла в дом и не переоделась, а решила ожи-дать во всеоружии на посту возвращения «счастливого» дяди Вани.

— Вахмистр, готовы люди? — крикнул Иван Павлович.

— Готовы, ваше благородие, — отвечал молодой, черноусый урядник Порох, бывший на посту за вахмистра.

— Носилки забраны?

— Забраны.

— Фельдшера и кузнец есть?

— Однако, есть.

— Господи, благослови! Айда, ребята, с Богом. Иван Павлович сел на Красавчика и тронул его от поста. За ним стали вытягиваться казаки. Остающиеся де-сять казаков с пожеланиями счастливого пути проводили их до ворот с трепыхавшимся над ними вылинявшим рус-ским флагом. Проводила вместе с ними и Фанни. Печаль-ная, до глубины души оскорбленная, задетая за живое, она стояла у ворот и полными слез глазами смотрела, как спускался по красноватой песчаной дороге отряд всадни-ков на маленьких пестрых лошадях. Тонкая пыль, озарен-ная последними лучами заходящего за горы солнца, ви-лась над ними и казалась золотой. Туманная даль, лило-вые горы манили, суля неизведанные волнения, обещая новые переживания, обещая «приключения», которых так жаждало пылкое сердце Фанни.

Темная тихая ночь без луны незаметно надвинулась над пустыней. Загорелись яркие звезды и стали перешеп-тываться между собой лучами, плетя бесконечную сказку мира. Фанни уселась у ворот на камни, поставила винтов-ку подле себя и стала внимать ночным шорохам земли: неумолчному шуму Кольджатки, тихому шепоту веками скользящих ледников и неуловимо тихому шелесту песков пустыни.

И волшебная темная ночь у подножия Божьего тро-на заколдовала ее.

Иван Павлович шел на соединение с Аничковым «ла-вой». Этот чисто восточный способ передвижения заклю-чался в том, что шли, не останавливаясь, шагом, рысью и наметом до тех пор, пока хватало сил у лошадей. Потом отыскивали в степи табун, отбирали в нем лучших лоша-дей, переседлывали, своих, усталых, пускали в табун, а на свежих гнали дальше.

Переседлавши в предрассветном сумраке, Иван Пав-лович за ночь сделал восемьдесят верст, спустился в пус-тыню и около восьми часов в ярком блеске солнца и пес-ков увидал глинобитные стены и низкие длинные по-стройки с плоскими соломенными, облепленными землей, крышами маленького полуразрушенного кишлака у стан-ции Менде-Кара, где, по его расчету, должен был ожи-дать Аничков.

И действительно, под навесами стояли оседланные лошади, а между ними крепким дневным сном спали ка-заки. Ружья лежали подле них.

Маленький приземистый казак с винтовкой на плече вытянулся перед Иваном Павловичем.

— Хорунжий Аничков здесь? — спросил у него Иван Павлович.

— У хате, — коротко ответил казак.

— Давно приехали?

— Да часа два как тут, ваше благородие.

— Ну, ребята, — сказал Иван Павлович уже слезшим казакам, — живо чаю, вари себе плов, отдохни мало-ма-ло, после полудня и дальше.

— Понимаем, ваше благородие.

Не прошло и получаса, как на дворе горели костры из саксаула, в нанизанных на прутья котелках кипела вода и варился рис под наблюдением «очередных», лоша-ди жевали сено, а казаки, разметавшись в самых невероятных позах, храпели на все лады «в солкынчике» длин-ного пустого навеса.

Аничков сидел в хате на соломенной циновке подле низкого, в пол-аршина, квадратного желтого полирован-ного стола, на котором были дунганские лепешки из полусырого теста, круглые низкие фарфоровые чашки без ручек и без блюдечек и два котелка: один — с кипятком, другой — с заваренным чаем.

Против Аничкова, поджав ноги, сидел худой желтый дунганин в грязно-серой длинной рубахе, маленькими ко-сыми глазками поблескивал на офицера и отвечал короткими гортанными звуками. Говорили по-киргизски.

— Ну вот и ты, слава Богу, — сказал Аничков, вста-вая навстречу Ивану Павловичу.

— Ну как? Что разведали?

— Дело дрянь. Вот, видишь ли, — Аничков достал из полевой сумки испещренную густыми и черными гори-зонталями карту и разложил ее на столе.

Иван Павлович подсел к столу. Дунганин дул на чашку с чаем, с суеверным страхом косился на карту, но все посматривал на нее и прислушивался к тому, что го-ворили между собою по-русски офицеры.

— Вот, видишь ли… Дунгане и переселенцы в Зай-цевском уверяют, что Зариф уже в Пржевальске или его окрестностях. Если нам идти, как приказано, на Каркару и через почтовый перевал на Пржевальск, все будет кон-чено. Пехоте… а какая там пехота и сколько — сам зна-ешь… Местная команда… Разве она за ним угонится!! Значит, и Иссык-Кульский монастырь, и Сазановка в его власти. И мы… опять в дураках.

Аничков поднял свое худощавое лицо без бороды и усов, темное от загара, и остро карими глазами посмот-рел на Ивана Павловича.

— Так как же? Другого пути нет.

— Да, нет. А поэтому мало-мало надо считать двес-ти верст.

— Да хоть и лавой идти — меньше двух суток не обернешься.

— А устанут люди как! А ведь настигли — и прямо бой. Зариф-то в Пржевальске лошадей сменит, а мы где!.. У Зарифа глаза везде — ему про нас скажут, а нам никогда.

Иван Павлович поник головой. Выходило, опять впустую. Опять в свиной след попадут, опять победа За-рифа и срам для сибирских казаков.

— Эх, нехорошо, — с досадой проговорил Иван Пав-лович.

— Что говорить… Плохо. Но смотри, что я надумал. Вот урочище Менде-Кара, где мы, а вот Пржевальск, где Зариф. Ведь сорок верст всего! Каких-нибудь двадцать дюймов по карте, — растопыривая по плану темные паль-цы, сказал Аничков.

— Но горы?

— Видишь, ущелье отсюда и ущелье оттуда, а меж-ду — ледник. Почти сходятся. Я спрашивал дунгана, го-ворит, что киргизы летом здесь скот перегоняют в Прже-вальск. Я послал за проводником. Как ни труден путь — за двенадцать часов сделаем его, а главное, насядем на Зарифа оттуда, откуда он нас никак не ждет.

— Ну что же, — раздумчиво сказал Иван Павло-вич, — попробуем.

— Да не попробуем, а сделаем. Если Зариф сегодня У Пржевальска, он сразу не нападет — побоится. Нападет завтра. А завтра мы его окружим. Проводник — мой та-мыр — человек надежный… Согласен.

— Ладно. А пока поспим. Я всю ночь в седле.

— Да и я тоже, — зевая, сказал Аничков.

Они допили чай, завернулись в бурки и улеглись на земляном полу в тенистой прохладе сумрачной дунган-ской фанзы.

Дунганин, тихо ступая босыми ногами между спящих, прибрал посуду и вышел за дверь дома. И в доме, и на дворе была томительная предполуденная тишина. Под навесом лошади лениво обмахивались хвостами и уже пе-рестали жевать. Жара томила.

Солнце с безоблачного темно-синего неба лило жгучие лучи на желтый песок пустыни, на черные камни скал, на серую колючую траву, жесткими пучками торчавшую кое-где между камней, и на редкие, сухие, безобразные, точно се-рые змеи, ползущие по камням, мертвые стволы саксаула. Недвижный воздух был пропитан зноем. Большой орел за-стыл в небе, распластав в небесной синеве громадные кры-лья, черные с белым, и неподвижность пустыни нарушали только ящерицы с задранными кверху хвостами, озабочен-но перебегавшие по раскаленному, как печь, песку.

Дунганин оглянулся на дневального казака — но и тот, казалось, стоя спал.

Дунганин сделал два шага и вышел за ворота. Здесь зной казался еще сильнее. Далекие горы резко блестели в безоблачном небе белыми пятнами ледников, казавших-ся маленькими пушинками, насевшими на лиловых наве-сах и пиках вершин.

Дунганин быстрой и легкой походкой пошел по рас-каленному желтому песку. И долго было видно, как мель-кали его коричневые икры по поднимавшейся к горам пустыне и то поднималась, то опускалась черная голова.

XI

В одиннадцать часов приехал проводник. Это был немолодой, рослый, могучего сложения киргиз. Он приехал на маленькой тощей рыжей лошади, и казалось, что он раздавит ее своим большим тяжелым телом, одетым в теплый ватный халат, белый с темно-лиловыми полоса-ми, и в шапку лилового бархата с опушкой из лисьего меха.

Открытая грудь, поросшая густыми волосами, была черна и серебрилась мелкими каплями пота, как роса, сверкавшими на мехе его волос. Черные прямые жесткие усы и маленькая бородка были на его темно-бронзовом лице.

— Ассалам алейкум! — сказал он, входя в фанзу и прикладывая ладони ко лбу.

— Алейкум ассалам, — поднимаясь, сказал Аничков, поздоровался за руку с киргизом и повел с ним беседу.

— Можно пройти, — весело сказал он Ивану Павло-вичу, — но надо идти сейчас, чтобы до ночи пройти лед-ник. Ночью идти нельзя.

— Ну, так я иду будить казаков, и айда!

Не прошло и десяти минут, как сонный двор был полон жизни. Кряхтели и стонали лошади, которым туго подтягивали подпруги, из колодезной ямы носили пару-синовые ведра и поили лошадей и с тихим гомоном сади-лись на коней казаки. Сон не сошел еще с их распаренных зноем лиц, И движения были медленны и ленивы.

Тамыр Аничкова, сидя на своем рыжем коньке, по-корно ожидал у ворот.

— Ну, — сказал Аничков, на прекрасной, рослой кровной лошади выдвигаясь к нему, — айда.

Отряд стал вытягиваться из ворот.

Пустыня полого поднималась к горам, и горы каза-лись близкими. Ровный и плотный, точно утрамбован-ный, выглаженный водами давнишнего потопа, песок был красновато-желтого цвета. Розовая пыль поднима-лась от отряда и казалась прозрачной дымкой. Пучки желтой верблюжей травки становились реже и наконец исчезли. Кругом был только песок, и перед глазами часа-ми стояли горы, все такие же близкие, но до которых ни-как не добраться.

Лошади сбавили ход. В синеве знойного неба трепе-тали над желтыми песками обманчивые миражи. Рассти-лались студеной синевой прозрачные озера, над ними в мягкой зелени тамарисков, груш и яблонь стояли дун-ганские кишлаки. В небе дрожали причудливые лиловые пики гор, которых на деле не было. Воздух точно играл, дрожал и переливался, создавая все новые картины.

Два часа пути не изменили ландшафта, только дей-ствительно придвинулись горы, стало легче дышать, воз-дух стал более редким. Но от раскаленных гор пылало жаром, как из печи, и лошади и всадники изнемогали от зноя.

На одиннадцатой версте в песке пустыни обнаружи-лось широкое углубление, сплошь забросанное шлифо-ванными ползшим когда-то здесь ледником серыми кам-нями. Сошли в это углубление и пошли по мелкой гальке. Долина становилась глубже. Оба берега поднимались по краям на несколько аршин, обнажая породу камня и по-казывая сланцевые наслоения. Из песчаных осыпей кое-где торчали корявые ветки саксаула. Местами из-под зем-ли среди камней пробивался тихо журчащий ручеек, раз-ливался по песчаной осыпи и исчезал в песке. Мокрый песок был буро-красного цвета, и из него густо торчали иголки ярко-зеленой травы, и сверкали низкие желтые звездочки горного одуванчика.

Стало свежее. Холод гор и близость ледника дали наконец себя чувствовать, и казаки вздохнули полной грудью. Подъем становился круче. Русло было завалено крупными камнями, скалами, между которыми вилась чуть заметная тропинка. По бокам уже не был песок — гнейс и сланцы, но торчали черные скалы базальта, пере-межаемые гранитами и порфирами. Шли по узкому коридору, по одному, один на хвосте у другого. Разговоры и тихие протяжные песни в колонне смолкли. Вошли в ущелье мертвых диких гор, и давило величие скал и пи-ков. Под ногами непрерывно струился ручеек студеной воды, но не было травы, и темно-зеленый, почти черный мох покрывал скалы.

Орлы реяли над колонной. Их потревожило вторже-ние людей, и они срывались со скал, подпуская к себе так близко, что отчетливо были видны их большие и кривые клювы цвета слоновой кости и зоркие смелые глаза.

Наконец путь преградила осыпь громадных камней, наваленных один на другой. Пришлось карабкаться, цеп-ляясь руками и помогая друг другу. За казаками карабка-лись лошади. За каменистым кряжем была ровная и чис-тая площадка нежного серебристого песка — дно бывше-го здесь озера. Прошли его спорой рысью и подошли к беспорядочно наваленной груде камней, как лестница, поднимавшейся наверх.

Воздух был редок и прохладен. Вечерело. Каждый аршин пути завоевывался с трудом, колонна растяну-лась, и люди, и лошади карабкались в гору, как козявки. Ни один звук не нарушал тишины гор, и в их вековечном безмолвии слышался топот копыт, тяжелое дыхание лю-дей да вздохи и стоны падавших коленями на камни ло-шадей.

Древность породы, непостижимая человеческому уму тайна образования этих пиков, каменных осыпей, следы бывшей здесь когда-то титанической работы при-роды, которая льдами и водой шлифовала порфиры и граниты, присутствие здесь когда-то страшной массы воды, которая отлагала пласты слюды, сланца, глины и песка, разбросанные в беспорядке громадные камни и скалы, брошенные откуда-то страшной силой и врос-шие в землю, — все говорило, что здесь раньше не было покоя. Двигались скалы и горы, бушевало море потопа, далекий вулкан бросал каменья на десятки верст, а потом медленно, упорно, с жестокостью природы ползли вниз громадные ледники. Это было. Когда? Никто из живущих здесь не помнит когда. Ни одна здешняя летопись не го-ворит об этом. И повествуют это только скалы, пролетев-шие пространство, только истертые бока твердых камен-ных пород да жесткий кварц, обращенный в нежный, се-ребристый, легкий, полупрозрачный песок.

Жутко было здесь человеку, заглянувшему в тайны мироздания и прочитавшему книгу природы, услышав-шему те «неизреченные глаголы», которые, по словам пророка, нельзя слышать безнаказанно людскими ушами.

Должно быть, солнце, давно не видное из узкого ко-ридора скал, село за горы. Сумерки надвинулись. Небо стало темное, и ярко вспыхнули звезды. Иван Павлович нашел в полутьме хвост лошади головного дозора. Дозо-ры стояли. Оставив Красавчика, он протискался вперед. Аничков и киргиз совещались.

— В чем дело? — спросил Иван Павлович.

— Дальше идти нельзя, — отвечал Аничков.

— Как? Совсем?

— Нет, до утра. Мы стоим под ледником. Наверх пробита в снегу лестница, но сейчас ее не видно. В снегу могут быть провалы, заметенные снегом. Надо ждать до утра.

— Печально.

— Ничего не попишешь.

Иван Павлович с Аничковым прошли вперед. Щель расширилась, образовалась как бы чашка в скале. Под ногами захлюпала вода. Серебристо-белой стеной, пре-граждая дорогу, саженей десять вышиной, перед ними ле-жал ноздреватый снег. Ледяным холодом обжигало дыха-ние… Когда они остановились, стала слышна непрерыв-ная капель на разные тона воды, падавшей со дна ледника в озеро.

Казаки вывязали из вьюков шинели и оделись в них. Появились маленькие сучки саксаула, которые опытный сибирский казак не ленится собирать на походе в пусты-не зная, что на привале нигде не достанешь леса и дров; запылали костры, бросая причудливые тени на снеговую стену и отсвечивая в ней красноватыми пятнами, и каза-ки уселись «чаевать».

XII

О, эта ночь, долгая ночь в горах у подошвы ледника! Ночь без ярких больших костров, которые могут согреть, ночь после зноя похода по раскаленной пустыне. Тихая молчаливая ночь. Какой бесконечно долгой и холодной казалась она казакам!

Сначала тишина ее нарушалась гомоном людей, схо-дившихся к котелкам с чаем и пившим чай, раздавались короткие, деловые замечания. Слышалось чавканье и ду-тье на горячие котелки и железные кружки. Потом води-ли поить лошадей, возились над ними, снимали седла и вьюки. Навешивали торбы с ячменем. Около получаса в сплошной темноте слышалось частое жевание лошади-ных челюстей, довольное фыркание и тяжелые вздохи. Потом люди громоздились, укладываясь кучками между скал, раздалось сопение, притихли лошади и тоже засну-ли, понуривши головы.