Амазонка пустыни

— Фанни, — гневно крикнула она, но он не рискнул так ее назвать, да, пожалуй, и не хотел, боясь, что это невольно установит ту интимную близость, которой он так боялся.

— Долг гостеприимства обязывает меня принять вас. Милости просим. Казаков я устрою. А ваши вещи… Я ду-маю, до выяснения ваших намерений их можно будет оставить в двуколке.

— Очень любезно с вашей стороны. Но вы напрас-но так беспокоитесь. У меня в вещах есть отличная ан-глийская палатка, мой калмык — потому что он со мной, кроме казаков вашего полка, которых мне против моей воли навязал ваш бригадный генерал, — ее мне расста-вит. Скажите, вон та горная речушка и есть граница Рос-сии и Китая?

— Да.

— Значит, по ту сторону, в ста шагах отсюда, китай-ская земля?

— Совершенно верно.

— Я думаю, что Его Величество китайский богдыхан ничего не будет иметь против, если Фанни Полякова вос-пользуется его гостеприимством?

— Я этого не допущу. У нас есть комната для при-езжающих, и вы можете пока в ней устроиться. Запева-лов! — крикнул Иван Павлович своему денщику и, когда тот явился, приказал ему согреть чай и приготовить что-либо на закуску. — Пока он готовит нам, я проведу вас в вашу комнату.

Казаки и калмык начали разгружать повозку и вно-сить ящики и сундуки в комнату для приезжающих. Запе-валов подал ей воду для умывания, а в это время Иван Павлович гневно ходил взад и вперед по веранде и думал неотвязную думу: «Вот принесла нелегкая!.. Племянница, черт ее подери! Она такая же мне племянница, как чертя-ка батька. Вместе детьми играли!» Это правда, когда-то он из корпуса на вакации ездил в Задонские степи на зимов-ник Полякова, но он даже и не помнил, чтобы там была девочка. Да и мог ли он ее помнить, когда ей было тогда 4–5 лет. «Не было печали! Прощай теперь и охота, и поиски в горах за золотом, и экспедиции в таинственные пади к таким ущельям и водопадам, где никогда нога европейца не бывала! Нет, надо объясниться и дать ей понять всю неуместность и невозможность ее пребывания в Кольджате».

III

Запевалов поставил на не накрытый скатертью стол синий эмалированный чайник с кипятком, принес стаканы и подал на тарелке грубо нарезанную толстыми ломтями колбасу и кусок холодной баранины, из которой неаппе-титно торчала кость. На тарелке же был и кусок хлеба. Все это выглядело жалко, бедно и неопрятно. Он поста-вил свечи в стеклянных колпаках, но их не зажигали, что-бы не залетали мошки.

— Феодосия Николаевна, — крикнул в двери Иван Павлович, — если готовы, пожалуйте, чай подан.

— Фанни! — гневно крикнула девушка. — Иду сейчас. Она вошла в том же костюме в его кабинет.

— Можно повесить? — спросила она, указывая на ружье и на свободный гвоздь на стене против двери. — Пожалуйста, — холодно сказал он.

Она ловким движением скинула винтовку и папаху и повесила их на гвоздь. Теперь при свете лампы ее густые темные волосы, подобранные вверх, отливали в изгибах червонцем. Они мешали ей. Она тряхнула головой и тяже-лые косы упали на спину, рассыпались и ароматным об-лаком закрыли всю спину.

— Чай на веранде, — сказал Иван Павлович, откры-вая дверь кабинета.

Фанни вышла на веранду.

— Боже, какая прелесть! — воскликнула она. — И ка-кой воздух! Какая легкость! Даже в ушах звенит. Какая здесь высота?

— Две с половиной версты.

— Вы знаете… Это такой вид, что его за деньги мож-но показывать.

Несколькими смелыми обрывами, крутыми отвес-ными скалами, рядом мягко сливающихся с равниной холмистых цепочек Алатауские горы срывались в доли-ну реки Текеса. Эта долина теперь была полна клубяще-гося мрака и казалась бездонной. Где-то далеко-далеко на востоке совершенно черными зубцами перерезывали долину горы. Из-за них громадным красным диском поднималась луна, зардевшаяся, будто от стыда, и еще не дающая света. И по мере того как она поднималась, ее верхний край бледнел, становился серебристым и она уменьшалась в размерах. И точно шар, осторожно пу-щенный вверх, она медленно и величаво поднялась над далекими горами и поплыла в бледнеющую от ее прикос-новения густую синеву неба. Колеблющийся в долине над рекой туман засеребрился и стал, как потрясаемая парча, переливать тонами яркого опала. Вспыхнул где-то крас-ной точкой далекий костер пастухов, и взор, настраивае-мый фантазией, начал творить волшебные картины во-сточной сказки. Чудились в серебром залитой долине города удивительной красоты, пестрые ковры, золото и самоцветные камни людских уборов.

Вправо грозно вздымались, уходя по краю долины, величественные черные отроги Терскей-Алатау, порос-шие по северным скатам высокими елями с мохнатой хво-ей. На их вершинах, как полированное серебро, горели ледники, и за ними далеко-далеко, будто висящий в воз-духе, громадный брильянт Коинур, отделенный верени-цей облаков от своей подошвы, блеснул сахарной голо-вой, правильным покатым конусом, весь укрытый снегом Хан-Тенгри, почаровал несколько мгновений глаз таин-ственным блеском недосягаемой вершины своей и исчез, закутавшись облаками.

И странно было в прозрачной тиши ночи с неколеб-лемым воздухом сознавать, что там ревет жестокая вью-га и вихри снега мечутся по ледникам. И чудилось, будто чувствуешь, сидя на этой высоте, стремительный бег зем-ли и ее непрерывное вращение. Казалось, что эта могучая вершина рассекает необъятное пространство миров и не-сется с землей в неведомую даль…

Кружилась голова от редкого воздуха, от ярко бро-шенной прямо в лицо мертвой улыбки луны, от высоты, необъятного простора и таинства ночи.

Внизу, между кустов рябины и дикого барбариса, по каменистому ложу неслась Кольджатка. Тихая днем, она начала теперь ворковать и шуметь, пополняемая водами подтаявших за день ледников. Ни одного человеческого голоса, ни лая собак, ни блеяния стад не было слышно, и ухватившейся за перила решетки Фанни показалось, что она одна несется где-то в безвоздушном пространстве, увлекаемая землей в ее неведомый путь.

Так прошло несколько минут. Иван Павлович не мешал Фанни любоваться видом. Он сам слишком любил, понимал, ценил и восхищался красотами Кольджатских восходов и закатов, и он как собственник, как хозяин этой красоты был доволен, что она так поразила его гостью. Но сам он в этот вечер уже не мог любоваться чарами лунной ночи в горах. Ему отравляла удовольствие эта женщина, стоявшая рядом с ним, непрошеная и незваная, явившаяся сюда Бог весть с какими целями…

Снизу и слева раздался протяжный зовущий крик. Он зазвенел в ночной тиши тоскующим призывом мятущейся души и стих, а потом повторился снова призывной нотой. — Ла Аллах иль Аллах, — взывал муэдзин в дунган-ском поселке к ночной молитве.

Пролаяла внизу собака, и снова все стихло, будто ви-дение жизни, будто трепет человеческого дыхания про-неслись вдоль мощной груди земли и затихли…

В выявившейся теперь ночи волшебными казались воздушные дали и таинственной тишина. И точно для того, чтобы нарушить эту грезу чарующей сказки, сзади дома раздался могучий окрик:

— Кот-торые люди, выходи строиться на переклич-ку…

И загомонили на площадке поста казаки. И скоро, хрипя и срываясь, будто простуженная сыростью ночи, запела кавалерийскую зорю старая ржавая труба постово-го трубача…

IV

— Итак, — проговорила Фанни, наливая себе вто-рой стакан чая и вынимая тоненькими пальчиками с от-деленным и манерно загнутым вверх мизинцем из жес-тянки, принесенной Иваном Павловичем, квадратное печенье petit beurre, — итак, вас удивляет, что я сюда приехала?

— Откровенно говоря, — да.

— Слушайте. Условимся наперед и навсегда гово-рить только правду. Говорить действительно откровенно и то, что думаешь.

— Вряд ли это возможно!

— Уж очень, верно, вы меня ругаете, — улыбаясь ми-лой детской улыбкой, сказала Фанни.

— Нет, зачем так, — смутившись, отвечал Иван Пав-лович, — но признаюсь, ваш поступок мне непонятен.

— Почему?

— Да мало ли уголков в России более привлекатель-ных, нежели глухой пограничный пост в Центральной Азии. И почему из всех родственников вы вспомнили какого-то троюродного, если еще и не дальше, дядю, кото-рый давно порвал с Доном и донской родней и живет от-шельником?

— Меня тянуло путешествовать.

— Есть путешествия много интереснее. Поехали бы в Париж или Швейцарию, ну, на озеро Комо, что ли.

Брезгливая гримаска скривила хорошенькие губы Фанни.

— И в Париже, и в Швейцарии, и на итальянских озерах я была. Не нравится. Слишком много культуры. Все вылизано, исхожено, и мне кажется, на самой верши-не Монблана стоит надпись: «Лучший в мире шоколад «Gala-Peter».

— Да мало ли куда можно ехать? Ну, наконец, мож-но проехать на Зондские острова, в Африку, в Трансва-аль, бурам…

— А меня тянуло по пути Пржевальского. Я вспом-нила, что вы служите в Джаркенте, и поехала к вам.

— Что тут хорошего?

— Это мы увидим. И не беспокойтесь, пожалуйста, дядя Иван Павлович…

Она так его и назвала — «дядя Иван Павлович», и го-лос ее даже не дрогнул, хотя эта фамильярность передер-нула Ивана Павловича.

— Или нет, я вас буду называть «дядя Ваня», ведь правда, вы мне чеховского дядю Ваню напоминаете. Доб-рый бука. Я вас не стесню, дядя Ваня. У меня все есть. Со мной мой калмык Царанка, завтра я куплю себе лошадей, и затем — мы только соседи.

— Где же вы купите лошадей?

— В Каркаре, на ярмарке.

— Кто вам это сказал?

— Ваш командир, Первухин.

— Но ярмарка в Каркаре будет еще через месяц, да и лошади там дикие.

— А что, вы думаете, я не умею укрощать диких ло-шадей? Ого! У отца на зимовнике я сама арканом накиды-вала, сама валила, седлала. И скакала же вволю по степи!

Глаза ее заблестели. Если бы не эти волосы, гривой вол-нистых прядей разметавшиеся по спине, — мальчишка, со-всем мальчишка-кадет, озорник. Мечут молнии задорные глаза, и губы оттопыриваются, как у капризного мальчугана.

«Да, характер, должно быть», — подумал Иван Пав-лович.

— И все-таки это не женское дело — путешествовать одной. Быть искательницей приключений.

— Во-первых, не одной.

— А с кем же?

— Да с вами, дядя Ваня.

— Ну, это положим. Этот номер не пройдет.

— А почему?

— Да что вы все «почему» да «почему», как малый ребенок? Очень просто, почему. Потому, что вы моло-денькая девушка. Вот и все.

Фанни совсем по-детски всплеснула руками.

— Опять, — воскликнула она. — Слушайте, дядя Ваня, я вас раз и навсегда прошу это позабыть. Смотри-те на меня как на мужчину. Ведь это же безумная отста-лость, что вы говорите. Это прошлыми веками пахнет. Я, слава Богу, не кисейная барышня.

— Жизнь здесь полна опасностей и приключений.

— Тем лучше, — перебила она его, и лицо, и глаза ее загорелись, — я их-то и ищу, их-то и жажду.

— Притом здешняя жизнь первобытно проста.

— Великолепно.

— В этих условиях жить молодой девушке под одной кровлей с мужчиной невозможно.

— Я не одна, со мной мой калмык Царанка. И потом, все это архаические понятия. Время теремов, дядя Ваня, прошло. Женщина равноправна с мужчиной. Посмотрите на Запад.

— Мы на Востоке.

— Это все равно. Если все ехать на восток — то бу-дет запад.

— Удивительные у вас географические понятия.

— Ну, конечно, — засмеялась она. — Там что? — спросила она и протянула руку к долине.

— Кульджа, — неохотно выговорил Иван Павлович.

— А дальше?

— Дальше пустыня Гоби.

— А дальше?

— Дальше Китай! Вы совершенный ребенок. Даль-ше, дальше, дальше… Точно сами не знаете.

— Ну конечно же, знаю. Дальше Пекин, потом Великий Океан и Сан-Франциско. То есть Америка, то есть запад. Ну не права ли я, что если ехать на восток, то будет запад.

— Это еще Колумб раньше вас открыл, — мрачно проговорил Иван Павлович.

— Бука!

Иван Павлович не ответил.

Она встала из-за стола, потянулась, как кошечка, с сы-тым и довольным видом, взглянула с чувством удовольствия в открытую дверь на винтовку и кабардинскую папаху, еще раз бросила взгляд на бесконечную долину и вздохнула.

— Ну, спокойной ночи. Благодарю за хлеб за соль.

— Спокойной ночи, — сердито сказал Иван Павлович.

— А все-таки — бука, — кинула она ему и легко впорх-нула в свою комнату.

V

Долго в эту ночь не мог заснуть на своей узкой и жест-кой походной койке Иван Павлович. Уж очень не нрави-лось ему все это приключение. Романом каким-то веяло. Точно у Фенимора Купера или Майн Рида, а ведь он человек положительный и серьезный. Бабья этого не любит и никак не переносит. Явилась сюда. Черт ее знает, с ка-кими намерениями. Может быть, просто авантюристка и женить на себе думает.

«Не похоже, впрочем. Чем я ей дался? Я думаю, она в России жениха легче нашла бы. Красивая, слов нет. Стройная. Одни волосы чего стоят. Брови. Поступь ка-кая! Ножки, ручки! Настоящая низовая казачка.

Ну и тем хуже. Наваждение дьявольское, да и только. Желает путешествовать. Открытия делать. Пржевальский в юбке. Тьфу ты, пропасть! Ведь додумаются эти бабы… Начиталась, поди, книг. Эмансипация, равноправие. Драть ее некому было. Мать-то ее умерла, она еще маленькой была, а отец в ней души не чаял, все ей позволял. Лоша-дей арканом накидывала. С нее станет».

И только под утро заснул Иван Павлович и проспал потому утреннюю зорю и волшебный восход солнца за Кольджатскими горами.

А Фанни достала из одного из своих сундуков чистые простыни, постелила их, надела на подушки свои холод-ные наволочки, быстро разделась, юркнула под теплое одеяло и заснула глубоким сном усталого физически че-ловека, довольного собой, уснула тем крепким и волшеб-ным сном, который дает холод ночи на высоких горах.

Она проснулась тогда, когда пурпуровая полоса за-горелась на востоке, и, накинув туфли и легкий халат, бросилась на веранду любоваться восходом.

И опять вершина Хан-Тенгри показалась на полча-са из-за туч. Но теперь она была не серебряная, играю-щая томными красками опала, а розовая, прозрачная, воздушная, как облако. И долго Фанни не понимала, что висит это в небе, точно роза необъятной величины. Облако или гора? И когда догадалась, что это гора, то по-чему-то дивная радость сжала счастьем ее сердце и она тихо засмеялась. Засмеялась приветом великому Божьему миру. Засмеялась и солнцу, и этой горе, подножию Божь-его трона.

А когда солнце пустилось в свой путь и яркие краски побледнели, она, вся продрогшая и освеженная на утрен-нем холодке, прошла в свою комнату, разделась, растер-лась мохнатым полотенцем, оделась в легкую шерстяную блузу с мужским галстуком, зашпиленным брошкой, сде-ланной из подковного ухналя, в синюю юбку, надела желтые американские ботинки на шнурках с двойной толстой подошвой, стянулась ремешком, застегнутым широкой кавказской пряжкой из серебра с чернью, убра-ла свои волосы в модную прическу и, не похожая уже на мальчика, занялась с калмыком и Запеваловым хозяй-ством.

Из недр ее сундуков был извлечен круглый медный самоварчик, фарфоровый голландский чайник, чашка, ситечко, ложки, она достала свое печенье и английское варенье-мармелад. Явилась скатерть с зелеными полоса-ми блеклого цвета и бахромой по краям, салфеточки, та-релочки, хрустальная сахарница, вазочки для цветов и, когда в девятом часу на веранде появился Иван Павло-вич, он не узнал своего чайного стола.