Сердце на палитре - Художник Зураб Церетели

Сын художника Гиглы Нижарадзе, двоюродный брат Зураба по имени Сосо, стал еще одним помощником. Оба — беспартийные, оба, когда начали оформлять документы на поездку в США, состояли в разводе. Чтобы отправить на полгода в Америку двух таких рабочих, пришлось преодолеть шлагбаум госбезопасности. Без решения Политбюро этого сделать было бы невозможно.

Бронзу морем везли из Грузии. Наш корабль взял на борт кроме деталей монументов танки для Кубы. Американцы его задержали на две недели. Пришлось наверстывать упущенное, спать по три часа, работать, не покладая рук, вызывая восхищение американцев.

В Брокпорте под рукой у Зураба в качестве переводчика находился еще один сотрудник, американка по имени Микки, профессор. Она защитила в Москве диссертацию по Шекспиру, знала русский язык. Жила в Нью-Йорке. Сейчас — в Канаде.

— Мышление у нее было нормальное. Она понимала меня…

— Влюбилась?

— А?

Пауза после восклицания длилась долго, но после нее последовал ответ:

— Меня не только она, многие любили, что могу сделать. Но это ничего не значит… У меня есть ответственность, сохранение семьи. Первое впечатление на меня сильно действовало…

Я любил свою жену. Поэтому безошибочно сижу рядом с тобой.

Эта Микки, когда я вернулся домой, прилетела в Тбилиси. И сделала предложение на ней жениться.

Я ей говорю, Микки, ты серьезно говоришь? Что с тобой?! И она немедленно улетела в Америку. Я не из тех.

Тебя что интересует, любил Микки или не любил? Я не из тех, кто пишет, с кем его жена лежала.

В Нью-Йорке Зураб присутствовал на том спектакле, где в труппе Большого театра последний раз выступал Александр Годунов.

— В тот вечер, когда Годунов танцевал, я чувствовал, в это время он в другом месте. Бросают цветы, а радости у него не было. Потом после спектакля я, Баланчин, Вирсаладзе и Григорович пошли в ресторан. Ждем Годунова. А он не пришел. Я чувствовал, не вернется. Исчез. На второй день в гостинице включаю телевизор, вижу — выступает Шевченко, выступает Светлана Сталина, выступают все, кто там остался, ругают Советский Союз. И я понял, и он остался.

Многие оставались тогда. Были попытки меня уговорить. Но у меня здоровая психология. Я никогда политические картины не рисовал. Работал искусство для искусства.

— Как уговаривали? Кто уговаривал?

— Когда меня выбрали профессором, предложили большие деньги. Кроме Микки у меня и другой переводчик, более знающий, был. Он, украинец Мирко, профессор, заводил разговоры тонко:

— Как нам нравится ваша живопись!

— Давайте спектакль сделаем вместе.

— Вот вам класс!

— Вот вам дом!

— Куда ты торопишься? Заключим с тобой контракт на два-три года. Два-три года, елки-палки!

Потом на шоу огромное пригласили. Мулатки, белые, все голые. Если ты слабак, обалдеешь. Там не знаешь, на кого смотреть. Не знаешь, где находишься. Ау!

В Америке встречался с Неизвестным. Пригласил его за свой стол. И другие, кто не вернулся, там сидели. И они уговаривали:

— Зачем ты уезжаешь, что у тебя Советский Союз сзади? Что ты себе думаешь, оставайся в Америке.

* * *

В США Зурабу впервые представилась возможность выступить в роли скульптора. Тогда он соприкоснулся с новой для себя темой спорта, которая спустя год захватит целиком в Москве.

На открытие Специальных Олимпийских игр собрались тысячи людей. В Америке, где инвалиды пользуются всеобщей заботой, придавалось большое значение этим соревнованиям. Счастливый автор стоял рядом с сенатором Эдвардом Кеннеди, братом убитого президента Джона Кеннеди, рядом с великим боксером Мухаммедом Али и другими персонами, известными всему миру.

— Какой величественный и замечательный подарок! — сказал тогда сенатор Кеннеди. — Церетели отобразил красоту и мощь спорта. Советский Союз совершил прекрасную акцию, посвятив эти работы детям всего мира…

— На открытии собрались десять тысяч детей. Руководил всем Мухаммед Али. Я никогда не видел ничего подобного. Дети приехали со всего мира, только от нас никого. Мне тогда говорили, что в Советском Союзе нет инвалидов. Я, наивный, верил этим словам и даже повторил их в Нью-Йорке. Позор!

Вид этих детей без рук, без ног так меня потряс, что тогда на открытии я громко сказал — миллион двести тысяч долларов, причитающиеся мне за памятник, жертвую детям всего мира. Этот поступок не оценили только в нашем посольстве. Тогда всю заработанную валюту сдавали. Получается, что я пронес мимо кассы миллион долларов. Меня после той Олимпиады на Нобелевскую премию мира выдвигали. За границей подписывали документы. Вернулся в Москву, мне дали звание народного художника СССР и сказали: "Откажитесь от премии, Зураб Константинович, отзовите бумаги из Нобелевского комитета, пока Леонид Ильич лауреатом не станет, лучше и вам не быть".

Когда вернулся в Москву, поинтересовался, действительно ли у нас нет таких несчастных детей. И узнал, что только в Краснопресненском районе Москвы ежегодно рождалось пять-шесть тысяч детей с недостатком. Это было еще одно потрясение для меня. Тогда я взял шефство над детским домом для инвалидов, там 300 детей, помогал им. Один мальчик стихи писал. Он даже лицом похож на Пастернака. Я привез ему из Франции инвалидную коляску. Купил телевизор, еще какие-то нужные вещи. Мы с Андреем Вознесенским хотели издать сборник стихов мальчика. Все его стихи о маме. Она отказалась от сына в родильном доме, а он по-прежнему ее ждет и любит. Хотели, чтобы эта женщина и другие, как она, прочитали его стихи, может быть, что-нибудь тогда поймут.

Никогда, даже после присуждения Ленинской премии, Церетели не получал столько поздравлений, как в тот день. Ему жали руки министры, великие артисты, связавшие свои имена с Играми. Мухаммед Али дал автограф, где признал, что Зураб такой же великий скульптор, как он великий боксер. Все агентства мира, газеты, радио и телевидение передали отчет об открытии Олимпийских Игр детей-инвалидов. Не было лишь среди аккредитованных журналистов представителей Советского Союза. Ведь в стране победившего социализма, как сказали в Москве Церетели, и без таких Игр все дети были счастливы.

"Счастьем детям всего мира" Зураб положил начало традиции: давать композициям обобщенные, философские названия, типа "Добро побеждает Зло", "Открытие Нового Света", "Рождение Нового Человека".

В те дни в Брокпорте перед главным зданием университета поднялся Прометей с факелом огня. С того времени — это образ, проходящий через всю жизнь художника, "сквозной образ". В разных вариациях человек-герой, олицетворяющий Свободу, появится после штата Нью-Йорк и в Тбилиси, и в Москве, мастерской на Пресне, и в Лондоне в банковском центре Сити, в Испании, на берегу Марбельи. А первый такой герой художника появился в Соединенных Штатах. Американский Прометей стоит на пьедестале, образованном причудливым сочетанием античной колонны с символами искусства и науки.

В 1979 году Церетели стал автором двух монументов, установленных в США. На родине ничем подобным он себя тогда еще не успел проявить.

* * *

В Брокпорте, как везде, не только чеканил медь, но и рисовал. Перед отъездом на родину ему предложили устроить персональную выставку. Что он и сделал, показав публике живопись. Для этого не пришлось ничего доставлять из Москвы и Тбилиси. Каждый день, как всегда, он писал на излюбленные темы — цветы, лица знакомых и друзей. Желающих позировать профессору было предостаточно, каждый студент считал за честь стать моделью дорогому мастеру. На стенах уместилось ровно сто картин. Каково же было удивление автора, когда к концу первого дня выставки под 99 холстами белели визитные карточки американцев, потенциальных покупателей. Остался без внимания единственный портрет пожилого всем известного местного профессора. Среди желающих стать обладателями двух картин оказалась жена президента Америки Картера.

Она первой вошла в зал до вернисажа с желанием купить картины и поговорила с помощью переводчика с Зурабом. Перед ним возник неожиданный вопрос — что делать? Рядом не было никого из советского посольства, не у кого было спросить — можно ли брать доллары, да еще у жены президента страны, "потенциального противника"? Пришлось сочинить легенду, что все картины ждут в Москве, где намечена персональная выставка. А как только она закончится — облюбованные картины — пришлет в подарок.

Продавать картины Зураб не стал, не зная, как к этому отнесется посольство. Отказался, как мы знаем, и от авторского гонорара за «Подсолнухи» и «Прометея». Чему в посольстве не порадовались, так как знали, что таким образом бюджет недосчитается миллиона долларов. Из них автору перепала бы мизерная сумма. Это хорошо знали все советские музыканты и артисты, с триумфом выступавшие за границей. Львиную долю гонорара они отдавали родному государству.

Американцы не любят оставаться в долгу. Они нашли выход из создавшегося положения. Когда Зураб вернулся домой, вдогонку за ним отправили два контейнера. Они благополучно пересекли океан и были выгружены на берегу Черного моря в Поти. Затем после прохождения всех формальностей их доставили на машинах в Тбилиси прямо к дому на улице Нико Николадзе. Там у него к тому времени была большая квартира. Таможня известила о прибывшем грузе руководство республики. Случай был беспрецедентный. Прежде никогда не поступали подобные грузы в адрес частного лица.

К подъезду дома, где стали на тормоза грузовики с контейнерами, примчались операторы ТВ, репортеры. Прибыло руководство города. Контейнеры вскрыли. В одном из них находился американский «Джип». В другом контейнере — германский «Мерседес». Оба — новейших моделей. Зная, что в СССР нет для таких машин запасных частей, дарители положили в ящики комплекты запасных частей.

На следующий день ликующий Зураб сел за руль «Мерседеса» и отправился по Тбилиси, вызывая машиной внимание всех прохожих, понимавших толк в автомобилях. Рядом с ним восседал счастливый отец. Зураб направлял машину на все колдобины, которых и тогда было предостаточно в городе, чтобы показать отцу ходовые качества подарка.

Тогда у него не были мысли, что наступит другая жизнь. И такие дорогие престижные машины он сможет покупать за свои деньги, получит право свободно распоряжаться своими произведениями, не опасаясь, что за их продажу его лишат права выезда за границу.

* * *

В дни, когда Церетели работал дизайнером советского представительства в ООН в Нью-Йорке, генеральный секретарь ООН познакомил его с Сальвадором Дали. Глава ООН хотел, чтобы два крупных художника — один западный, другой советский, выполнили картины, которые бы символизировали начавшееся потепление в "холодной войне", наступившую «разрядку» в отношениях между странами Варшавского договора и странами НАТО.

— С Дали я встречался два раза. Ему предложили расписать одну стену в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке, мне другую стену. Там мы познакомились и пошли в кафе…

Замысел тот не был реализован. В конце 1979 года случилось вторжение советских танков в Афганистан…

Навсегда запомнился вечер в кафе. Он и Иннеса провели время вместе с Сальвадором Дали и Галой. Испанец рядом с русской женой и грузин рядом с Иннесой не нуждались в переводчиках. О чем тогда беседовали в кафе, Церетели не рассказывает. Но одну фразу испанца часто повторяет. Тогда Дали с тревогой заметил: "Что-то в последнее время меня перестали ругать в газетах, наверное, забыли…" Самое любопытное было после этих слов.

— Дали неожиданно начал выделывать руками и ногами какие-то странные фигуры. Так что вы думаете? На следующий день о нем и "Нью-Йорк таймс", и "Вашингтон пост" написали. Дали, наверное, заметил за столиками журналистов и решил таким образом привлечь их внимание.

Гала пожаловалась мне, что муж такой скупой, давно не дарил ей никаких украшений. Я преподнес ей подарок, но сказал, что это от Дали. Она, как умная женщина, конечно, все поняла. Но виду не подала и стала уговаривать меня посоветовать мужу купить ей еще кольцо и серьги и так далее. Тут я взмолился: "Не-е-т! Я тоже женатый!"…

Когда над Зурабом сгустились черные тучи и на его голову полились потоки грязи, застилающие экраны ТВ, он не раз вспоминал слова и жесты непревзойденного мастера собственной рекламы. Ему не пришлось прибегать к таким методам. За него это делали профессионалы заказных статей, "черного пиара". Такой масштабной кампании клеветы на телевидении и в газетах, какая случилась позднее в Москве, не удостаивался ни Сальвадор Дали, ни другие знаменитые художники ХХ века. Но об этом — впереди.

Конец четвертой главы

ГЛАВНЫЙ ХУДОЖНИК МОСКОВСКОЙ ОЛИМПИАДЫ.

ГЛАВА ПЯТАЯ, о Московском периоде жизни, когда нашего героя назначили главным художником Олимпийских Игр. Тогда и началась "церетелизация Москвы", не замеченная прессой. Горельефы, эмали, витражи украсили гостиницы, дворцы спорта.

К ипподрому в Битце прискакала тройка бронзовых коней.

А на площади у популярного рынка поднялся обелиск

в честь Георгиевского трактата.

Триумф в Брокпорте выпал на лето 1979 год. На следующее лето пришлись Олимпийские Игры в Москве. Задолго до этого события, при Хрущеве, город принял всемирный фестиваль молодежи. Тогда в Лужниках на заливаемой вешними водами земле построили Центральный стадион имени Ленина. Спустя двадцать лет город возводил сразу около восьмидесяти "олимпийских объектов": крупнейшую гостиницу Европы в Измайлове, дворец спорта на северо-западе, ипподром на южной окраине, «Хаммер-центр» с гостиницей и квартирами для бизнесменов на Пресне, международную телефонную станцию. Называю только те из «объектов», к которым приложил руку Церетели. Но этим его участие в Московской Олимпиаде не ограничилось.

В олимпийский год все узнали имя художника Виктора Чижикова. Он придумал официальную эмблему — олимпийского Мишку. О нем писали все газеты и журналы. И только специалисты были в курсе, что главным художником Московской Олимпиады назначен Церетели. Роль главного архитектора играл Посохин, строивший огромный Крытый стадион и Дворец водного спорта на проспекте Мира. Главный архитектор Москвы предложил испытанному соавтору взять на себя тяжкую должность. Не каждый готов был взять на себя эту роль.

Почему выбор пал именно на эту кандидатуру? Ведь в Москве, как нигде, насчитывалось много доморощенных монументалистов. В шестидесятые годы, как мы знаем, мозаики кинотеатра «Октябрь» архитектор заказал Андронову и Васнецову. За минувшие годы Посохин лучше всех узнал: Церетели не только талантливый художник, но и непревзойденный исполнитель, все сделает в срок.

Олимпийские Игры — большой Спорт и большая Политика. Открывает их глава государства. Олимпиаду невозможно без позора для страны отложить ни на день, ни на час из-за неготовности стадиона или дворца спорта.

Церетели принял предложение Посохина. А это значило не только осуществлять общее руководство, но и работать самому в разных концах Москвы, раскинувшейся на тысячу квадратных километров внутри Московской кольцевой автомобильной дороги.

Так впервые появилась возможность проявить себя не на берегу Черного моря, не на окраинах Тбилиси и в американском городке, а в Москве, на ее новых территориях. Все олимпийские объекты располагались за пределами Садового кольца, исторического центра.

Начался Московский период монументального творчества, длившийся до начала «перестройки».

* * *

На месте снесенной деревни с названием Битца соорудили Олимпийский ипподром, где должны были состояться конные состязания. Для ипподрома Зураб изваял тройку вздыбленных лошадей. Так по Москве начали бег кони, добежавшие до Поклонной горы и Манежной площади.

Ближе к центру на Ленинском проспекте поднялась гостиница «Спорт». Ее интерьеры украсили эмали на тему "История спорта". На северо-западной окраине построили Дворец спорта общества «Динамо». В его интерьере заполыхал витраж. У берега Москвы-реки, в районе правительственного центра России, на деньги американского миллиардера Арманда Хаммера вырос комплекс зданий для бизнесменов, желавших работать и жить в советской столице. В холле главного здания возникло настенное панно на тему "Золоте кольцо России". В центре главенствовал Московский Кремль. А вокруг него на других картинах представали Кремли других древних русских городов. Впервые для этого Зураб применил не излюбленную мозаику, витраж или горельеф, а перегородчатую эмаль. Русские эмальеры называют ее — финифть.

Эта техника изобразительного искусства культивировалась издавна в разных странах, в том числе в России, где пользуется популярностью финифть мастеров Ростова-Великого. Эмали поразили воображение Зураба еще во время давней учебы во Франции. В Европе в годы Леонардо да Винчи славились эмальеры города Лиможа. Известную со времен египетских фараонов технику искусства развивали в разных странах, в том числе в древней Грузии. Роль красок играет в эмали цветное стекло. Его закаляют в огне как сталь. Из-за сложности технологии художники в новое время охладели к искусству, сопряженному с трудным ремеслом. Забыли основательно о нем и на родине Церетели, где славилась перегородчатая эмаль. Чтобы ее создать, требовалось припаивать к медному листу по контуру рисунка тонкие перегородки, заливать их жидким стеклом, стоять у жаркой печи. Кому из современных художников была охота всем этим заниматься в быстротекущем ХХ веке?

Всем этим, созданием эмалей, понравилось заниматься Зурабу. Вместе с химиками он возродил забытое искусство. В итоге на руках появились авторские свидетельства на эмали, какие никто не делал за всю историю цивилизации. В палитре оказалось не семь цветов радуги, как прежде, а на порядок больше. Это, во-первых. Во-вторых, из средства производства художественных миниатюр, небольших ювелирных произведений, превратилась перегородчатая эмаль в способ создания настенных панно, больших ярких колоритных картин любого размера и на любой сюжет.

— Я понял, что и мозаика, и витраж это, в принципе, техника настенной росписи, а именно она меня больше всего интересовала, — к такому выводу после посещения мастерских французских художников, работавших с эмалью, пришел Церетели.

Эмаль страстно его увлекла. В ней увидел способ настенной росписи, больших плоскостей, способных играть главную роль в интерьере общественных зданий. Этот способ реализовал, когда ему поручили украсить здание Академии наук Грузии. Там появилась изображавшая великих ученых большая эмаль размером 3х4. Другая эмаль образовала панно с видом старого Тбилиси. Ее размер был 2х6 метров. До Церетели никто из художников так сделать не мог.

В Олимпийский год Церетели предстал в Москве мастером, способным работать в любой технике — мозаике, витраже, эмали, горельефе… Он умел создавать большие картины на медных листах, придавать им яркую красочность и вечность. Эмалям не нужен микроклимат, кондиционеры, искусственный свет, как картинам музеев. Закаленным в огне при температуре 1400 градусов, им не страшна ни сырость, ни плесень, ни холод, ни жара. Они вечны как золото, если не бить по ним молотком.

На эмалях Церетели — виды старого Тбилиси, сцены городской и сельской жизни. Серии таких картин заполняют стены домов и в Багеби, и на Пресне. На этом он не остановился и стал воссоздавать в эмалях образы старинных икон. За эту тему не решались браться в советские времена другие лауреаты Ленинской и Государственной премий. В Советском Союзе член партии, коммунист по уставу не должен был иметь отношения к религии, содействовать ей без поручения инстанций. За такое пристрастие можно было поплатиться вызовом на партбюро и лишиться партийного билета со всеми вытекающими после такого решения последствиями.

Икона для Зураба, уверовавшего во Христа под влиянием бабушки с детства, являлась не только произведением искусства, но и посредницей в общении Человека с Богом. В одной из монографий о творчестве Церетели ее автор взял на себя роль адвоката. Из лучших побуждений, чтобы отвести от своего героя возможные упреки искусствоведов, он иконы из эмали представил обычными произведениями искусства, мало что имеющими общего с верой. В связи с этим он писал:

"Святые на эмалевых пластинах воспринимаются современным человеком как изображение мудрых старцев и доблестных воинов. В их спокойствии и отрешенности видится не религиозная предопределенность, а реальная историческая временная дистанция, успокаивающая страсти, отрицающая суетность. В изображениях святого Георгия на коне легко прочитывается образ богатырей, сражающихся с врагами Родины. Иначе говоря, эти, казалось бы, выполненные на религиозные сюжеты эмали переосмысливаются нашим современником и служат ему для новых целей, украшая подлинным искусством интерьер жилища, и перебрасывают мостик к далекому и романтическому, по мысли художника, прошлому".

Конечно, ничего подобного Церетели не казалось, икона была для него иконой, не нуждающейся в каком-то переосмыслении для целей, никак не связанных с "романтическим прошлым". Чувством, которое он явно не испытывал.

Образы Христа и святого Георгия в эмали начали новую генеральную тему задолго до распада Советского Союза. Спустя десять лет эта прежде запретная тема выйдет из стен мастерской и предстанет пред миллионами людей в храме Георгия на Поклонной горе, часовне святой Нины в галерее искусств, в образе конных статуй Георгия Победоносца в Нью-Йорке и Москве, о чем у нас речь пойдет впереди. Большая картину в технике эмали "Тайная вечеря" заполняет стену галереи искусств на Пречистенке, созданной обладателем авторских свидетельств на эмали. Но так велика сила инерции, что спустя двадцать лет после появления крупных картин из стекла на металле, "Большой энциклопедический словарь" утверждает: "Художественная эмаль применяется для украшения предметов, исполнения миниатюрных портретов".

* * *

Вблизи средневековой царской усадьбы Измайлово, где провел детские годы Петр, к открытию Игр построили громадный гостиничный комплекс, еще один "олимпийский объект". Как утверждали московские газеты — гостиница «Измайлово» на 10 000 мест — крупнейшая не только в Европе, но и мире. Она превосходила числом мест комплексы Пицунды и Адлера, это точно. И, как эти черноморские курорты, состояла из одинаковых высотных зданий. Между ними помещался культурный центр и бассейн с фонтаном. То была хорошо знакомая ситуация, с которой мы встречались не раз. Снова пришлось посреди однообразия создавать художественный акцент, способный сплотить 30-этажные поднебесные башни-близнецы. Архитектурно проблема решалась Дмитрием Бурдиным монументальным кубом, игравшим роль «плашки» среди пяти вертикальных «торчков». От них никак не могла избавиться советская архитектура со времен Хрущева.

В этом кубе помещался концертный зал. Все четыре его фасада Зураб опоясал невиданным прежде горельефом. Глядя на него, хочется воскликнуть слова основателя современных Игр барона Кубертена: "О, спорт, ты мир!" Эту тема, как мы знаем, началась в США. И там, и здесь чеканка на медных листах.

В Москве пришлось под давлением начальства облачить обнаженных атлетов в подобие набедренных повязок. Олимпийцы, как боги, летают среди звезд и светил над башнями древних городов. Они прыгают, бегают, скачут на лошадях, играют мячами и дисками светил, спускаются на парашютах… А между ними кружатся ленты и цветы, птицы и знамена. Такая вот очередная фантазия появилась в столице в год Московской Олимпиады.

Этот горельеф, созданный в короткий срок, подтвердил еще раз репутацию исполнителя, способного сотворить, не повторяясь, шедевр, возвышающий архитектуру средствами изобразительного искусства.

— Для Олимпиады сделал тридцать объектов. Все и не помню. До Игр весил 85 килограммов. После них — 57 килограммов. Даром ничего не бывает.

За горельеф, за исполненную блестяще роль главного художника Московской Олимпиады Церетели, спустя несколько лет после Ленинской премии, получил третью золоту медаль лауреата Государственной премии.

В дни Олимпиады погиб друг — Владимир Высоцкий. Его хоронила вся Москва десять лет спустя после свадьбы в Тбилиси, когда рухнул стол, уставленный хрустальной посудой.

…Зураб изваял, как Высоцкий играет на гитаре, поставив ногу на стул. Точно так выглядел он в квартире на улице Барнов, где жили тогда Зураб, Иннеса и Лика.

* * *

После Игр отдыхать не пришлось. Чем больше наград и почетных званий удостаивался вдали от родины, чем больше успехов выпадало на его долю в Москве и за рубежом, тем больше престижных предложений поступало в Грузии. Став пророком в чужом отечестве, признали его таковым и дома.

Ему, наконец, дали в Тбилиси проявить себя в роли скульптора, как в Брокпорте и в Москве. Стремление Зураба совпало с желанием правительств Советского Союза и Грузии торжественно отметить 60-летие советской власти в республике. "Над Грузией реет красное знамя советской власти", телеграфировали Ленину в Кремль Орджоникидзе и Киров в феврале 1921 года. Празднование постановили провести в конце весны, мае. Тогда обещал приехать хворавший Брежнев.

Совпадение интересов творца и власти вызвало резонанс, всплеск энергии, поднявшей над Тбилиси сразу два обелиска. Власть не скупилась на монументальную пропаганду. В мае в столице республики открылся памятник под названием «Дружба» в честь 26 Бакинских комиссаров. И тогда, как писали газеты, установили персональный памятник "большевику-ленинцу П. А. Джапаридзе", расстрелянному среди членов этого революционного правительства.

На той государственной волне взлетели над городом и два громадных монумента нашего героя, совсем не похожие на бронзовые фигуры погибших комиссаров, как могло показаться из сообщений в прессе. Один монумент получил официальное название "Повесть пламенных лет", другой именовали "Счастье народам".

С первого взгляда они напоминают «Прометея» и "Счастье детям", поставленных в США. Но видны и различия. В Тбилиси в силу размеров города они больше и выше, буквально подняты до небес. Тогда впервые реализовался исполинский масштаб Церетели, соотнесенный с горами и долинами Кавказа.

На горе Дигоми монумент "Счастье народам" от американского предшественника отличался не только высотой (он в три раза выше, 45 метров!). Композиция завершалась не диском, как прежде, а шаром, напоминающим солнце. Основанием шару служила не одна плоская стела, а пучок из трех стел, образующих трехгранник. Поэтому лучей у тбилисского солнца девять. В ясную погоду казалось, что над домами горит рукотворное солнце, дополнявшее дневное светило. Как и в США, здесь на каждой грани резвились среди звезд обнаженные люди, состоящие в родстве с олимпийцами в Измайлово.

Под горой белели кварталы типовых домов. «Солнце» словно маяк видели жители всего нового района. Но как оно отличалось от гигантских фигур, поднимавшихся над разными городами страны, в том числе над центром Тбилиси в образе «Родины-матери».

Еще выше — «Прометей». Его почти 20-метровая фигура с солнцем в руках поднялась на трехгранном обелиске высотой 60 метров. Почему ровно столько, ни на метр больше или меньше? В эту высоту Зураб закодировал отмечавшуюся дату — 60-летие советской власти в республике. Этот прием он вторично использовал, когда водружал над Москвой обелиск Победы. Его высота равна 141, 8 метра, в ней зашифрована историческая реальность — 1418 дней Великой Отечественной войны.

На этом шифре политика успешно начинается, на нем она без развития и кончается. О чем хочу рассказать подробно. Все грузинские газеты, как по команде, назвали обелиск "Повестью пламенных лет". Корреспондент ТАСС с места события в те майские дни сообщил: "60-метровая композиция изображает шесть десятилетий истории Советской Грузии. Серия горельефов, нанизанных на крутообразную вертикаль, запечатлела образы В. И. Ленина, рыцарей революции, отдавших жизнь за народное счастье".

В том же ключе писала газета "Советская культура": "На гранях обелиска изображена летопись пламенных лет — красногвардейцы — романтики революции и суровые бойцы Великой Отечественной войны, строители первых пятилеток и космонавты, ветераны и молодые, все они в неодолимом марше, устремлены ввысь к свету, мечте".

Отголоски этих реляций попали позднее в монографию "Зураб Церетели", написанную на закате советской власти. И в ней упоминается некая "повесть пламенных лет", но в ином контексте и без ссылки на 60-летие советской власти в Грузии: "Трехгранный необычный для колонн ствол несет в себе конкретизацию (…) мысли, развернутой рельефным изображением как повесть пламенных лет". Искусствоведу рисунок рельефов напомнил не "романтиков революции", а… картины Леже, "заполненные обобщенными динамичными фигурами"….