— С полчаса, наверное. Прошка наведался в изолятор, выяснил, что Нина еще спит, и отправился навестить пищеблок. Леша покрутился у медпункта и тоже исчез. Я случайно его потом заметил.

— А откуда у него карта?

Марк покосился на меня и скептически хмыкнул:

— Ну и вопросы у тебя, Варвара! Ты что, не заметила, что Леша с ней последние три месяца не расстается? Разве мог он оставить эту драгоценность дома?

Я вздохнула и опустилась на гальку.

— Как ты избавилась от Ирочки? — спросил Марк, покосившись в мою сторону.

— Мы Славок встретили. Она предпочла их общество. На Славках действительно лица нет. Наверное, Мирон все-таки был неплохим парнем.

Марк покачал головой.

— О вкусах, как известно, не спорят, но представь себе на минутку, что ничего не произошло. Согласилась бы ты поменяться с Ниной местами?

— Ну это уж чересчур! Что за нелепая фантазия! — Я содрогнулась. — Не уверена, что и на своем-то месте смогла бы долго его выдерживать. А ведь у меня всегда была возможность повернуться и уйти. Да, все-таки не понимаю я Нинку. Зачем она за Мирона вышла? Помнишь, ей ведь довольно долго нравился Славка — который Владик. Жаль, что он не ответил ей взаимностью. По крайней мере, у меня бы осталась подруга. Хотя справедливости ради надо признать, вкус у него оказался отменным. Жену себе выбрал — на заглядение.

— Да, кстати, — Марк решительно вскочил, — почему бы нам ее не поискать? О чем эта белобрысая сорока трещала? Если я правильно понял, Татьяна в медпункте. Ты ее не встретила?

— Нет. Я только к Нине заглянула и сразу ушла. В палате никого не было. В этом лечебном корпусе вообще на удивление пусто. Ни тебе страждущих толп, ни эскулапов. И где там искать Татьяну, не представляю. Не ломиться же во все двери подряд.

— Ладно, все равно нужно извлечь Прошку из столовой.

Леша сидел на лавке у входа в лечебный корпус. В стороне мы заметили Прошку, который что-то втолковывал тетке с огромной корзиной. Увидев нас с Марком, он торопливо запихнул за пазуху внушительный сверток и с независимым видом зашагал к нам. Леша изучал потрепанную, истершуюся на сгибах карту и не обратил на нас ни малейшего внимания. Я пристроилась рядом.

— Тебе еще не прискучило это занятие? — ворчливо поинтересовалась я, возвращая Лешу к действительности. — Марк говорит, ты этой бумажонкой по ночам вместо простынки укрываешься. Вон, уже дыры в ней протер!

Леша посмотрел на меня с укоризной. Тем временем Марк угрюмо наблюдал за приближением Прошки.

— Что там у тебя? — инквизиторским тоном поинтересовался он.

— Где? — притворно удивился Прошка, озираясь по сторонам.

— За пазухой.

— Ничего.

— Ничего? А как ты успел за каких-то полчаса отрастить такое брюхо? От тебя, разумеется, всего можно ожидать, но я никогда не слышал, чтобы ожирение развивалось такими темпами. Так что там?

Мы с Лешей переглянулись. Видимо, Прошка купил у тетки с корзиной что-то съестное. Марк всегда зорко следил за его аппетитом, Прошка же взвивался при малейшем намеке на свою прожорливость. Нервотрепка минувшей ночи и утреннее потрясение едва ли прибавили им терпимости. Взрыв казался неминуемым.

— Так. Сам покажешь или тебе помочь? — Марк принюхался. — Похоже, я знаю, что там у тебя. Сало!

— Всего-то крошечный кусочек! — Прошка предусмотрительно отошел от Марка подальше. — Мы с Лешей сами его съедим, в сторонке, вы с Варварой и не увидите ничего.

— Сало! — с отвращением повторил Марк, и физиономия его позеленела. — Справа от тебя урна. Избавься от этой дряни!

Леша протестующе фыркнул. Сало — давняя причина наших раздоров. Леша с Прошкой питали к этому продукту необъяснимую нежность, мы же с Марком его на дух не переносили.

— Еще чего! — возмутился Прошка. — Деньги уже заплачены. Зачем же добру пропадать? Погуляйте с Варварой немного, мы быстро управимся, минут за пять.

— Да у тебя уже щеки из-за спины видны! — рассвирепел Марк, но вдруг оборвал себя, махнул рукой и отошел в сторону.

Прошка плюхнулся на скамейку рядом с Лешей и достал сверток из-за пазухи. Мне в ноздри ударил крепкий чесночный дух. Поспешно покинув скамейку, я последовала за Марком. За спиной раздался шелест разворачиваемой бумаги.

Через десять минут мы с Марком вернулись. Время тянулось томительно медленно. Мы молча сидели на скамейке и уныло наблюдали за входом в лечебный корпус.

— Вы Татьяну не видели? — нарушила я затянувшееся молчание.

Леша с Прошкой успели только покачать головами, и в эту минуту Татьяна собственной персоной вышла из дверей медпункта.

«Телепатка она, что ли?» — мысленно подивилась я и помахала рукой, привлекая ее внимание.

Татьяна заметила нас и двинулась в нашу сторону. Я бы не сказала, что она, как утверждала Ирочка, превратилась в старуху, но сегодняшние переживания оставили на ее лице заметный след. Татьяна побледнела, под глазами залегли тени, очертания рта сделались жестче. Но все равно она была умопомрачительно хороша.

— Привет. Ну как вы? — Татьяна остановилась перед скамейкой, и ребята вежливо встали. — Держитесь?

— Вроде бы. А вот вы, по-моему, не очень, — сказала я. — Славки, похоже, совсем разбиты, да и у тебя вид измученный.

Татьяна устало провела рукой по лицу.

— Да, что-то мы расклеились. Владик сейчас в медпункте. Еле уломала его врачу показаться. К счастью, здесь работает мой старинный знакомый. Если бы не помощь Николая, пришлось бы совсем тяжко. По-моему, и Владику, и Ярославу не мешало бы чего-нибудь впрыснуть внутривенно для поддержания сердца.

— А Нина как? Она проснулась?

Татьяна покачала головой:

— Нет еще. Я заглянула к ней и тихонько окликнула, но она не отозвалась. Хотя пора бы ей уже проснуться.

— Может быть, она просто не хочет никого видеть?

— Возможно. Николай на всякий случай посоветовал мне сходить за невропатологом. Он тут в соседнем домике. Вы подождите еще немного, ладно? Сейчас я приведу доктора, он разбудит Нину, поговорит с ней и решит, что делать дальше. Может, он и запретит с ней разговаривать, но, по крайней мере, у нас будут какие-то известия.

Мы согласно покивали, и Татьяна ушла. Вскоре она вернулась с невысоким рыжим бодрячком, лицо которого светилось такой жизнерадостностью, что я серьезно усомнилась в целесообразности его беседы с женщиной, только что потерявшей мужа. Бодрячок галантно придержал перед Татьяной дверь, и они скрылись в здании медпункта.

Минут через десять дверь распахнулась, и на пороге медпункта возник свинцово-бледный Славка. Мы вскочили и бросились к нему. Он сделал нам навстречу несколько шагов и застыл.

— Нина умерла… — глухо пробормотал он.

И тут мои нервы не выдержали. Словно в далеком детстве, я бросилась на землю ничком и разрыдалась.

Глава 11

Кто-то поднял меня с асфальта, кто-то гладил по голове, кто-то бормотал бессмысленные успокоительные слова. Я ничего не соображала и воспринимала все как в тумане. Не помню, каким образом я очутилась в медпункте. Очнулась я уже в кабинете от резкой, почти враждебной реплики:

— Нет, вы не станете делать ей укол, доктор! И в изоляторе мы ее не оставим. Извините, но у вас тут в последнее время чересчур высокая смертность.

Несоответствие между знакомым, слегка петушиным голосом и совершенно чужими жесткими интонациями поразило меня настолько, что я окончательно пришла в себя. Сфокусировав взгляд, я обнаружила, что лежу на клеенчатой кушетке, а рядом по-бойцовому нахохлился Прошка, заслоняющий меня от молодого человека в белом халате. Лицо молодого человека выражало полную растерянность, постепенно вытесняемую обидой.

— На что вы намекаете? Я не позволю оскорблять себя подобным образом! По какой бы причине ни умерла ваша знакомая, я не имею к ее смерти ни малейшего отношения. Вероятно, у нее было слабое сердце, вот и не выдержало. В состав лекарства, которое я ей ввел, входил препарат для поддержания сердечной деятельности, но, наверное, этого оказалось недостаточно. Моей вины тут нет. Уверяю вас, я тщательнейшим образом прослушал пациентку, но никакой патологии не обнаружил. Бывает, и серьезное обследование не позволяет сразу дать заключение о болезни. У меня не было оснований принимать какие-либо экстренные меры. Так что ваши экивоки здесь абсолютно не уместны.

— Успокойся, Коля, — услышала я низкий голос Татьяны, стоявшей у меня в изголовье. — Никто не хотел тебя обидеть.

Взгляд молодого человека мгновенно смягчился.

— Да, конечно, я понимаю, вам сегодня здорово досталось. Извините меня. Но уверяю вас, это средство абсолютно безвредно.

— Нет! — категорично повторил Прошка. — Никаких уколов! Лучше накапайте ей валерьянки.

Мне надоело присутствовать при этом обмене любезностями в качестве неодушевленного предмета, и я решила подать голос:

— Спасибо, ничего не нужно. Мне уже лучше.

Прошка стремительно обернулся, и по его лицу я поняла, какое огромное облегчение он испытал.

— Варька, ты до стоянки дойти сможешь?

— Я категорически не рекомендую. Вы хоть понимаете, чем это грозит?

— За кого ты меня принимаешь? — сказала я Прошке, проигнорировав замечание встревоженного эскулапа. — За старую развалину?

— Вы не понимаете, — не сдавался Николай. — Не далее как сегодня утром вы испытали тяжелое потрясение, целый день находились в состоянии сильнейшего стресса, а только что перенесли еще один удар. Сейчас вам нужен полный покой, иначе я ни за что не ручаюсь. — Он снова перевел взгляд на Прошку:

— Вы отдаете себе отчет в том, что делаете? Если случится непоправимое, вина будет целиком лежать на вас.

— Не волнуйтесь, доктор. — Я решила разрядить атмосферу. — Этот субъект вот уже много лет пытается свести меня в могилу, но безрезультатно. От меня так просто не избавишься.

— Сейчас ты у меня договоришься! — немедленно среагировал Прошка.

— Ребята, сейчас не время дурачиться, — призвала нас к порядку Татьяна. — Варвара, тебе и впрямь не мешало бы отлежаться.

— Нет! — воскликнули мы с Прошкой в унисон.

— Ничего со мной не случится, — добавила я.

— Ну что ж… — Николай растерянно развел руками. — Боюсь, медицина в данном случае бессильна. Возьмите с собой нитроглицерин по крайней мере. А лучше одумайтесь, пока не поздно.

Но я уже слезла с кушетки и направилась к двери. Прошка последовал за мной.

— Нитроглицерин! — напомнила Татьяна, нагнала нас и подала мне упаковку с маленькими желеобразными шариками. — Если что, сунешь под язык две штуки. В гору не спешите. Сейчас вредна любая нагрузка на сердце.

— Ладно, спасибо вам. — Я взялась за ручку двери. — Извините, если что не так…

— Бред какой-то! — пробормотал на прощание Николай и помотал головой.

В коридоре, угрюмо подпирая стенку, ждали Леша с Марком и Владислав. Увидев меня, все трое немного приободрились.

— Ну, оклемалась немного? Идти сможешь? — спросил Леша. — Мы уж испугались, что тебя здесь оставят.

— И оставили бы, — заверил его Прошка. — Я как раз вовремя успел. Еще чуть-чуть, и Варьке вкололи бы ту же гадость, что и Нине.

Я поежилась. Славку с Марком передернуло. Напоминание о Нинке лишило нас всякого желания разговаривать. Мы четверо наскоро попрощались со Славкой и ушли.

Заснуть в ту ночь мне не удалось. Едва я закрывала глаза и начинала погружаться в дрему, сердце вдруг болезненно сжималось от какой-нибудь обрывочной мысли или воспоминания. Три года — три счастливых, безоблачных студенческих года — Нина была мне подругой. Ее смерть вдруг разом перечеркнула и наш болезненный разрыв, и последующее десятилетнее отчуждение. Наверное, только теперь я осознала, как много потеряла десять лет назад…

Я относилась к Нинке чуточку покровительственно, впрочем, как и она ко мне. Я подтрунивала над ее влюбчивостью, время от времени выливала на потерявшую голову подругу ушаты холодной воды, чтобы хоть немного ее отрезвить, а потом прилагала немалые усилия, стараясь рассеять ее уныние, вызванное очередным разочарованием. В свою очередь Нинка, словно снисходительная и любящая старшая сестра, пыталась привить мне вкус к разным пустячкам, занимающим не последнее место в жизни каждой уважающей себя женщины. Она учила меня укладывать волосы, ухаживать за кожей, пользоваться косметикой. Надо признать, ученицей я была на редкость нерадивой и бестолковой, но Нинка никогда не теряла ни надежды, ни терпения. Она придумывала для меня фасоны и шила платья, которые я от лени не удосуживалась носить, дарила мне по каждому поводу и без повода косметику, изящные безделушки, украшения, подсовывала журналы мод и всевозможные рецепты чудодейственных притираний.

До ее замужества наши отношения не омрачила ни единая тень. Слишком разные по характеру и темпераменту, мы не соперничали, не завидовали друг другу, ничего не пытались друг другу доказать. Вместе нам всегда было интересно и легко. Казалось бы, ничто не могло изменить сложившегося положения вещей…

Поначалу Нинкин роман с Мироном я восприняла как очередное скоротечное увлечение. Из-за личной неприязни к Мирону я даже не пыталась влиять на подругу — боялась обвинения в пристрастности. Да и зачем, если, по моим прикидкам, вся любовь должна была кончиться через месяц? Когда Нинка объявила мне о своем решении выйти замуж за моего заклятого врага, я решила, что это дурацкий розыгрыш. В тот день мы впервые крупно поссорились. Потом, конечно, помирились, попросили друг у друга прощения, но неприятный осадок остался. За первой ссорой последовала другая, потом еще и еще, и в конце концов я вынуждена была себе признаться, что нашей дружбе пришел конец.

И вот я лежала без сна в палатке, прокручивала в памяти далекие и недавние события и все больше проникалась горьким сознанием того, что теперь ничего нельзя ни вернуть, ни изменить. Нинка потеряна навсегда…

На другое утро лица Прошки, Марка и Леши яснее всяких слов сказали, что им тоже едва ли сладко спалось. Несмотря на тяжелый, суматошный год и хроническую усталость, до отпуска они, пожалуй, выглядели куда свежее. Проявив редкостное единодушие, мы решили в пансионат в этот день не ходить. По счастью, Леша успел вчера наполнить прихваченную с собой канистру до того, как нас оглушили известием о Нинке, так что вопрос о воде не стоял. Конечно, каждый из нас понимал, что в таких обстоятельствах бросать Славок на произвол судьбы, мягко говоря, не очень красиво, но, в конце концов, решили мы, вряд ли им станет легче, если на них свалятся еще четыре трупа.

Мы вяло приготовили завтрак, к которому никто, за исключением Прошки, практически не притронулся, немного посидели в молчании за столом и разбрелись по плато кто куда. Смотреть друг на друга, а тем более разговаривать, не хотелось.

Однако к обеду неведомая сила снова согнала всех под столовое дерево.

— Скоро Генрих приедет, — апатично заметил Прошка. — Надо бы чего-нибудь приготовить.

Никто даже не пошевелился.

— Сначала он заглянет в «Бирюзу», — высказался после продолжительной паузы Леша. — Вряд ли после этого ему захочется есть.

— По совести говоря, надо бы его встретить, — вздохнул Марк.

— А может, он сегодня не приедет? — высказала я робкую надежду. — Вдруг они не сумели купить билеты на поезд или Генрих сел в ялтинский троллейбус и забыл вылезти в Алуште? Или Машенька уговорила его поехать с ними?

— Это вряд ли, — возразил Леша. — Насчет троллейбуса и Ялты не знаю, а вот в Москву он не поедет точно. Не захочет нас бросить.

— Значит, выхода нет, — мрачно подытожил Прошка. — Нужно его встретить. Если уж у Варьки вчера нервы сдали, Генрих точно впадет в прострацию.

— Мои нервы не показатель, — заметила я и тяжело вздохнула. — Нинка все-таки когда-то была моей подругой. Генрих знал ее не так хорошо. Посему есть надежда, что он устоит на ногах. Но утверждать наверняка не берусь. Так что согласна, встретить его нужно.

— Тебе идти нельзя, — хмуро бросил Марк. — Противопоказано по состоянию здоровья.

Откровенно говоря, идти мне и самой не хотелось до смерти. Я чувствовала себя совершенно разбитой, головокружение, вызванное бессонницей, не проходило. Кроме того, я просто-напросто боялась объявить мягкому и ранимому Генриху еще одну страшную новость. Но перекладывать обязанности горевестника на плечи друзей — все-таки свинство. Кому сейчас легко? Посему я набрала в легкие побольше воздуху и приготовилась изобразить убедительное возмущение. Да так и застыла с открытым ртом…

По нашей поляне, чеканя шаг, топал вчерашний субтильный Сашок.

Наверное, даже призрак отца Гамлета не мог вызвать у бывших подданных столь сильного дурного предчувствия, какое охватило меня при появлении этого ходячего недоразумения в милицейской форме. Суровость, которую Сашок так старательно изображал накануне, уступила место явной неприязни и подозрительности.

— Граждане, мне приказано сопроводить вас в пансионат для дачи показаний, — объявил он, даже не подумав поздороваться.

Мы встревоженно переглянулись. Прошка открыл было рот, чтобы задать вопрос, но, видно, по выражению милиционерского лица догадался, что это будет бесполезной тратой слов.