Русский фронтир

Как и было условлено, большая часть отряда немедленно атаковала опушку, остальные – овраг. Почти сразу между деревьями вразнобой полыхнул дымок выстрелов. Однако сидящие в засаде республиканцы явно не рассчитывали на подобный оборот событий и не успели изменить прицел.

За спиной послышались выстрелы от оврага. Смотреть на их результативность времени не было. Лес стремительно надвигался навстречу, и между деревьями виднелись мечущиеся фигурки людей.

Будь на их месте профессиональные солдаты, скованные железной дисциплиной, они, возможно, еще смогли бы перезарядить оружие и встретить атакующих залпом в упор. Но никакой дисциплины не было. Повстанцев обуяла паника, и в свете изменившейся обстановки каждый все решал за себя. Большинство решений было однотипным. Разбойники бросились к укрытым до поры до времени лошадям. Главным их везением стало то, что коноводы не видели происходящего, ожидали выстрелов и потому спокойно оставались за кустами или группами деревьев.

Лишь наиболее отважные постарались повторно зарядить ружья. Делали они это довольно неумело, а вид несущихся прямо на них кавалеристов заставил позабыть о единственно спасительном ходе.

Кое-кто из казаков и людей дона Педро вблизи от леса выстрелил прямо с седла. Урона противнику стрельба с ходу нанести практически не могла, зато в души робких внесла еще больше паники. Пара же выстрелов от противоположной опушки, атакованной Быкадоровым, окончательно похоронила всякое организованное сопротивление. Теперь каждый из мятежников был только сам за себя.

Перед самым лесом кавалеристам пришлось сдержать бег лошадей. Пусть перед ними была не сплошная чаща, однако влететь наметом под сень деревьев в любом случае являлось весьма сомнительным удовольствием.

Прямо перед собой Муравьев увидел убегающего во все лопатки мужчину. Руки были заняты поводьями, да и не хотелось марать оружие непонятно о кого, и капитан просто сбил беглеца конем. Почти сразу рядом вырос верховой и торопливо выстрелил в офицера из пистолета.

Не стоило делать это на скаку. Если бы хоть прямо по ходу, а тут вообще вбок в движущуюся цель, да еще трясясь в седле самому… В следующий миг на пути всадника выросло дерево, и тот был вынужден сблизиться с Николаем хотя бы для того, чтобы не врезаться в препятствие.

Теперь у беглеца просто не оставалось выбора. Он выпустил ставший бесполезным пистолет, рванул из-за пояса саблю и сразу же нанес рубящий удар.

Клинки встретились. Муравьев остро пожалел, что не внял советам бывалых людей и взял в дорогу положенную по форме и должности шпагу. Действовать ею с седла было крайне неудобно, и еще счастье, что противник не слишком блистал умением в конных схватках.

Кони продолжали идти едва ли не в ногу, а всадники тем временем старались достать друг друга. Николай сумел изловчиться, и, когда противник, нанося очередной удар, перевесился из седла, капитан наклонился, пропуская саблю мимо, и в свою очередь обрушил клинок на беглеца.

Ткань на плече республиканца лопнула, брызнула кровь, а Муравьев воспользовался ранением противника и без перерыва нанес еще несколько ударов едва не наугад. Каждый раз чувствовалось, как шпага натыкается на человеческую плоть, и доносившиеся вскрики лишь добавляли азарта и желания рубить и рубить еще. Это и было тем, что обычно называется упоением боя. Наконец враг завалился, выпал из седла, и только застрявшая в стремени нога не позволила ему упасть на землю. Вместо этого он бился головой и руками обо все встречающиеся на пути корни, пеньки и неровности почвы.

То тут, то там из-за деревьев доносились редкие выстрелы и гораздо более частые крики. В последних звучали то боль, то ужас, то азарт, и было непонятно, чья сторона одолевает в яростном бою. Но чего понимать, если результат был предопределен в самом начале?

Кого-то из повстанцев порубили еще у опушки, многих положили в лесу, а наиболее торопливые и проворные нарвались на казаков Быкадорова. Только немногим счастливцам удалось выскочить из образовавшейся ловушки. Проскочивший лес насквозь Муравьев видел, как карьером уходят уцелевшие, а наиболее горячие из казаков и людей дона Педро преследуют их.

Самому капитану больше подраться не довелось. Не так много повстанцев устроилось в засаде. Быстрый подсчет дал примерную картину. Между деревьями и в овраге валялось три с половиной десятка тел. Полтора десятка оказались в плену, да вырваться удалось дюжине, и судьба их пока была под вопросом.

Среди казаков четверо оказались легко раненными, столько же – у дона Педро, да один из работников был убит в самом начале атаки. Учитывая понесенный мятежниками полный разгром – не такие уж большие потери.

Тут же начался допрос пленных. Народ попался, с точки зрения Муравьева, туповатый, хотя и наглый до чрезвычайности. Пощады они на словах не ждали, и в то же время было видно, что каждый надеется на лучшее. Если кто молчал – то по непониманию вопросов, большинство говорили, и бедой было только то, что ответы не совпадали.

Единственное, в чем они сошлись, – в засаде расположились далеко не все, кто напал на асиенду не желавшего поддаваться республиканскому правительству дона. Командовавшего армией Франсиско не было, как не было и губернатора, они решили, что операция слишком незначительная для личного присутствия, и потому поручили дело помощникам. Те же, в свою очередь получив отпор, решили оставить заслон на пути вероятной погони, а сами с основными силами повстанцев продолжали отступление.

– Мерзавцы! – выдохнул раскрасневшийся от боя Быкадоров.

Муравьев понял своего офицера. Конечно, приятно было разгромить оставшуюся часть банды, но упорно не желавшее уходить солнце изменило намерения и теперь висело у самого горизонта. Накатывалась ночь, и погоню поневоле необходимо было прервать. А за темное время суток беглецы уйдут далеко. Опасность позади – весьма неплохой стимул для движения. Попробуй догони их с такой форой!

Попытка узнать у пленных, где расположились главари повстанцев, оказалась безуспешной. По их словам, армия не стояла на месте, а почти непрерывно перемещалась по всем окрестным землям. Так республиканцы решали сразу две проблемы: безопасности и снабжения. Найти их и атаковать при таком раскладе было довольно трудно. Да и о питании мятежники могли не думать. Сегодня армию кормили одни жители, завтра – другие. Те, кто делал это добровольно, объявлялся другом свободы, те, кто пытался возражать, – врагом. Порою со всеми вытекающими из этого последствиями.

Зато дон Педро был доволен. Напавшие на него бунтовщики получили по заслугам – а что еще надо помещику? Он убедился в силе власти и теперь хотел поскорее отстроиться да жить в мире и покое, как и полагается сельскому жителю.

– Прошу всех вас в гости, господа! – пылко заявил дон. – Прошу прощения, что не смогу достойно разместить вас в связи с последними событиями, однако гарантирую хорошее угощение. Как только отстроюсь, знайте, вы всегда будете желанными гостями в моем доме.

Предложение в любом случае приходилось отложить. За время погони соединенный отряд успел отдалиться на порядочное расстояние, и проще было заночевать прямо на месте схватки, чем добрую половину ночи двигаться сквозь тьму. Ладно люди, но коням требовался отдых.

– Когда все успокоится, я познакомлю вас со своей семьей, – пообещал дон.

При этом он почему-то посмотрел на Муравьева так, будто тот был просто обязан воспользоваться приглашением.

8

Устье реки впечатляло. Со стороны оно вполне могло сойти за проход между островами, так далеко расходились берега. Но обмануть можно было лишь людей сухопутных, для которых вода повсюду одинакова. Моряки давно обратили внимание, что цвет последней изменился и из голубоватой превратился в коричневый: могучая река вымывала на долгой дороге глинистую почву и впадала в море настолько сильной струей, что преобладала на большой территории.

– Индейцы звали ее Мешасебе – Прародитель Вод, – пояснил де Гюсак стоявшему рядом с ним Липранди.

Де Гюсак бывал тут не раз и на правах старожила взял опеку над впервые оказавшимся в здешних краях путешественником. Польза была обоюдной – Липранди получал информацию из первых рук, а де Гюсак чувствовал собственную значимость.

Далеко не каждый прожил здесь столько, сколько этот француз, помнивший многое, неведомое остальным. Например, когда Новый Орлеан еще был французским владением и никому из его жителей не могло присниться, что волею самозваного императора Франции только что возвращенный от испанцев город вдруг будет продан молодому и быстро растущему государству.

– Пора собирать вещи? – спросил Липранди.

– Что вы, Жан? – Губы де Гюсака под седыми усами тронула добродушная улыбка. – От устья до порта – верных пять миль. Тут такие стремнины, что, пока дойдем, может наступить вечер.

Липранди понимающе кивнул. Ему впервые доводилось заходить с моря в такую большую реку, и все, что говорил его спутник, звучало откровением.

– Ничего. Наша гостиница расположена недалеко от порта, оставим там вещи и еще успеем посетить парочку неплохих мест в городе, – обнадежил его де Гюсак.

Несмотря на разницу в возрасте, мужчины сошлись на удивление быстро. Старый аристократ, чьи обедневшие родители когда-то решили поправить состояние за морем и отправились туда вместе с сыном, так долго жил в здешних местах, что успел несколько отвыкнуть от хорошего общества. В ранней юности он еще застал короля и великолепный двор, затем потихоньку освоился в новых для себя местах, хотя и продолжал тосковать о далекой родине. А когда уже подумывал вернуться, в Париже грянула революция со всем своим кровавым хаосом, и отправляться туда стало подобно смерти. И вот уже три десятка лет де Гюсак был вынужден обитать среди всевозможных авантюристов или, в крайнем случае, людей с претензиями на хорошее воспитание, но, увы, при полном отсутствии такового. Исключения, по его же словам, порою составляли испанцы, среди которых были выходцы из хороших фамилий. Правда, часть из них измельчала, привыкла к колониальному житью, но некоторые умудрились сохранить великосветский лоск.

Война между наполеоновской Францией и материковой Испанией ничуть не ухудшила отношений де Гюсака с некоторыми из испанских друзей. Здесь, в невообразимой дали от Европы, кипящие там войны воспринимались совсем иначе. Ни у одной из воюющих стран не хватало сил послать в колонии войска, а немногочисленные части, уже расположившиеся здесь, не рвались по необъятным территориям на бой с врагом. Здесь было особое состояние, длящееся уже несколько веков, – ни мира, ни войны. К нему привыкли настолько, что любое иное положение дел уже казалось из ряда вон выходящим.

Липранди, хорошо образованный, с отличными манерами, по собственному признанию старого француза, сразу пришелся последнему по душе. А его рассказы о постепенно возрождающейся прежней Франции грели де Гюсаку сердце.

– Нет. Я определенно вернусь в Париж. Вот только сверну здесь все дела и отправлюсь на родину, – в минуту расслабленности признался эмигрант. – Вы-то слишком молоды и не видели его в минуты высшей славы, когда он был законодателем мод и культуры на всем континенте.

Липранди тактично промолчал, что зато он был не только свидетелем, но и активным участником захвата иного Парижа, того, который сумел на долгие годы развязать всеобщую войну и завоевать без малого весь мир, да только, на свою беду, однажды чрезмерно возгордился и в этой гордыне пошел на Россию.

– О Париж! – мечтательно закатил глаза де Гюсак. – Здесь много прекрасных мест, но что может сравниться с тобой, с ароматами узких улочек, с самим воздухом, который пьешь и не можешь напиться? Париж – это центр мироздания! Вы согласны со мной, Жан?

– Пожалуй. – Липранди вспомнилось собственное, соединенное с остальной армией стремление к столице Франции. Даже смерть на пути казалась сущей мелочью, лишь бы остальные сумели дойти и поразить врага в его логове.

Никакой ненависти к французам объединенные войска русских, пруссаков, австрийцев и шведов не испытывали. Они не виноваты, что самозваный император вовлек их в авантюры. Просто настало время поумерить аппетит Бонапарта. Недаром при подписании мира речь не шла о контрибуциях и завоеваниях – только о спокойном развитии Франции, не угрожающем другим народам, и восстановлении на ее престоле потомков законной династии.

– Вот видите! Нет, жить можно везде, однако умереть мне хотелось бы в Париже!

– Зачем же думать о смерти, Анри?

– Вы правы. Незачем. Но и прожить остаток жизни я хотел бы именно там, – вздохнул де Гюсак.

Людей порою тянет в края, где прошли детство и юность, и зачастую невдомек, что возвращение не сулит счастья. Очень уж много времени прошло, родные места успели измениться, а главное – иными стали там люди и их отношения между собой. Это дома и улицы могут не меняться веками, а прочее переменчиво. Вот и получается – вместо ожидаемого умиротворенного счастья ждет там сплошное разочарование.

Спутник французского аристократа о возвращении на родину пока не думал. Пусть попал он сюда не по своей воле, однако пока ему было здесь интересно все: люди, земли, история края, перспективы собственной судьбы. У себя на родине, возможно, он бы тосковал от привычной рутины, здесь же жил вполне полнокровной жизнью.

Как и предсказал де Гюсак, вход в порт затянулся. Судно с трудом преодолевало мощное встречное течение. Приходилось постоянно лавировать, благо ширина реки это позволяла. Моряки хоть были заняты делом. Пассажирам приходилось хуже. Стой у борта да смотри, как все на том же месте застыли берега и упорно не желают уплывать за корму.

Улиточное продвижение вперед было прервано по пушечному сигналу с расположившегося на левом берегу форта. Матросы послушно убрали паруса, бросили якорь, и судно, чуть развернувшись, застыло в ожидании ходко идущей из маленькой бухточки шлюпки.

– Форт Сен-Филипп, – пояснил де Гюсак. – Тут помимо прочего расположена таможня.

Других пояснений Липранди не требовалось. Он привычно оценил низкие укрепления, жерла орудий, перекрывавших всю реку, после чего переключил внимание и стал демонстративно смотреть в сторону.

Не слишком вежливо пялиться на военные объекты, словно прикидывая, насколько легко их можно при случае взять и насколько они опасны при продвижении вперед. Тем более основное уже понято и усвоено, а мелочи лучше оставить на потом.

Движение шлюпки было прекрасно рассчитано. Почти всю работу выполняло течение, и гребцам оставалось лишь слегка подправлять ход редкими взмахами весел.

Скоро на борт судна поднялся полицейский офицер. Дальнейшее уложилось в каких-то четверть часа. Беглое просматривание грузовых документов, мгновенный осмотр груза – и все. Пассажиры полицейского вообще не заинтересовали. На всем континенте действовало свободное перемещение, и не было ни малейшего смысла узнавать что-либо о прибывших людях. Зачем, когда при желании они легко могли бы пересечь границу в любом месте? Не негры и не индейцы, следовательно, имеют полное право идти, плыть и ехать куда захотят.

Офицер только посмотрел на мужчин да неумело изобразил некое подобие отдания чести:

– Желаю приятно и с пользой провести время в нашем городе, господа!

– И вам, – тихонько пробурчал Липранди, когда представитель властей спускался в шлюпку.

Матросы под заунывное пение шенги налегли на шпиль, и якорь медленно стал подниматься из мутной воды Миссисипи.

– Скоро придем, – с некоторым облегчением вздохнул де Гюсак.

Даже самому привычному к плаваниям человеку не терпится поскорее сойти на сушу.

– Может, берегом было бы быстрее? – прагматично заметил Липранди. – Высадиться здесь и спокойно до города…

– Это мысль, – оценил де Гюсак. – Жаль, лошадей у форта нанять проблема. Можно подсказать кому-нибудь из деловых людей учредить неподалеку от форта почтовую станцию. Думается, прибыль выйдет немалая…

И он стал что-то подсчитывать. Порою обстоятельства жизни здорово меняют мировоззрения и ценности даже у прирожденных аристократов.

9

Блохину повезло дважды. Первой удачей явилось то, что его не отправили за борт со всей прочей командой захваченного галиота, второй – что могучий организм сумел справиться с ранами. Лечение у пиратов было самым примитивным. Раненого матроса просто перевязали, дабы не истек кровью, а в прочем оставили на милость судьбы. Проделано последнее было не из мести. Просто морские разбойники не умели ничего другого и со своими пострадавшими в схватках товарищами поступали точно так же. Выживут – хорошо, не выживут – доля добычи уцелевших будет больше.

Да и что еще могли сделать большей частью неграмотные люди? Только предоставить каждого собственной судьбе.

Если на корабле имелся лекарь, его знаний хватало на то, чтобы ампутировать руку или ногу, прочее же происходило точно так же, как на кораблях, где эскулапов не было. Так что разница невелика. В данном случае лекаря не было, и, может, это было к лучшему. Учитывая уровень медиков…

Судьба явно благоприятствовала русскому моряку. В первый раз он пришел в себя вечером того же дня. Но, как выяснилось тут же, никакого языка, кроме русского, не знал, а для каких-либо действий был слишком слаб. Не в том смысле, что его поставили бы на вахту, а в том, что пленителей могло ждать повторение побоища.

Блохину никогда не доводилось сталкиваться с пиратами, однако он слышал рассказы о них и уяснил главное: «Святой Антоний» захвачен, и сейчас разбойники волокут его на продажу вместе с грузом. Или – просто груз, а судно затопят, дабы не оставить следов.

Собственная судьба Блохина пока не интересовала. Он просто решил, что его тоже хотят продать в рабство. Решили бы убить – давно убили бы, а раз даже перевязали, значит, хотят нажиться на моряке.

Строить планы Блохин не привык. Он не смирился со случившимся, но раз пока каждое движение давалось с огромным трудом, то оставалось лишь терпеливо ждать выздоровления, а потом уже смотреть, что можно будет предпринять. Какие-то возможности все равно представятся, и стоит ли заранее предполагать, какие именно?

Гораздо важнее было узнать, кто еще уцелел из команды галиота. Миром любое действие осуществлять гораздо легче, тем более товарищи были надежными, умелыми. Оставалось только найти их. Сам Блохин лежал на палубе, в том ее месте, которое не использовалось при маневрах с парусами и порою служило местом отдыха в теплых краях. Все же переполненный кубрик не лучшее место для жизни.

Никто не препятствовал едва бредущему моряку. На него лишь бросали взгляды, кое-кто пытался заговорить, но вопросов и предложений Блохин не понимал, и его оставляли в покое.

Кубрик оказался занят пиратами. Вполне естественно – раз на судне поменялся экипаж, то он должен где-то жить. Отсутствие вещей тоже не удивило Блохина. Пусть не велик матросский скарб и цена ему – полушка в базарный день, но даже полушка для кого-то является деньгами.

В свете случившегося потеря казалась незначительной. Что вещи, раз сам в плену, галиот захвачен, а многие товарищи убиты? Единственное – среди вещей имелся неплохой нож, который явно мог бы пригодиться в дальнейшем, но раз нет, придется обходиться без него.

Несколько пиратов, сидевших в кубрике, встретили былого обитателя без особого энтузиазма, но и без особой вражды.

– Где остальные русские моряки? – спросил Блохин.

Его не поняли, и пришлось разыграть целую пантомиму, чтобы объяснить пиратам смысл вопроса.

Один из сидевших что-то произнес и красноречиво провел рукой по горлу.

Обыденность жеста лучше всяких слов сказала Блохину о судьбе товарищей. Это было ударом, пожалуй, посильнее вошедших в тело пуль. Моряк едва удержался на ногах и с трудом выбрался на свежий воздух. Он еще сумел дойти до прежнего местечка на палубе и даже прилег, а после сознание милосердно оставило его.

Нет, за время перехода моряк приходил в себя много раз, но взгляд его был устремлен в неведомые дали, и никто не сумел бы ответить, где блуждает его дух. Пару раз в день кто-то приносил раненому еду – обычную похлебку с куском солонины. Блохин машинально ел, вряд ли сознавая, что делает, и потом впадал в беспамятство снова.

Дни сменялись ночами, затем в положенное время вновь всходило солнце. Погода стояла сносная, без штилей и штормов. А затем переход закончился, и судно подошло к какому-то острову.

К какому – не играло для Блохина особой роли. Он все равно был в этих водах первый раз и не имел представления о здешних землях. А может, то был и не остров, а какой-нибудь выдающийся в море материковый мыс. С воды сразу не разберешь.

Пираты заметно оживились. Открывшаяся картина была им явно знакома. Да и что может возбудить моряка так, как вид открывшейся суши? И даже в отсутствующем взгляде Блохина в конце концов впервые появилось нечто осмысленное. Пленный матрос поднялся на ноги, оперся на фальшборт и стал внимательно всматриваться в пока далекий берег. Более того, он спросил пробегавшего мимо пирата:

– Где мы?

Пират понял вопрос и коротко ответил ничего не говорящим Блохину названием:

– Галвестон.

– Галвестон, – повторил Блохин, будто искал в названии нечто очень важное. – Галвестон…

10

Монах объявился в станице утром. Не совсем ранним, когда поют первые петухи и люди только пробуждаются после сна, но и не поздним, когда солнце начинает жарить в полную силу и передвигаться становится очень трудно. Где-то между тем и другим, в самый разгар всевозможных работ, как полевых, так и строительных.

Пешими по степи не ходят, и святой отец приехал в двухколесной коляске, запряженной смирной лошадкой. Верх коляски был приподнят, однако солнце с легкостью обходило преграду, приникало внутрь сбоку, и монаху приходилось поминутно вытирать каким-то платком льющийся по округлому лицу обильный пот. Тем более был священнослужитель дороден, чтобы не сказать прямо: толст, и, соответственно, жару переносил тяжело.

Никто из взрослых монаха не встречал. Те из мужчин, кто не был занят на службе или полевых работах, трудились на строительстве, женщины занимались хозяйством, и только вездесущая детвора шумно окружила остановившуюся коляску. Заметив крест на груди путника, казачата ненадолго смолкли и склонили головы под благословение. По крайней молодости лет они еще не ведали разницы между религиями, тем более – христианскими, с одним и тем же Евангелием и похожим крестом.

Благословение монах охотно дал. Лучшее поле для проповеди – это как раз вот такие невинные души, безмерно далекие от всех людских дрязг.

Чуть в стороне возвышалась уже законченная церковь, к некоторому возмущению монаха – православная. Он даже не стал креститься при виде вознесшегося к небесам символа веры и вроде едва удержался от того, чтобы плюнуть. Последнее явно не могло принести никакой пользы и только озлобило бы прихожан. В подобных делах надлежит действовать осторожно, постепенно отводя людей от ересей. Вот когда-то раньше…

Заметив коллегу, из небольшого домика при храме вышел священник и решительным шагом пошел навстречу.

Два представителя разных конфессий застыли напротив друг друга. Низенький, аккуратно выбритый монах, как многие толстяки, поневоле производил впечатление человека добродушного. В противовес ему поп был головы на полторы повыше, явно пошире в плечах, хотя животик тоже имел немалый. Всклокоченная борода падала на грудь, такие же непричесанные космы торчали во все стороны, и оттого от попа веяло чем-то первобытным, дремучим, позабытым в цивилизованных местах.

– Доминик, – первым представился монах.

– Батюшка Григорий, – отозвался поп.

Он прикидывал, насколько возможной станет беседа при взаимном незнании чужих языков.