Русские инородные сказки - 6

— Что рассказывать? Дальше не было ничего.

Она поняла?

— Нет.

Как она?

— Во сне или?..

Или.

— Да нормально. Работа вот. И вообще. И еще я. Про тебя не спрашивала.

Ясно.

— Да нормально. Все у нее хорошо. Что с ней станется? С ней-то что?!

Не кричи. Я все-таки шью. Нитка криво пойдет — некрасиво будет.

— Извини.

Последний стежок. Узелок — закрепить нитку под ухом, оборвать нить. Синюю иголку воткнуть в подушку, кошкам бросить серебряный клубок, чтоб играли подальше от черной лужи.

Нет, я вымою сама. Ну иди уже, иди. Связался с ведьмой. Проваливай. Поезжай туда, где ничего не заметят. Люби и не оставляй, это ты правильно догадался.

Знаешь, смотрюсь в зеркало — так некрасиво…

Подари мне свитер с высоким воротом?

МАРИНА ВОРОБЬЕВА

ДОМ ЗА ОЛИВКОВОЙ РОЩЕЙ

Послушай, видишь этот дом? Тот дальний, в самом низу? Вот, смотри налево, в просвет между оливами. Там крыша еще наполовину развалилась. Видишь? Вот там и жил наш Ро.

Его звали просто Ро и никто не знал, то ли он Рон, то ли Рои, то ли вовсе Роджер, его папа, говорят, был из Америки. Домики в деревне стояли на склоне горы, теснились рядышком, терлись черепичными крышами при сильном ветре, прижимались друг к другу, толкались, перешептывались.

Люди жили примерно так же, как и дома, деревня все же. И не просто деревня, а альтернативный мошав, то есть жили в нем вегетарианцы, каждый второй лечил-ведьмачил. А кто не умел, были просто художниками и ели мясо в ресторанчиках в соседних деревнях. Потом от них долго пахло мясом, тушенным с чесноком и заатором в глиняном горшочке, но им никто ничего не говорит: что с них взять, пусть живут.

Ро жил один за оливковой рощей, красная крыша его дома трескалась и распадалась, роняла черепицу, не знала, о чем шепчутся другие крыши на ветру, и выглядела запущенной.

Ро со всеми вежливо здоровался, когда сталкивался в роще или в горах, но дальше разговор не шел. Он только улыбался в ответ и, вежливо кивая в ритм собеседнику, пятился назад, увеличивал расстояние и постепенно исчезал, собеседник не успевал даже обидеться.

Ро тоже когда-то занимался чем-то альтернативным и даже преподавал в известном колледже в городе, но несколько лет назад все забросил, разобрал свой дом на склоне горы и перенес его за рощу. Народ в деревне был ко всему привычный, жаловаться властям на захват ничьей земли никто не стал, так Ро стал жить один.

Люди шептались, спрашивали друг друга, но никто ничего толком не знал, так и привыкли. Говорили, правда, что подслеповатая Лея-гадалка, та, которая всегда в очках с толстой оправой в пол-лица, нагадала ему, что он полюбит и погибнет, но Лея только отворачивалась, все сами не дураки, знают, что тайна клиента — единственное, что в деревне свято.

Женщин красивых много было в деревне, Ро ходил к рыжей Дафне, пока за рощу не отселился, бестолковая эта Дафна, художница, да и мясом пахнет, зато глаза как у кошки в темноте, а волосы еще ярче сияют медью и золотом. У Дафны и Ро все было как-то тихо, без истерик и страстей, ходили друг к другу в гости в свободное время, дела не забрасывали, иногда еще по горам вместе гуляли, на водопады ездили, кто их знает куда еще.

Никто и не верил, что такой спокойный и знающий человек, как Ро, может довести себя до гибели, а тем более никто не верил, что он обратится к гадалке Лее — она окончила курсы для скучающих домохозяек, желающих стать гадалками на зависть соседкам, носила браслеты по локоть и громко дребезжала медью, когда шла по деревне, поэтому не встретиться с ней лишний раз было делом простым. Как это чучело взяли в мошав, кто за нее попросил — неизвестно. Одно дело безобидных мясоедов-художников принимать, чтобы клуб красиво оформили и клиентов галерейками привлекали, а другое — темную гадалку. Ну да ладно, не о том речь.

Как отселился Ро за оливковую рощу, собрал заново свой дом, как из лего, только один рабочий с ним работал, многие предлагали Ро, пока дом строится, ночевать у них, на обед-ужин звали, деревня все же, зачем на улице палатку ставить, когда вокруг все свои. Ро улыбался, благодарил и шел в свою палатку, дней через пять и приглашать перестали.

А через несколько месяцев почти забыли о нем, на работу Ро ездить перестал, клиентов не принимал, на что жил, непонятно. Называли его теперь за глаза не иначе как Сумасшедший Ро, а такое название у альтернативщиков надо заслужить, для них любой завих — норма.

То, что он не разговаривал ни с кем, ничего целыми днями не делал и рысь себе завел, в нашей деревне на великую странность не потянет, и не таких видали. Никто и объяснить не мог, почему Ро прозвали сумасшедшим, хотя объяснять в нашей деревне умеют, и про жизнь и про смерть все по полочкам разложат. Ро везде со своей рысью ходил, или это кошка была такой странной породы — откуда у нас тут рысь в Галилее? Воротником на нем сидела кошка-рысь — куда бы Ро ни шел, всё с ней, даже на велосипеде с ней ездил, — сидела на шее, когтила нежно, не насквозь, не боялась.

* * *

— Слезай оттуда, киска, ну слезай, не уходи от меня! Меня же только одну ночь не было, что ты, и вот я вернулся. Ну слезай, ужин готов, ну, кис-кис!

Рысь только перебралась повыше и смотрела вниз, как божество на грешника, и была похожа на обиженную домашнюю кошку, которую только что щелкнули по носу газетой. Вдруг рысий взгляд застыл, она распушилась, подняла зад и стала вытанцовывать твист. Покрутила попой, передними лапами и приготовилась к прыжку.

Человек среагировал быстро, отскочил от дерева метра на полтора. Рысь поняла, что промахнется и в последний момент затормозила, уцепившись всеми когтями за ветку.

Рысь метнулась на верхушку и исчезла в листве. Человек отошел от дерева еще чуть подальше, отслеживая движения под листьями кроны.

* * *

Кошки не прощают, рыси не прощают, кошки мстят, думал Ро и все бормотал-нашептывал: кис-кис-кис.

Из-под листвы, с самой верхушки, как из-под неба, вдруг свисла женская нога — белая и неуклюжая, потом промелькнула вторая, и женщина соскользнула вниз по стволу — слишком быстро — почти упала.

Лея-гадалка терла то исцарапанные белые ноги, то ушибленную спину, то пыталась вдруг распутать серые слипшиеся волосы и всхлипывала: меня никто… — и дует на царапину, — не любит! — никто! — Волосы не поддавались и не распутывались.

Ро заставил себя подойти: ты же всегда лечил, тебе не может быть противно — только бы не переломы, придется тащить ее к себе; Ро берет Лею за руку, Лею-гадалку, браслеты отзываются медным перезвоном, Ро отодвигает липкую прядь с ее лба, на ухе кисточка, пушистая рысья кисточка, киска, кис-кис, ты моя киса, пойдем домой, — ты был у этой суки, у этой рыжей суки, — пойдем, киска, пойдем, ужин готов.

* * *

Из сада запахло ночными цветами. У Гилы кружилась голова от ароматических свечей, теперь еще и цветы.

И в кастрюльке варятся слишком пахучие травы.

— Ну что, Гила? Такая вот история.

— А что было потом с Ро? Он живет… в деревне? Где он?

— Где-где… Ты лучше скажи, не передумала? А то приворот — это такое дело, сама понимаешь… — Женщина помешивала травы в кастрюле, браслеты на ее руке тихо звенели.

СЛОВА

Мальчик сидел в своей комнате на полу и плакал. Он так давно плакал, что устал и даже не удивился, когда какой-то дядя сел на подоконник и свесил ноги в комнату. Это был солидный пожилой дядя с бородой, он был похож на старого ученого или даже на директора школы, а сейчас почему-то сидел на подоконнике десятого этажа и смотрел на мальчика.

— Здравствуй, ученик, — сказал дядя.

Наверное, все же директор школы, подумал мальчик и очень вежливо сказал:

— Здравствуйте! — и вытер слезы рукавом.

— Ты сказал слова? — спросил дядя.

— Да. — И мальчик опять заплакал. — Сказал! И теперь я заперт!

— Знаешь, ученик, люди заперты в своем теле до самой смерти, и мало кому удается это преодолеть. Люди любят быть запертыми, они сами себя запирают в строгие рамки, придумывают правила, мало им законов мироздания. Люди сидят всю жизнь взаперти и даже не стремятся выйти наружу. Но ты сможешь, меня прислали тебе помочь, если ты вдруг сам не справишься.

— Правда? — обрадовался мальчик. — Вы можете меня забрать отсюда?

— Я затем и прилетел, ученик. А давно ты сказал слова?

— Давно… То есть не помню, может быть, час назад или даже два.

— И до сих пор заперт… Странно, что заклинание работает так медленно. Обычно ученики превращаются сами, и я прилетаю только показать дорогу.

— Превращаются? В кого?

— В птицу, конечно! Нам же надо лететь.

— Вот здорово! В птицу! А мама мне сказала, что я превращусь в бандита, если буду так говорить.

— Мама? Ты рассказал все маме? — Дядя очень рассердился.

— Ну я же не знал, что это за слова! А мама меня заперла в комнате и сказала больше никогда так не говорить, потому что Мишка хорошему не научит.

— А что за слова ты сказал? — неуверенно спросил дядя.

— Я сказал «ебтвоюмать», — прошептал мальчик.

— Еб твою мать! — повторил дядя. — Опять ошибся окном!

ЖЕЛТАЯ ГОРКА

— Ну и что?

— Ну и ничего!

— Ну и что!

— Ну и ничего!

— Ну и ладно!

— Ну и пусть!

Горка была противно-желтая, когда по ней съезжаешь и трешься штанами, она щелкает и стреляет. Еще раз вверх с разбега, и еще раз вниз, щелк-щелк и колется. Ну и ладно! Ну и пусть! Все равно не пойду домой, горка щелк-щелк и совсем меня застрелит, и так им и надо! Они даже не идут меня искать, думают, накатаюсь и приду. Они не знают, что это желтое чудовище стреляет. Ну и что, ну и ладно!

* * *

— Послушай, может, все же пойти поискать Цахи?

— Да ладно, что с ним будет? Небось на площадку пошел, с горки катается, играет с кем-нибудь.

— Уже темнеет, я схожу посмотрю, где он.

— Подожди, еще совсем светло. Иди ко мне, а то он сейчас вернется.

— Нет, я выйду посмотрю. Он уходил такой сердитый.

— Успеешь, иди ко мне.

Шелли совсем ничего не чувствует, она думает о мальчике на горке, вверх с разбега и вниз, вверх и вниз, сколько времени прошло? За окном совсем стемнело.

* * *

— Ты просто бесчувственный, ты его не любишь, конечно, это не твой ребенок! Где он теперь?! Где его искать?! Всех его друзей уже обзвонила, его нигде нет, звони в полицию срочно, ненавижу! Просто ненавижу!

Пока Юваль набирает телефон полиции, что-то громко говорит, записывает имя полицейского, Шелли бегает по площадке, заглядывает в ямы, продирается сквозь кусты. Ненавижу-ненавижу-ненавижу!

— Тетя! Подойди, я тебе что-то скажу.

— Ненавижу-ненавижу… Что?

На качелях сидит мальчик и лениво раскачивается, тормозя ногами. Да это же Ноам из Цахиного класса, как она его не заметила, качели ужасно скрипят, не заметила, не услышала.

— Да, Ноам, ты видел Цахи? Говори, ну, видел?!

— Мама Цахи, как тебя зовут? Ты только не волнуйся, ладно? Цахи катался с горки, часа три катался, пока мы тут играли, а потом в горке что-то бумкнуло и он исчез.

— Как это бумкнуло? Как исчез?

— Просто исчез и все. Он говорил, что эта горка стреляет, а не просто щелкает. Только не насмерть, а забирает куда-то, в какую-то страну. Не знаю, он не сказал в какую. Он сказал, что когда родители обижают детей, горка бумкает, и все.

* * *

Полиция искала ребенка по всему городу, по оврагу, по больницам и моргам. Его не было нигде.

Шелли звонила всем детям по списку по третьему разу, может, все же зашел. Но нет.

Бумкнуло и все… Как это — бумкнуло, и все? Как?!

* * *

Звонок в дверь. Цахи! Да, это он, Цахи, миленький, где ты был, уже ночь!

— Я с тобой не разговариваю! Где-где, на чердаке сидел у Ноама, у него родители уехали, вот я там и сидел, чтобы ему не страшно было. А потом Ноам пошел погулять, а я заснул, я уже знаешь сколько погулял. Мама! А пусть этот Юваль к нам больше не приходит!

* * *