Барышня Дакс

Он остановился и вызывающе взглянул на госпожу Терриан.

Она покачала головой не без уважения.

– Я знаю и ценю эту книгу. И все же, дорогой Фужер, нечего сказать, хорошее чтение для молодой девушки.

Барышня Дакс, полулежавшая на траве, положив голову на руку, слушала с увлечением. Фужер стал читать дальше:

Друг мой, я больна, люблю вас и жду.

– Вот, пожалуй, самое прекрасное, самое пылкое и самое точное письмо, которое когда-либо было написано. Прекрасное, как объятие и как теорема! И это письмо, написанное в смертный час, плачет беззвучно, как надгробный памятник:

Я хотела бы знать, какая будет ваша судьба, я хотела бы, чтоб вы были счастливы. Я получила ваше письмо в час дня, у меня был сильный жар. Я не в силах рассказать вам, каких трудов и сколько времени стоило мне прочесть его; я не хотела откладывать на сегодня, и я почти обезумела. Я жду вестей от вас сегодня вечером. Прощайте, друг мой. Если я вернусь к жизни, я буду счастлива отдать ее всю любви к вам, – но уже поздно.

Он читал с увлечением. Голос его, ровный и спокойный вначале, сделался проникновенным, возбужденным, стал искренним, страстным и хриплым. И он резко оборвал чтение, произнеся последние слова, рыдающее и скорбное прощание умирающей. Потом он закрыл книгу и стоял молча, опустив глаза.

Барышня Дакс приподнялась, опираясь на одну руку, а другой взяла маленькую книжечку. Она внимательно осмотрела ее, потом открыла ее с особенным, почти религиозным почтением. Закладки были шелковые. Перед текстом были вклеены чистые страницы. Две такие страницы оказались склеенными – на них было написано несколько слов, которые, без сомнения, должны были оставаться тайной. Барышня Дакс скромно перевернула страницу и продолжала перелистывать книгу. Она искала последнее письмо, «написанное в смертный час». Возвышенные слова звенели в ее ушах: «Если я вернусь к жизни, я буду счастлива всю ее посвятить моей любви к вам». Всю фразу кто-то очертил и подчеркнул ногтем. Быть может, нежной руке было больно, когда она царапала бумагу… Барышня Дакс покраснела и закрыла книгу. Изящный переплет, казалось, хранил некую тайну.

Капли дождя шуршали в елях. Но густые ветви были подобны навесу. Дождь не мочил их.

Немного дрожащий голос барышни Дакс спросил:

– Кому писала эти письма барышня де Леспинасс?

Фужер поднял голову и расправил плечи:

– Кому? Праведное небо! Чему же вас учат в ваших пансионах?

– Фужер! – оборвала его госпожа Терриан.

– Черт возьми! Вы не находите возмутительным, что барышня на выданье не знает, кто такая Леспинасс? К счастью, я здесь и могу просветить ее. Итак, невинное мое дитятко, внемлите: Леспинасс – Жюли для мужчин – родилась не помню где и от кого, в самую лучшую пору осьмнадцатого столетия. Рождение ее, обильно оплаканное ее матерью и ее отцом, которые оба состояли в браке, но только не друг с другом, на всю жизнь легло на нее особенным проклятием. Приютившая ее сначала слепая и сварливая старая дева вскоре возненавидела ее, и с полным к тому «снованием: Жюли была очень красива, грациозна и чувствительна, – добродетели, которых ее благодетельница была совершенно лишена. Изгнанная, подобно монахине двадцатого века, она обосновалась у одного из своих друзей, некоего д'Аламбера, д'Аламбер – философ, математик и скромник – давно уже любил ее, хотя никогда не говорил ей об этом. Они стали любовниками.

– Фужер!

– Сударыня, от всей души хотел бы для вашего удовольствия, чтоб это было не так! Но истина вынуждает меня говорить правду. Кроме того, вам не о чем жалеть: история была бы менее интересна, не стань они, как я только что сказал, любовниками и если бы бедная Жюли, снисходившая порой к собственному сердцу, не снизошла один раз в жизни к благородному сердцу своего друга.

Барышня Дакс подняла брови:

– Почему же они не поженились?

– Это их дело, нас это не касается.

– Так, значит, она писала эти письма д'Аламберу?

– Конечно, нет! Имейте терпение. Ей незачем было писать д'Аламберу: она видела его каждый божий день, и так до самой смерти. Но однажды, весенним вечером, неосторожный д'Аламбер познакомил ее с маркизом де Мора; а этот маркиз де Мора был, бесспорно, самым соблазнительным вельможей во всей Испании. Они стали любовниками.

– Фужер, послушайте!

– Любовниками, сударыня. Леспинасс и Мора конечно, а не Мора и д'Аламбер. О! Я не говорю глупостей. И я даже могу поручиться мадемуазель Алисе, хоть и рискую очень удивить ее этим, что любовь господина де Мора и мадемуазель де Леспинасс была не только извинительной, но была действительно прекрасна, оттого что оба они любили горячо, искренне, пылко, преданно, были готовы на любую жертву, как немногие из законных супругов.

– Et te absolvo a peccatis tuis,[15] —провозгласила госпожа Терриан. – Не забудьте, голубчик Бертран, что вовсе не к Мора относились записочки де Леспинасс, перепечатанные в вашей книжке.

– Это правда! Совсем из головы вон! Вот куда заводит слишком большое увлечение! Значит, придется добавить еще третью главу к этому историческому роману. Однажды весенним вечером Жюли де Леспинасс повстречала маркиза де Мора и сразу воспылала страстью. Однажды осенним вечером она повстречала графа де Гибера и снова воспылала страстью. Не сердитесь на нее за это, мадемуазель Алиса; существуют женщины – вы узнаете это впоследствии, – сердца которых господь Бог не озаботился снабдить громоотводом. Они достойны не осуждения, а сожаления, потому что несколько громовых ударов не проходят безнаказанно. Бедная Жюли на собственном опыте имела несчастье убедиться в этом. Раздираемая двумя противоположными страстями, равно властными и могучими, снедаемая страхом, угрызениями совести, отчаянием, она провела всю свою жизнь в слезах и страданиях, и страдала так, что в конце концов умерла.

– Все это, – заключила госпожа Терриан, – произошло оттого, что, как вы сами сказали, они сделались любовниками. Если б они отказались от этой формальности, мадемуазель де Леспинасс вместо троих любовников имела бы троих друзей. Она спокойно могла бы любить всех троих, и все обошлось бы благополучно.

– Да, старый друг мой, если не принимать в расчет, что это было невозможно: человеческую нежность с достаточной полнотой выражает только один жест – открыть и закрыть объятия.

С еловых ветвей, отяжелевших от дождя, начали падать капли. Барышне Дакс, сидевшей опустив голову, капала за воротник целая струя воды, но она даже не вздрогнула.

– Вот и готово, дождь идет вовсю, – сказал Фужер. – Давайте спасаться, а то берегитесь потопа.

Они побежали.

IX

На высоко лежащей Замковой луговине барышня Дакс и госпожа Терриан сидели рядом.

Начинался сентябрь. Барышня Дакс грустно поглядывала на запад, по направлению к Лиону.

– Через две недели, – прошептала она, – я прошусь с вами.

Госпожа Терриан по-матерински обняла своего маленького друга:

– И вам действительно это будет горько, малютка? Да, вы кажетесь такой одинокой, как только мы расстаемся… Так, значит, вам очень грустно – там, у вас?

Барышня Дакс кивнула головой:

– Невесело.

Помолчав немного, она закончила свою мысль:

– Никто друг друга не любит.

Случайно барышня Дакс и госпожа Терриан были одни. Жильбер Терриан удержал Кармен де Ретц подле органа. На Фужера нашло нелюдимое настроение, и он один ушел на рассвете с книгой под мышкой.

– Сударыня, – спросила внезапно Алиса Дакс, – отчего вы разошлись с вашим мужем?

Госпожа Терриан, казалось, не нашла вопрос необычным.

– Оттого что он не любил меня, и я тоже не любила его.

– Ах вот как, – прошептала Алиса.

Как странно – она ждала именно такого ответа. И она продолжала испытующе разглядывать молодое лицо своего друга – молодое, несмотря на ореол седых волос.

– Мне кажется, – госпожа Терриан скорее думала вслух, чем говорила, – мне кажется, что моя история заинтересует вас. И я не думаю, чтоб она была дурным примером для вступающих в жизнь. В былое время старухи учили молодых девушек. Малютка моя, меня выдали замуж, когда мне было шестнадцать лет, но я была наивна, как если бы мне было не больше семи; все мои несчастья от этого и произошли. У моего отца были деловые сношения с господином Террианом – оба они были купцами в Марселе. Они подписали мой брачный контракт между двумя сделками по покупке масла или мыла. Мой отец не был дурным человеком Он посоветовался со мною: вероятно, он не пошел бы против моего желания. Но у меня не было желания: чтоб желать, нужно знать! А я, как поется в песне, не знала даже, для чего существует муж! И я согласилась. Мой жених присылал мне ежедневно белые розы и целовал по темным углам мои руки. Я была очень счастлива. Так продолжалось до самого свадебного вечера. На следующий день я чувствовала отвращение, возмущение, разбитость…

Она немного помолчала, погрузившись в воспоминания; губы ее были стиснуты, глаза остановились. И барышня Дакс, которая всей душой сочувствовала ей, тихонько гладила ее колено дрожащей рукой.

– Потом так продолжалось непрерывно в течение десяти лет. Я была женой делового человека, расчетливого и практичного во всем, в чьей голове не было места для пустых мечтаний. Я же оставалась все той же сентиментальной молодой девушкой, влюбленной в голубые мечты. И всякий день я слышала все те же политико-экономические теории вперемешку с пренебрежительными советами, каким образом следует держать прислугу. А ночами я подвергалась внезапному насилию – грубому, без ласки, которое меня отталкивало. Вспомните, Алиса, что в то время девушки в шестнадцать лет могли не знать ничего; я была невинна до самой брачной ночи! Подумайте, как я была смущена, как я была напугана! Вы, малютка, принадлежите другому времени; вы знаете более или менее все. Вы будете не так бояться и не так страдать. Но я страдала и боялась в течение десяти лет.

«Вы знаете все»… Барышня Дакс страшно покраснела и молча опустила голову. И теперь она слушала, опустив глаза.

– В течение десяти лет!.. В течение десяти лет я ежедневно терпела жгучую пытку ночей и тусклую пытку дней. Мною пренебрегали с утра до вечера, меня насиловали с вечера до утра! Ни разу, ни одного разу мой муж не удостоился заметить, что у меня такое же сердце, как у него, – больше, чем у него, что у меня есть сердце и разум. Увы, малютка, – тысячи и тысячи мужей на него похожи. Жены для них хозяйки или куртизанки. И, обеспечив им насущный хлеб в обмен на свободу и волю, они убеждены, что они в полном расчете с ними, даже с избытком. В сущности говоря, хозяйку, если не куртизанку, они даже начинают уважать; они удостаивают ее чести сделать из нее сотрудника, извлекают пользу из здравого ума женщины. Но никогда они не подумают об ее духовных запросах, о жажде нежности, которая таится в глубине всякой женской души, – как бы не так! У этих господ есть занятия поважнее!

Госпожа Терриан вдруг замолчала и долго смотрела на альпийский пейзаж, сладостно нежившийся в золотистой дымке.

– Как мне удалось вырваться на свободу? – снова заговорила она, отвечая на вопросительный взгляд барышни Дакс. – Благодаря моему сыну. Жильбер родился на второй год моего замужества. Он уже подрастал, любил меня, начинал становиться личностью, обнаруживая душевную теплоту и нежность. Я чувствовала, как он страдает и замыкается в себе при столкновении с вечно суровым отцом. Однажды я как-то сразу поняла, что обязана спасти его и спасти себя ради него. Я как сейчас помню этот день… понедельник. Было утро. Я надела шляпу и наняла извозчика; да, у меня не хватило терпения даже дождаться часа, когда мой муж возвращался из своей конторы. Он счел меня сумасшедшей, когда я без предисловий потребовала у него свободу и сына. О! Я так ясно помню его гневное с первых же моих слов лицо! Сейчас же вслед за тем он впал в ужасное бешенство, осыпал меня бранью и отказался исполнить мои требования. Я, разумеется, была готова к этому.

– Что же вы сделали?

– Тогда… Я знала, что у него есть любовница – как у всякого мужчины! Можете вообразить, как мало меня это трогало! Но это было оружием для меня. Я превратилась в шпионку – как ни страдала от этого моя гордость – и однажды накрыла их на месте преступления. Под угрозой бракоразводного процесса господин Терриан уступил. У него был какой-то детский страх перед тем, что в свете называют скандалом. При условии, что слова «раздельное жительство» даже не будут упомянуты, он согласился разъехаться со мной навсегда и отдал мне Жильбера. Он вообще не слишком любил его, оттого что у того одна нога короче другой. Во всей этой истории самым счастливым для меня обстоятельством было то, что я была достаточно богата, чтоб жить самостоятельно и дать воспитание моему сыну, ничего не клянча ни у кого. Маленькая Алиса, теперь мой сын сделался взрослым. Мы живем с ним вместе уже четырнадцать лет; мы свободны. И что же? В течение всех этих четырнадцати лет я ни на час, ни на мгновение не пожалела о своих прежних цепях и о том дне, когда я отважилась сбросить их!

Воцарилось долгое молчание. В голове барышни Дакс проносились нестройные обрывки мыслей, и она никак не могла связать их воедино. Наконец она с трудом заговорила:

– Все же, если бы ваш муж не согласился? Если б он не согласился отпустить вас? Вы не развелись бы с ним, не правда ли? Вы угрожали ему, но только затем, чтоб напугать его?

Госпожа Терриан удивилась:

– Я развелась бы с ним, конечно!

– О!..

– Вас это шокирует? – Госпожа Терриан поняла ее и улыбнулась. – Правда, я совсем позабыла, что вы очень благочестивы.

– А вы не благочестивы, сударыня?

– Ну да! Только не в такой степени, как вы. Но мне кажется, что ваша мать тоже далеко не такая верующая, как вы.

– Нет, – созналась барышня Дакс. – Она даже совсем неверующая. Она понемногу исполняет обряды, но и то только по привычке.

– А ваш отец протестант, кажется?

– Да.

– В таком случае единственной целью вашей матери, когда она старалась сделать вас благочестивой, было желание досадить мужу. Превосходно. Бедное дитя!

Подумайте только, как хорошо было бы, если б ваши родители развелись!

Барышню Дакс это предположение привело в ужас. Потом она уцепилась за довод, который казался ей чрезвычайно убедительным.

– Во всяком случае, вы ведь не вышли бы вторично замуж ради Жильбера!

– Вероятно, нет, – согласилась госпожа Терриан. – Зарока, во всяком случае, не дала бы. Оттого что никогда не следует думать о белом слоне. На свете существуют случайности, встречи, слабости, мягкая и нежная трава! Существует любовь, маленькая Алиса! Скажем так: к счастью, я так сильно люблю сына, что ни для какого другого чувства не нашлось бы места в моем сердце. Но не надо осуждать бедных женщин, которые не нашли счастья в браке, за то, что они пытаются сызнова строить свою жизнь.

Барышня Дакс возмутилась.

– Все-таки, менять мужей, как перчатки!..

– Оставьте, – решительно сказала госпожа Терриан, – это много лучше, чем оставаться подле того же мужа, не любя его, и трусливо сносить все, заглушая подушкой икоту отвращения и стыда. Увы, малютка, любовь проявляется в движениях, которые скорее некрасивы; но зато эта любовь – действительно по-настоящему прекрасная вещь, единственно прекрасная вещь. Уничтожьте любовь и оставьте движения – останется только грязная пародия, участие в которой должно бы вогнать в краску всякую честную женщину. Оставим это, у меня щеки начинают гореть при одной мысли об этом.

X

Госпожа Дакс проглотила чашку кофе и гримасой подчеркнула отвратительное качество этого отельного месива, которое так сильно отличалось от восхитительного напитка, создаваемого на Парковой улице по известным одной госпоже Дакс рецептам.

Потом, вся дыша презрением, она сделала знак сыну и дочери и встала из-за стола, чтобы перейти в гостиную, где ее ожидало рукоделие.

Таков был ежедневный ритуал. Между завтраком и прогулкой, ежедневно, госпожа Дакс проводила битых три часа за вязанием шерстяных чулок для бедных своего прихода. Будучи помешана на точности, она всегда выполняла этот неизменный акт в тот же промежуток времени, на том же стуле, который она неизменно ставила в тот же дальний угол гостиной, угол, защищенный от сквозняка. Сквозняков госпожа Дакс боялась ужасно. И хотя терраса была превосходно защищена от солнца навесом и там превосходно можно было работать, имея перед глазами прекраснейший из окрестных альпийских видов, госпожа Дакс предпочитала ей салон, защищенный от сквозняков.

Барышне Дакс больше нравилась терраса, зеленые переливы ближних лесов, дальних лугов, голубые разводы озера и кружево снегов на горизонте. Но приходилось оставаться подле кресла, сидя в котором вязала ее мать. Госпожа Дакс заботилась о здоровье своих детей еще больше, чем о собственном. Послушный и хитрый Бернар во время этого трехчасового заточения демонстративно повторял уроки. Алиса пыталась упражняться на рояле, перелистывала валявшиеся на столе иллюстрированные журналы и отворачивалась, чтобы зевать, или же садилась в кресло и мечтала неведомо о чем, подперев кулаками щеки и опустив голову.

Госпожа Дакс не любила этой позы и называла ее мечтательной. Снова увидев свою дочь сидящей так, она кисло заметила:

– Алиса, ты опять спишь наяву?

Обычно барышня Дакс отзывалась на окрик своей матери с покорностью хорошо выдрессированной собачки. Но с некоторых пор дрессировка, казалось, утратила свою силу, и собачка была настроена менее философски. Госпоже Дакс пришлось повторить свое замечание.

– Алиса, я с тобой говорю!

На этот раз барышня Дакс ответила. Но ее «да, мама», было вялым. Она задумалась и даже не подняла головы.

Госпожа Дакс как раз только что спустила три петли на своем вязанье, и эта неудача отнюдь не способствовала ее успокоению.

– Милая моя, – энергично заявила она. И, повернувшись на стуле лицом к мечтательнице, она воткнула спицы в чулок, чтоб удобнее было делать выговор. За сим последовала краткая речь, уничтожающий обвинительный акт против бездельников и пустых мечтателей.

– Прекрасное зрелище для всех, живущих в гостинице, – произнесла госпожа Дакс в виде заключения, смотреть, как ты сидишь такой кислятиной и чуть челюсти не сворачиваешь от зевоты. Не мудрено догадаться, какое удовольствие тебе сидеть с матерью!

Барышня Дакс долгим опытом была научена, как бесцельно и опасно отвечать на выговоры. Но самый воздух Сен-Серга, по-видимому, располагал к революционным доблестям. Барышня Дакс ответила:

– Живущие в гостинице! Они о нас и не думают, и тем лучше для них.

– Тем лучше?

– Боже мой! Вовсе уж не так мы интересны, сидя здесь взаперти, как будто идет дождь, и не говоря ни слова.

Госпожа Дакс рассердилась. Но не желая унижать своего достоинства до криков, которые могла бы услыхать вся гостиница, она ударилась в иронию.

– Да, милочка! Я понимаю, что для тебя мы не интересны! Для женщины высшего порядка, которая живет на Луне, конечно, не существуют те, которые вяжут чулки. Вероятно, тебе нужны и развлечения, достойные тебя? Романы, балы и спектакли? А?