Пережить фараона

— Я понимаю, — сказал Яаков и добавил, чтобы как-то продолжить беседу, — вы, наверное, давно в стране.

— Двенадцать лет. И, представьте себе, не смогла найти никакой другой работы, хотя, после стольких лет в стране, мне все-таки полагалось бы что-нибудь получше.

Яакову стало смешно, и он осторожно поставил стаканчик на кушетку, чтобы не расплескать чай.

— Если так, мне тоже полагалось бы что-нибудь получше. Я ведь здесь родился.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула медсестра.

— Мне пора уходить, доктор Левицки. Половина девятого.

— Хорошо, оставьте мне ключи, я сама все закрою. Мне надо еще осмотреть больного.

Медсестра вышла, и Яаков услышал, как захлопнулась за ней входная дверь каравана.

Он вытащил градусник. Тридцать восемь и шесть. Но озноб прошел, и он чувствовал, как по всему телу разливается приятное тепло. Доктор Левицки открыла маленький черный чемоданчик и достала стетоскоп.

— Расстегните рубашку, — сказала она, — я должна вас осмотреть.

И повернула в замке ключ.

Яаков почувствовал, как прохладные пальцы касаются его груди. Что-то здесь было не так, но события уже разворачивались помимо его воли, и он сам себе казался посторонним наблюдателем.

Она защелкнула чемоданчик, но по-прежнему сидела рядом с ним на кушетке, как будто время остановилось и им обоим некуда спешить. Яаков явственно видел всю эту сцену со стороны и точно так же со стороны он услышал собственный голос.

— Вы в разводе.

Конечно, не надо было задавать этот вопрос. Она понимающе улыбнулась.

— Не волнуйтесь. Гет по всем правилам, в иерусалимском раввинате.

Она придвинулась ближе и положила руку ему на колено. Толстое золотое кольцо на пальце, ногти, покрытые темно-красным лаком, — на фоне его выгоревших штанов цвета хаки все это выглядело очень необычно.

Рука была красивая, ухоженная, но, пожалуй, слишком большая. У Марии руки были маленькие. Ему почему-то вспомнилось, как она сидела, сцепив руки, в подвальчике у Шимона. Шимону, конечно, тоже полагалось бы что-нибудь получше, чем этот подвальчик и место сторожа в школе Ноам.

Впрочем, его, скорее всего, арестовали еще тогда, но, видимо, направили в другой лагерь, иначе они наверняка оказались бы в одном караване.

Яаков неожиданно вздрогнул, как от удара. Левицки. Ну конечно. Шимон Левицки. Вот где он слышал эту фамилию: Двенадцать лет в стране. Развелась в Иерусалиме. Это могло оказаться просто совпадением, но Яаков почему-то был уверен, что это она. И потом, жена Шимона работала врачом.

Он поднял глаза. Перед ним сидела женщина уже не первой молодости. Набрякшие веки, складки в уголках вокруг рта, синеватые прожилки вен на ногах. Она была лет на десять старше его и, соответственно, на пятнадцать лет старше Марии.

Видимо, она что-то заметила, потому что смотрела на него с удивлением.

— У меня был друг в Иерусалиме, — сказал Яаков, — Шимон Левицки.

— Да. — Она убрала руку, и в глазах у нее появилось напряженное выражение.

Это действительно была она. Яаков не ошибся.

— Ну, и где же вы познакомились. — Она поднялась с кушетки и направилась к столу.

— Мы работали в одной и той же школе.

Она уже сидела на своем месте и перебирала какие-то бумаги. Ничего особенного. Просто врач в конце приема.

— Вот как, в школе. И кем он там работал. Сторожем, конечно.

— Почему же сторожем, — Яаков искренне удивился, — он преподавал. У него был прекрасный иврит.

Она пожала плечами.

— Интересно, как он мог преподавать в школе. У него же не было никаких документов. Впрочем, у религиозных это не проблема. Кто носит кипу, тот и преподает. Этого достаточно.

Яаков промолчал. Его снова знобило, и он понимал, что теперь наверняка придется выходить на работу.

Но справку она все-таки дала.

Дождь утих и только отдельные капли время от времени ударялись о крышу каравана. Яаков натянул на себя спальный мешок, укрылся с головой и повернулся к стене.

Когда он проснулся, было уже совсем светло. Дождь прекратился, и солнце било ему прямо в глаза. В комнате никого не было. Яаков огляделся по сторонам, не понимая, как это он проспал сирену, и почему его не разбудили охранники или соседи по каравану. Тут он заметил, что матрасы и спальные мешки в беспорядке разбросаны по полу, хотя, по инструкции, их полагалось перед выходом на работу аккуратно сложить в углу. Что-то явно случилось, пока он спал, но спросить было некого, а выходить из каравана не хотелось, чтобы не разрушить блаженную иллюзию чудом обрушившихся перемен. Всякий раз, когда что-нибудь непредвиденное нарушало рутину их существования, они начинали надеяться — на чудо, на восстание, на переворот, на смерть Харида, наконец, — и всякий раз их ожидало разочарование. Как-то раз, прошлой зимой, их не разбудила утром сирена, время шло, а охрана даже не заглядывала в караван. Может, им не до нас, — высказал в конце концов всеобщую затаенную надежду Зеэв, — может, их отправили в Иерусалим на похороны Харида. Но чуда, разумеется, не произошло, оказалось — просто неполадки с электричеством. Как бы то ни было, Яаков спешить не собирался. Если потребуется, они за ним сами придут. Он расчистил место на полу, достал из шкафчика мешочек с талитом и тфиллин и не торопясь, как когда-то, в прежние времена, принялся читать шахарит.[12]

Выглянув на улицу — если, конечно, можно назвать улицами узкие проходы между установленными в несколько рядов караванами —, Яаков убедился, что на этот раз что-то все-таки произошло. Вокруг было полно солдат, как будто ночью Нецарим-2 кто-то взял штурмом. Магавники,[13] — подумал было Яаков, привычно отказываясь верить в невозможное, — наверное, переводят в другой лагерь, — но тут же различил коричневые береты Голани[14] и понял, что нет, не магавники. Один из солдат, совсем еще мальчик, притянул его к себе и с треском оторвал пришитый к куртке лоскут с лагерным номером.

— Все, — крикнул он, заметив изумленный взгляд Яакова, — все кончилось. Возвращаемся домой.

— Откуда вы. — спросил Яаков. Он, конечно, хотел спросить, как они сюда попали, эти мальчики из Голани, и что все это значит, но почему-то не мог сформулировать толком ни одной фразы.

— Из Сирии, — ответил солдат, и прежде, чем Яаков успел прийти в себя, добавил, — у тебя, наверное, нет сигарет.

— Да я не курю, — начал было Яаков, но солдат уже растворился в толпе, а он так и остался стоять с пачкой «Мальборо» в руке.

Уже потом, из обрывочных разговоров и совершенно непонятных поначалу объяснений, Яакову удалось воссоздать картину событий. Оказывается, четвертый месяц шла война, а они здесь, в Нецарим-2, ничего не знали. Асад к тому времени полностью подчинил себе Ливан, и только узкая полоска земли, именуемая израильско-палестинской конфедерацией, отделяла теперь Великую Сирию от ее давнего соперника — Египта. Было очевидно, что тот, кто очистит Иерусалим от неверных, сможет с полным основанием претендовать на лидерство в регионе, и Асад двинул войска на юг. На Западе сразу поняли, что на этот раз исход войны предрешен. Американские военные наблюдатели, заблаговременно размещенные на Голанах, разумеется, даже не пытались остановить сирийцев. Асад, впрочем, разрешил им вылететь в Вашингтон. Туда же в спешном порядке прибыл Йоси Вейлин, занимавший в то время пост министра иностранных дел. По официальной версии, он явился просить помощи, но все понимали, что возвращаться ему, скорее всего, будет некуда. Асад, правда, не спешил. Сирийские войска продвигались медленно, избегая прямых столкновений. Похоже, их все еще страшил миф о непобедимой израильской армии. Пока что они осваивались на севере, и на Запад уже просачивались сведения о зверствах сирийцев в киббуцах Верхней Галилеи. В ООН подняли вопрос о размещении беженцев из Израиля. Но на третий месяц в ходе войны неожиданно произошел перелом. Командующий северным округом генерал Бен Шимон, отступая к югу, повернул в долину Иордана, взял Йерихо, и, пока Арафат в очередной раз спасался бегством, укрепился в горах Шомрона и оттуда атаковал сирийцев. Король Хусейн закрыл доступ в Иорданию, и два с лишним миллиона арабов Иудеи и Шомрона в панике ринулись к сирийской границе. Пока Асад расчищал путь, сирийская армия оказалась отрезанной, посланная с запозданием авиация не помогла, и генерал Бен Шимон двинулся по направлению к Дамаску, предоставив западным военным специалистам гадать, каким же это непостижимым образом истекающий кровью еврейский Давид снова одолел победоносного арабского Голиафа.

Госсекретарь США вылетел в Иерусалим, чтобы добиться соглашения о прекращении огня. Харид уже заявил, что готов подписать соглашение немедленно, но самолет госсекретаря почему-то приземлился в Каире. Когда Харид понял, что произошло, было уже поздно. Генерал Бен-Шимон подошел к Иерусалиму, без всяких препятствий вступил в город, и вскоре резиденцию Харида окружила разъяренная толпа, требуя немедленной расправы. Американцы не вмешивались. Война кончилась, Сирии ничто не угрожало. — Народ Израиля решит свою судьбу путем демократических выборов, — заявил госсекретарь и вернулся в Вашингтон. Харид, впрочем, остался в живых и содержался теперь под арестом.

Все это Яаков узнал гораздо позже, а в то утро понятно было только одно: кончился этот пятилетний кошмар, больше не будет сирены по утрам, изнуряющей работы под палящим солнцем, грубых окриков, перемежающихся арабскими ругательствами и искаженным (как объяснил ему в свое время Зеэв) русским матом. Ничего этого больше не будет. Они свободны.

После обеда (салат, курица с макаронами, компот на десерт, — они и думать забыли, что в армии так вкусно кормят) Яакову объяснили, что отправки в Иерусалим придется ждать еще несколько часов, а пока он может собрать свои вещи, погулять и отдохнуть перед дорогой.

Это было странное ощущение — просто прогуливаться по территории лагеря. Обычный солнечный зимний день, хочется даже снять куртку. Вокруг солдаты и Нецарим-2 кажется огромной армейской базой. Яакову на минуту представилось, что он в милуим, сегодня последний день, и нужно только дождаться машины домой в Иерусалим.

Видимо, их караван находился недалеко от ограды, потому что Яаков вскоре вышел на пустырь. Здесь он еще не бывал, на работу их обычно выводили через главные ворота. Проволочную ограду уже успели повалить, и теперь по пустырю бродили заключенные, ожидавшие, как и он, отправки домой. Среди них попадались женщины, тоже в одежде цвета хаки. Там, за пустырем, был женский лагерь. Яаков пересек пустырь и оказался у такой же поваленной проволочной ограды.

Этого не могло произойти, потому что такое бывает только в плохих американских фильмах. Фильмов этих, впрочем, Яаков не смотрел, но знал, что в жизни такого быть не может, и поэтому в первый момент решил, что ему показалось, просто внешнее сходство, больше ничего. Но, тем не менее, она стояла напротив, молодая женщина с коротко остриженными каштановыми волосами и накинутой на плечи курткой, которая была ей явно велика. Яаков шагнул навстречу и почувствовал, как что-то колючее, пропоров подошву ботинка, вонзилось ему в ногу.

— Осторожно, — заметила Мария, — тут много проволоки.

Конечно, она изменилась. Черты лица стали резче, кожа, когда-то белая, загорела и обветрилась. Но она по-прежнему была красива, пожалуй, даже красивее, чем раньше. Только это была какая-то другая красота. И в глазах у нее появилось что-то незнакомое.

— Так значит, ты все время была здесь, — Яаков не мог прийти в себя. Оказывается, все эти годы их разделяли несколько сот метров. Как же он не догадался, почему не попытался узнать.

— Ты была здесь, — повторял он, — все эти пять лет.

— Четыре с половиной, — уточнила Мария и посмотрела куда-то в сторону. — Меня взяли из-за Йони.

Это было похоже на Марию — присоединиться к кучке каких-нибудь наивных ребят, воображающих себя подпольем, чтобы отомстить за брата.

Она поймала его взгляд и усмехнулась.

— Если ты думаешь, что я была в подполье, ты ошибаешься. За подполье тогда расстреливали. А нас взяли, как семью, пострадавшую от террора. Предполагалось, что родственники захотят отомстить и лучше обезвредить их заранее.

Значит, он еще многого не знал.

Некоторое время они молчали. Первой заговорила Мария.

— Скажи мне, у тебя нет сигарет.

Он протянул ей «мальборо». Пачка, которую чуть ли не силой всунул ему утром мальчик из Голани, оказалась весьма кстати.

Она жадно затянулась и снова посмотрела в сторону.

— Ты меня помнишь совсем другой, не так ли.

— Мы все изменились, — он старался, чтобы его голос звучал как можно мягче. — Я ведь тоже провел здесь пять лет.

— Это совсем не то. — Она сбросила куртку и осталась в заплатанном, но аккуратно подогнанном по фигуре комбинезоне. Яакову показалось, что она стала выше ростом. Впрочем, тут же понял он, это потому, что он никогда не видел ее в брюках. — Это нельзя сравнивать.

— Почему.

Она улыбнулась, и он почувствовал себя неуспевающим учеником.

— У вас тут был отдельный караван для религиозных, правда.

— Разве у вас не было.

— У нас, — она снова улыбнулась, но улыбка вышла какой-то кривой. — Кому придет в голову заботиться о женщинах. Нам ведь не нужно накладывать тфиллин и молиться в миньяне.

Эти нотки горечи в ее голосе напоминали прежнюю Марию, как будто и не было этих кошмарных пяти лет, а просто они снова о чем-нибудь спорили. Мария всегда любила дискуссии.

— Я этого не ожидала, — продолжала она, — я почему-то считала, что этот лагерь — специально для политических. В камере, конечно, не все были религиозные, но там были девочки, студентки, некоторые даже моложе меня. А здесь, в караване, я оказалась одна такая, остальные — уголовницы, но самое ужасное — это наркоманки, с нечесаными сальными волосами, с дряблыми лицами. Они метались по каравану из угла в угол, потому что им было не достать очередной дозы, и глаза у них были совершенно безумные. Первое время я просто боялась спать по ночам. Потом привыкла. Хотя к этому нельзя привыкнуть. Конечно, я бы там не выдержала и года. Но меня спасло, что я религиозная. Ты, конечно, и этого не знаешь. Офицеры предпочитали религиозных. Считали, что они чище. Меньше опасности.

Она достала из пачки еще одну сигарету. Яаков молчал. Значит, вот как все это было.

— К счастью, моего согласия никто не спрашивал. Я была еще достаточно упряма, чтобы отказаться. А тогда мы бы сейчас с тобой здесь не разговаривали.

Ее голос звучал нарочито резко.

— А так мне повезло. Меня перевели в другой караван и все оставшиеся четыре года я проработала на кухне. Вот, посмотри, — и она протянула ему руку.

Рука была красная, в порезах, ногти обломаны.

— Это пройдет, — сказал Яаков, — несколько месяцев, и у тебя будут такие же красивые руки, как раньше.

— Ничего уже не будет как раньше. — Она замолчала, потом посмотрела ему прямо в глаза. — Ну, что. Рассказать тебе еще что-нибудь.

— Послушай, Мария… — он попытался взять ее за руку, но она отстранилась, — все это не имеет значения. Мы ведь не были женаты, и, значит, нам ничто не мешает…

— Оставь это, — она покачала головой, — мне не нужно жертв.

— Но это совсем не… — он хотел было возразить, но она не дала ему закончить фразы.

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Это бесполезно. И потом, ты вовсе не хочешь жениться на мне. Ты хочешь жениться на той девочке, в длинной юбке и с лентой в волосах, с которой ты когда-то гулял по Иерусалиму и которая таскала тебя в Хеврон, на всякие демонстрации, ну, ты же помнишь. А ее больше нет. Как и Хеврона больше нет. Я-то выжила. А ее убили.

— Хеврон теперь снова в наших руках, — сказал Яаков.

— Может быть.

Он не знал, что сказать. Ури когда-то говорил, что в Израиле все процессы протекают быстрее. Пять лет, сказал он тогда, и действительно, через пять лет все кончилось. Конечно, в жизни целого народа это незначительный срок. Но их жизнь разрушена, и на это даже не понадобилось пяти лет. И сам Ури не дожил до освобождения. Он умер последним летом от инфаркта. Может быть, в Иерусалиме его еще могли бы спасти. Но операций на открытом сердце не делали ни в Димоне, ни даже в Беэр-Шеве. А ведь Ури был всего на два или на три года старше его самого.

— Они явились к нам ночью, — сказала Мария. — Их было шестеро. Шесть здоровых жлобов-полицейских, чтобы взять мужа, жену и девочку-студентку. Когда они стали рыться в бумагах, которые оставил Йони, я не выдержала. Ну, ты же помнишь, какая я тогда была. Я крикнула: «Сволочи». И тогда они подошли ко мне. Неторопливо. Втроем. Один заломил мне руки за спиной, второй раздвинул мне ноги, а третий дал пощечину. Папа все это видел, но они держали его за руки.

Она перехватила его взгляд и усмехнулась.

— Нет, они мне ничего не сделали. Видимо, действовали строго по инструкции. Даже в тюрьме меня никто не тронул. Здесь, в лагере, он страшно удивился, когда увидел кровь. — Значит, это правда, то, что рассказывают про датишных. А я всегда считал, что это бредни, что в наше время такого не бывает.

— Теперь они заплатят за все, — произнес Яаков уверенным тоном и сам удивился своим словам. Все эти годы он как-то не думал о мести, и только сейчас его захлестнуло яростное чувство бессилия, и сквозь пелену, застилавшую ему глаза, он уже не видел Марию. Перед глазами плыли какие-то пятна, и хотелось крушить все вокруг, а еще лучше — стрелять, как учили его когда-то. В упор.

Мария безразлично пожала плечами.

— Я тоже когда-то так думала.

Она подняла с земли свою куртку и принялась стряхивать с нее песок и колючки.

— Ну ладно. Мне нужно идти, собирать вещи.

— Разве ты не поедешь со мной в Иерусалим.

— Меня там никто не ждет, в Иерусалиме. В Реховоте у меня осталась тетя. Иногда от нее приходили посылки.

Он не спросил, что с ее родителями. Просто боялся услышать ответ. Она накинула на плечи куртку, кивнула головой в знак прощания и быстрым шагом, как будто боялась, что он попытается ее догнать, направилась вглубь, на территорию лагеря, где — точно так же, как у них, — виднелись издалека расставленные в несколько рядов караваны.

Ему тоже пора было возвращаться. На пустыре недалеко от поваленной ограды, собралась толпа. Яаков подошел поближе. Трое заключенных, один из них в кипе, избивали офицера охраны, остальные, сомкнувшись в круг, наблюдали за происходящим. Еще несколько дней, нет, еще даже несколько часов тому назад Яаков непременно попытался бы вмешаться, остановить этих троих, во всяком случае, отошел бы подальше, чтобы не видеть. Сейчас он стоял и смотрел, вместе со всеми. Эти трое не произносили ни слова. Время от времени они швыряли охранника на песок, потом поднимали и продолжали наносить удары. В пах, в грудь, в живот. Снова в пах. Охранник тоже молчал, даже не стонал, возможно, он был уже без сознания. Глаза его были полуприкрыты, лицо в ссадинах, изо рта капала кровь. Стоявшие вокруг тоже молчали. Никто из них не двигался с места. Яаков вдруг с ужасом осознал, что не может оторваться от этого зрелища, что смотрит, как завороженный на эти тонкие струйки крови, стекающие на песок. Еще раз. Еще раз. А теперь все сначала.

Небо заволоклось тучами. Начал накрапывать дождь.

В понедельник у Яакова был выходной, и он поехал в центр города, купить матери подсвечники. Те, серебряные, которые он помнил с детства, пришлось продать — времена были тяжелые, а родители к тому же регулярно отправляли ему посылки. Он снова работал в школе, в тех же классах, и решил, что обязательно купит подсвечники, похожие на те, что были у них в доме. Правда, на такие подсвечники наверняка не хватит его месячной зарплаты, но теперь у него, как когда-то, была виза и можно было покупать в кредит.

Яаков вышел из автобуса возле рынка Махане Йеhуда. Ювелирные лавочки на улице Яффо ничуть не изменились, как будто не было за эти годы ни переворота, ни массовых арестов, ни войны. Все так же сверкали разложенные в ряд золотые цепочки и браслеты, все так же мерцали в полумраке витрин серебряные ханукии, все так же прохаживались в глубине за прилавками благообразные персидские евреи. Яаков побродил немного по улице, присматриваясь к витринам, в конце концов выбрал одну из лавочек и толкнул дверь.