Русские инородные сказки - 4

В самолете я опять подумал про странного зверя и понял, что обязан его увидеть. Непонятно, откуда взялась такая уверенность, но мне стало вдруг спокойно и счастливо. Я уснул и проснулся уже рано утром, когда самолет разворачивался над бескрайней бурой Ла-Платой.

* * *

Я бросил вещи в отеле и отправился побродить, просто так, почти без цели. Это вообще мое любимое занятие, тем более в новом городе. Перед выходом я выкурил сигарету, валяясь на кровати и пытаясь вспомнить, как мне раньше представлялся Буэнос-Айрес. Не знаю, как у других, а у меня всегда есть в голове какой-то образ незнакомого мне города, часто неверный, из книжек без картинок. Улицы Парижа я представлял себе в виде каких-то переулков между Тверской и Арбатской площадью, и, как ни странно, почти угадал. Но тут я с огорчением понял, что ничего не могу вспомнить, потому что по дороге из аэропорта смотрел в окошко такси, и всё уже занято новыми впечатлениями, главным образом пробками на дорогах.

На крыльце отеля я втянул носом воздух — это тоже очень важно, как пахнет в городе. Было жарко, сухо, приятно пахло бензином, акацией и горячим асфальтом, как в детстве где-нибудь в Сухуми, и чем-то еще. Я решил, что это «что-то» и есть самое главное, и постарался запомнить его.

Отель стоял на улице с замечательным названием Авенида Либертад — прямо из романов Маркеса. Вспоминались какие-то кровавые диктаторы, в тесных плотных мундирах, шитых золотом. Вскоре я начал различать отдельные дома, прохожих, красивых и как будто неуловимо знакомых, а главное — громадные старые деревья. Были они невысокие, но страшно толстые, узловатые, корни выступали из земли чуть не на полметра в высоту. Приглядевшись, я понял, что это баньяны, то есть просто фикусы. Казалось невероятным, что они выросли до такого размера всего за какие-то 300–400 лет.

Дойдя до улицы Тукоман, я повернул налево. Собственно, у меня было одно дело, не срочное, конечно, но оно создавало какую-то видимость цели. Нужно было зайти в турагентство, найти там девушку по имени Хорхелита и забрать у нее билеты на самолет — я собирался на север, в сельву.

В какой-то момент мне встретилась улица такой ширины, что противоположной стороны было почти не видно. Я помнил, что она называется Авенидой 9-го июля, но что произошло 9-го июля — вспомнить не мог. Солнце — после нашей зимы — пекло немилосердно, голова немного кружилась, и в какой-то момент я понял, что уже подчинился ритму города. Идти неторопливо, иногда останавливаться у киосков — они обычно занимали проем в стене, на глубину комнаты, и были до предела набиты всякой всячиной — и покупать бутылочку воды — "с газом, холодной, спасибо, сеньор". Номера домов убывали неестественно быстро. Наконец, я сообразил, что с каждого перекрестка начинается новая сотня и что идти осталось три улицы. Приободрившись, я сравнительно быстро дошел до агентства и с облегчением ввалился в кондиционированный холл. Туристы, в основном американские, толпились посредине, громогласно переговаривались, и вообще было довольно шумно.

— Хочу поговорить с Хорхелитой, — как можно небрежнее сказал я по-испански даме за стойкой. Она улыбнулась одобрительно, и попросила меня подождать. Я поблагодарил, может даже излишне горячо, и плюхнулся в кресло.

На стенах висели обычные плакаты, только на испанском. Было забавно узнавать всё те же несложные трюки, переведенные чуть ли не слово в слово. "Отдых вашей мечты", "Вы можете позволить себе то", "Вы заслужили это"… Невольно возникало какое-то разочарование. Мне казалось, что здесь всё должно быть немного по-другому, и реклама должна взывать к более возвышенным чувствам.

Попутно я рассматривал входящих девушек, стараясь угадать Хорхелиту. Когда она, наконец, появилась, не узнать ее было невозможно. Она улыбалась еще от двери, с дальнего конца холла. Черт ее знает, как она меня угадала? Не смотрела же она сквозь глазок, прежде чем войти?

Хорхелита крепко пожала мне руку и принялась подробно рассказывать про маршрут, а я пытался сосредоточиться, вместо того чтобы откровенно любоваться ей. Это было трудно, но я всё же понял, что меня ожидает куча сложностей. Правда, всякий раз, после небольшой драматической паузы, находилось решение. Например, оказалось, что во всей провинции Мисьонес не нашлось места в гостинице. Но это была "не проблема" — нужно было поехать в Бразилию, буквально через реку, и там, где-то совсем в джунглях, стояла гостиница — "еще лучше, чем то, что вы хотели, поверьте, сеньор".

Я вполне верил, а уж слова «Минас-Жейрас» звучали такой музыкой, что я забрал билеты, расписался, где следовало, и поблагодарил мою любезную хозяйку. Она, впрочем, почувствовала, что мне не хочется уходить, и поинтересовалась, чем еще может мне помочь. Я поколебался и решился.

— Скажите, Хорхелита, вы когда-нибудь видели такого зверя — карпинчо?

Хорхелита растерялась и несколько секунд молчала. Потом она ответила, гораздо мягче:

— Да, когда я была маленькой, папа показывал мне карпинчо. Мы каждое лето бывали у дедушки на ранчо, и карпинчо жил там у ручья. Почему вы вдруг спросили?

— Хочу увидеть его, — пояснил я, но, по-моему, ответ прозвучал как отговорка. Хорхелита всё ещё ждала объяснений и смотрела мне в глаза вопросительно.

— В общем-то, просто так. Вдруг взбрело в голову, — ответил я небрежно, и сразу как будто укололо знакомое ощущение: "Что ты делаешь! Так нельзя! Скажи что-нибудь скорее!"

В глазах у Хорхелиты словно опустилась шторка. Она улыбнулась и заговорила по-прежнему, уверенно и бодро:

— Большое спасибо, сеньор, что обратились в наше агентство! Доброго пути! — и протянула мне руку.

Я задержал ее руку в своей на лишнюю секунду, но понял, что приглашать ее в кафе без толку — наверняка узнаю, что как раз сегодня ее после работы ждет бойфренд.

* * *

На улице было так же жарко и шумно, но уже неуловимо начинался вечер. Вскоре краски начали темнеть и наливаться, народ сбросил озабоченность, издалека доносилась музыка. Я нашел столик на улице, заказал кофе и долго сидел, наблюдая за прохожими. Музыка играла с разных сторон, отдаленная, так что приходилось вслушиваться и угадывать, но вставать и идти поближе не хотелось. Какое-то равновесие наступило в душе, и я просто сидел и наслаждался мыслью о том, что вот я сижу в Буэнос-Айресе, в кафе на улице, а значит, мне больше никуда не надо.

Я еще побродил по центральным улицам, поглазел на поразительно красивые здания, потолкался в толпе портеньос (так называют себя местные жители), посмотрел на пару, танцующую танго у входа в Галериас Пасифико, поужинал и отправился в гостиницу, опять перейдя через бескрайнюю Авениду 9-го июля. Обелиск сиял, подсвеченный, на фоне красноватого ночного неба. Всё было настоящим и уже чуть-чуть привычным.

Вернувшись, я поднялся в бар и заказал еще чашечку кофе у бармена. Это был молодой, чуть лысеющий, плотный мужчина. В баре было пусто, и мы разговорились.

Звали его — Гонсало, и он проводил полгода в Буэнос-Айресе, а полгода в Нью-Йорке, водил экскурсии на испанском языке. Я спросил, знает ли он, где можно найти карпинчо.

— Да это проще простого, — отвечал Гонсало. — Поезжай завтра на ярмарку, в Риколетто, там можно купить ремни из карпинчо, бумажники, даже ботинки.

Меня как-то передернуло. Гонсало был человеком явно не сентиментальным, но я постарался как можно мягче объяснить ему, что мне нужен живой карпинчо, а не ботинки из него.

— Как ты думаешь, в сельве его можно увидеть? — спросил я, заказав еще рюмку коньяка.

— Ну, он там, конечно, водится, — отвечал Гонсало не слишком уверенно. — Но кто же может знать заранее, что он увидит в сельве? Знаешь, — он наклонился поближе и понизил голос, — я ведь никогда не был там, в Мисьонесе. Я человек городской. Про Нью-Йорк могу тебе рассказать более или менее всё, а про сельву врать не хочу.

Смена у него закончилась, он закрыл бар, потушил свет, и пора было отправляться к себе. Уснул я сразу, не успев даже пролистать в памяти свой первый день в Буэнос-Айресе.

* * *

Через несколько дней, ближе к вечеру, я снова подлетал к Буэнос-Айресу. Самолет был маленький и уютный, местной компании со смешным именем «Лапа». Я вообще-то боюсь высоты, но этот самолет летел так низко, не спеша, так уютно тарахтел, что было совсем не страшно. Кончилась пампа, и под крылом потянулся город. На закате он был необыкновенно хорош, мы летели над белоснежными домами, деревьями, черепичными крышами, парками… Когда самолет, мягко подпрыгнув, побежал по полосе, я подумал "Вот мы и дома" и сам удивился такой мысли.

Просто странно, какой это был маленький аэропорт, совсем крохотный и провинциальный в таком огромном городе. Никто не торопился, в единственном зале играла тихая музыка, девушки стучали каблучками…

Я с сожалением вышел наружу и окунулся в теплый, влажный воздух. Пахло водой — через дорогу начиналась Ла-Плата. Я перешел на другую сторону, закурил и облокотился на шершавый парапет. После трехдневного перехода через сельву, после водопадов, после сплава по реке хотелось просто посмотреть на спокойную воду.

Где кончалась река и начиналось небо — было непонятно. Сначала я решил, что нашел горизонт, но потом увидел, что чуть выше его ползет кораблик, почти неразличимый в закате. Я поразмышлял — откуда и куда он идет, что везет, но ничего не придумал, бросил окурок в реку и пошел ловить такси, перебирая в памяти беспорядочную россыпь, оставшуюся от последних дней.

Карпинчо определенно скрывался от меня. Бразильский проводник Феликс пожимал растерянно плечами: "Вот здесь они всегда бродят… и здесь…" Потом он принимался плести разные истории: о том, как уровень воды поднимался на тридцать метров выше ординара и все аргентинские сооружения вдоль реки снесло, а бразильские выстояли, или как террористы взорвали генератор на электростанции Итайпу и девушек из стрип-клуба в наступившей темноте украли парагвайские кадеты, и тому подобное. Мне показалось, что он нарочно ведет нас куда-то не туда, но проверить я не мог, потому что карта была только у Феликса. В конце концов мы дошли куда хотели и распрощались, похлопав друг друга по спине.

Таксист оказался философом. Я спросил, не портеньо ли он, и получил ответ, что да, но в несколько более широком смысле. Ведь портеньо означает просто жителя порта, а он родом из Колонии, что в Уругвае.

— А как живут люди в Колонии? — я знал об этом городе, на другом берегу Ла-Платы, но почему-то никак его себе не представлял — только в виде названия на карте.

Таксист сделал неопределенно-широкий жест свободной рукой.

— Люди везде живут одинаково, — ответил он, вильнув в сторону от встречного такси. — Здесь, в Буэнос-Айресе, они, может, слишком много думают о смерти. А так — всем нужно одно и то же.

Я осторожно полюбопытствовал, что именно. С такими вопросами никогда не знаешь, на кого попадешь — в прошлом году как-то я встретил антиглобалистку, и хорошо начинавшийся вечер оказался скомкан.

— Ну, я не говорю про деньги и женщин, — начал таксист. — Без этого жизни вообще нет. А когда она есть, то человеку нужна Великая Идея.

Я прикинул, что ехать осталось недолго, и, может, до Че Гевары мы дойти и не успеем.

— А идея, — продолжал Мигель (так его звали, если верить бумажке, висящей на спинке сиденья), — может быть любой, но главное — не слишком простой.

— Например?

— Например, — отвечал Мигель, — мой дед со стороны матери мечтал попасть в Антарктиду. Но из Уругвая туда попасть было нельзя. Он переехал в Аргентину, добрался до Огненной Земли, а там ввязался в драку и зарезал какого-то гаучо. Его хотели расстрелять, но свидетели оказались благородными людьми и признались, что он оказался там случайно. Дед отсидел в тюрьме три года, потом его освободили по амнистии в честь вступления в должность нового президента. Он поехал домой, и в Буэнос-Айресе, пока ждал парома в Колонию, увидел фрегат «Сармьенто», нанялся к ним матросом, и через месяц уже был в Антарктиде. Это был последний рейс "Сармьенто"! — закончил водитель торжественно.

Я собрался было спросить Мигеля о карпинчо, но к этому моменту мы намертво застряли на углу Аррожо и Суипаччо, и я предложил ему оставить машину и пойти поужинать.

— Много ли ты заработаешь в это время? — убеждал я его. — Посмотри, такси больше, чем пешеходов! А у меня сегодня был хороший день, и я просто обязан тебя угостить.

Мигель согласился с моими аргументами, мы свернули куда-то вбок и вскоре оказались перед дверью с огромной коровьей головой. Мигель уверенно ухватил корову за рог, распахнул дверь, и мы вошли в просторное, залитое ярким праздничным светом помещение.

Конечно, один я бы потерялся там, среди всей этой шумной нарядной публики. Нам нашли столик, принесли вина, мы выпили за цель в жизни, и Мигель повел меня куда-то в глубину, в соседний полутемный зал, где мерцал огонь, а на его фоне двигались силуэты людей с громадными ножами. Пахло дымом и жареным мясом.

Мы протолкались к месту действия. Посередине догорали громадные бревна, сложенные шалашом, а вокруг, распятые на железных крестах, висели барашки и расчлененные коровы. Мигель позвал одного из бродящих вокруг огня и долго объяснял ему что-то, употребляя непонятные слова. Тот сумрачно кивал, потом, не говоря ни слова, отвернулся и ожесточенно замахал ножом, больше похожим на шпагу, чем на мачете. Парнишка, стоявший рядом с ним, ловко подставлял поднос, и вскоре подошел с горой дымящегося мяса. Мигель принял поднос и кивнул мне — "пошли обратно".

Все было необычайно вкусно, и поднос быстро пустел. Кое-что было мне незнакомо, и я, стараясь не задумываться, что это за часть тела, только запивал добрым глотком вина.

К нам подходили знакомые Мигеля, обнимались, целовались, кто-то подсаживался, о чем-то спрашивал меня, я что-то отвечал, мы пили за знакомство, но все дальнейшие события этого вечера сплелись в один ровный шум. Я спрашивал о чем-то важном, записывал указания Мигеля, обменивался телефонами с его друзьями. В конце концов мы расплатились, с трудом найдя официанта, и вышли на улицу. Пабло, видимо, знакомый Мигеля, отобрал у него ключи, и мы наконец поехали в гостиницу, распевая втроем "О любимый Буэнос-Айрес, когда я увижу тебя…"