Арабская петля (Джамахирия)

— Вот, пожалуйста. Разовое удостоверение и удостоверение личности. Теперь доволен?

— Вот здесь еще номер части от которой наряжен караул впишите, а тут поставьте время в которое разрешена проверка, — стараясь сохранять самообладание и внешне ничем не выдать своего раздражения от бестолковости проверяющего со вздохом произнес Стасер.

Тот в свою очередь глубоко вздохнул, мол, ну и зануда ты, капитан, но подсказке все же последовал.

В караулку их допустили без проблем, начкар, молодой лейтенант, топтавший караулы через два дня на третий и собаку съевший на положениях Устава гарнизонной и караульной службы, бегло просмотрев поданные через калитку документы, звякнул замком и доложил об отсутствии происшествий. Штабной с интересом осматривал территорию, похоже все для него здесь было внове.

— А как бы мне проверить посты? Хотелось бы посмотреть, как там часовые службу несут…

Стасер вздохнул и кивнул начкару, мол, желание проверяющего закон, так что поднимай караульных для сопровождения. Начкар молча козырнул и исчез в караулке, откуда сразу же послышалась характерная, связанная с внеплановой ночной побудкой, возня. Взвыла и тут же смолкла сигнализация на пирамиде с оружием. Через неплотно закрытую дверь явственно долетела реплика кого-то из бойцов: „Задолбали придурки своими проверками. Что не спится уродам, не понимаю… Как бабки за караулы платить, так нет денег на статье, а как мозги по ночам компостировать, так это за милую душу… Козлы, блин!“ Стасер с интересом взглянул на штабного, как-то тот отреагирует, но подполковник так и стоял с бесстрастным лицом, делая вид, что ничего такого не слышал.

Минуту спустя хлопнула дверь, выпуская в отгороженный дворик перед караулкой начальника караула и двух заспанных и все еще тихо ворчащих солдат. Оружие заряжали по всем правилам, по очереди, положив автомат в специальный станок, направляющий ствол в пулеулавливатель, все действия только по команде начкара. Стасер доподлинно знал, что этот спектакль играется лишь для проверяющего, а когда посторонних глаз нет, то бойцы по команде лейтехи просто примыкают к автоматам снаряженные магазины, а при разряжании так же их отмыкают, без положенного по наставлениям цирка с передергиванием затвора и контрольным спуском. Ну что ж у невоюющей армии всегда больше заморочек связанных с различными ритуальными действиями, объединенными общим девизом: „Чтобы служба медом не казалась!“. Здесь армия не воевала, к чему Стасер худо-бедно успел привыкнуть, точнее притерпеться, не зря же после двух сроков в Чечне выбирал себе это тепленькое местечко в невоюющем округе. В чужой монастырь, как говорится, со своим уставом не лезь.

Наконец бойцы зарядили оружие и смена, возглавляемая начкаром, двинулась по натоптанной ежедневными хождениями узкой тропинке. Стасер с проверяющим замыкали процессию. До постов было недалеко, метров триста. Штабной шел молча чему-то одному ему известному тихо улыбаясь и грызя сорванную травинку, Стасер тоже не лез к нему с разговорами, общепринятая воинская вежливость им была соблюдена при встрече, а развлекать разговорами проверяющего он не обязан.

— Часто сюда в наряд заступаете? — нарушил молчание подполковник.

— Раз пять в месяц, иногда чаще…

— Много однако, что офицеров в части не хватает?

— Как везде, — пожал плечами Стасер. — Старых пердунов пинками не выгонишь, а молодежь наоборот разбегается. Да оно и понятно, на гражданке они устраиваются так, что получают раза в два больше, при этом ни нарядов, ни караулов, восьмичасовой рабочий день и два выходных в неделю.

— Так скоро служить будет некому… — поддержал тему проверяющий.

„А ты, хорек, боишься, что все разбегутся, и проверять будет некого! Еще самого пахать заставят!“ — зло подумал Стасер, однако вслух произнес совсем другое.

— Времена такие паскудные настали. За идею служить никто не хочет, хотят за бабки. Да и идеи, впрочем, давно уже нет, как и бабок. Причем и идея тоже вещь интересная. Я вот, к примеру, думаю, что в накале боя закрыть амбарзуру, пойти в штыки на пулеметы, или там подорвать себя вместе с врагом гранатой, гораздо проще, чем изо дня в день пахать как папа Карло по пятнадцать — шестнадцать часов без выходных и проходных, при этом получать гроши и не знать, как смотреть в глаза жене и детям. Как объяснять дочке, почему у Люськи из параллельного класса мобильник стоит две папиных зарплаты, а костюм и туфельки три и что-нибудь подобное купить офицер просто не в состоянии? Какую причину придумать, чтобы не праздновать годовщину свадьбы в ресторане, на который просто нет денег? Нет, право, один раз побыть героем гораздо легче!

— Сам то воевал? — недовольно буркнул проверяющий, похоже, высказанное Стасером ему совершенно не понравилось.

— Приходилось, — с вызовом вскинул голову Стасер.

— Ну так и не хрен тогда жаловаться! — зло отрубил подполковник. — Боевые, небось, получал? Раза в три больше меня зарабатывал? А теперь на обычное денежное довольствие жить не можешь? Привык ни в чем себе не отказывать? А вот попробуй теперь, как нормальные военные живут! Через немогу! Стиснут зубы и служат! Не то, что вы там…

— Да я… — Стасер аж задохнулся от возмущения.

Почему-то страстно захотелось вцепиться в холенное искривленное брезгливой барской гримасой лицо и лупить им об выставленное колено, разбить в кровь эти тонкие плотно сжатые губы, расплющить нос, выдавить глаза… Это было даже хуже традиционного и в общем-то уже привычного „мы вас туда не посылали“, оказывается штабной считал себя незаслуженно обиженным из-за того, что на войне кто-то смел получать больше него, прилежного труженика различных проверок, составителя приказов о длине и ширине бирок и табличек, творца должностных и служебных инструкций, которые никто никогда не прочтет в виду их полного идиотизма и оторванности от реальной жизни.

— Стой! Кто идет? — прозвучал из темноты окрик.

Стасер тяжело сглотнул, усилием воли загоняя глубоко внутрь готовые вырваться слова.

— Начальник караула, — прокричал в ответ лейтенант.

— Начальник караула ко мне! Остальные на месте! — в строгом соответствии с уставом откликнулся часовой.

„Наверняка предупредили черти! — решил про себя Стасер. — Иначе часовой вряд ли оказался бы прямо напротив калитки. Точно, звякнули из караулки по телефону, встречай, мол, проверку!“

Начкар неспеша вразвалочку двинулся вперед, ориентируясь на голос невидимого в темноте часового.

„Грамотно действует боец, — отметил про себя Стасер. — Не выперся на освещенное место, а укрылся в тени. Поди, отгадай, где он! Пока не убедится, что прибыл действительно начальник караула, на свет не выйдет“.

И тут штабной, отодвинув плечом мешавшего ему пройти Стасера, как ни в чем не бывало, потопал вслед за начальником караула.

— Стой! Назад! Стой, стрелять буду! — голос часового предательски дрогнул, выдавая испуг от неожиданной ситуации, однако последовавший за окриком лязг передернутого затвора показал, что парень отнюдь не впал в ступор и готов, как это и положено, защитить доверенный ему пост.

Дело в том, что подобная ситуация, как впрочем, и многие другие варианты действий часового прямо предусмотрены в Уставе гарнизонной и караульной службы, который прежде чем впервые заступить в караул бойцы выучивают буквально наизусть, в части касающейся конечно. А устав гласит ясно и недвусмысленно если лица, прибывшие с начальником караула, или разводящим не выполняют команду часового оставаться на месте, то часовой делает последнее предупреждение: „Стой! Стрелять буду!“, после чего открывает огонь на поражение без всякой там лабуды вроде предупредительных выстрелов. Придумано это не просто так, а для предотвращения вполне реальной и не раз встречавшейся на практике ситуации, когда внезапно напавшие на движущуюся к посту смену злоумышленники, пленив начкара или разводящего под дулом пистолета, или с приставленным к почке ножом ведут его на пост, где тот под угрозой смерти позволит им приблизиться к часовому на расстояние гарантирующее успех внезапного нападения. Только человек далекий от вполне земных и порой неприглядных реалий караульной службы может решить, что в наше время, когда нет войны, а соответственно отсутствуют вражеские диверсанты, часовые могут чувствовать себя в полной безопасности и не заморачиваться лишний раз на скрупулезном выполнении весьма жестко расписанных обязанностей. На самом деле различного рода происшествия в караулах случаются не так уж редко, немалое место среди них занимают нападения на посты. Нападают с различными целями, но по нашему времени все больше для того, чтобы завладеть оружием часового, склады с военным имуществом и горючкой мало кого интересуют, а вот автомат охраняющего их бойца является лакомым куском для преступника. Понятно, что при таких раскладах у зазевавшегося и расслабившегося часового шансов на выживание не много. А каждое подобное происшествие попадает в ежемесячный обзор результатов караульной службы и в обязательном порядке доводится до каждого военнослужащего специализированных подразделений охраны, а также до всех, кто, так или иначе, связан с караульной службой. После зачитывания сухим канцелярским языком составленных описаний происшествий, в которых гибли и становились на всю жизнь калеками такие же лопоухие срочники, каждый часовой знал, что к выполнению своей задачи на посту надо подходить со всей серьезностью, а каждая строчка устава в буквальном смысле написана кровью.

— Куда, блядь! — опомнившись рыкнул Стасер в спину проверяющего. — А ну стой, придурок, а то в натуре в тебе дырок понаделают!

— Дмитриев, урод! Не стреляй! Свои! — вторил ему начкар.

— Лежать, суки! Всех попластаю! — истерично взвыл с поста часовой.

— Дмитриев! Ты чего, совсем охренел?! — надрывался начкар. — Свои все здесь! Это проверяющий!

— Лежать! Морды в землю, падлы! Ну!!!

Подкрепляя слова, раскатисто ударила короткая патрона на три очередь. Стасер мгновенно грохнулся в траву и не думая, на одних рефлексах быстро перекатился в сторону, прикрываясь небольшим бугорком. Начкар и караульный боец тоже дисциплинированно плюхнулись в траву, уткнувшись носом в землю, и лишь сам виновник происходящего остался стоять, тупо водя головой из стороны в сторону, видимо совершенно не понимая, что здесь происходит.

— Ты что себе позволяешь, солдат! Я — помощник начальника штаба… — неуверенно начал лепетать он.

— Лежать! Замочу, падла! — срываясь на визг, проорал в ответ часовой, и еще одна очередь выбила фонтанчики грязи из-под ног штабного.

На этот раз намек оказался более чем понятным, подполковник осел на землю так быстро, будто ему подрубило ноги.

— Дмитриев! — прокричал лейтенант. — Дмитриев! Успокойся! Это же я — начальник караула!

— Молчать! Лежать, не двигаться! — уже в полной истерике орал часовой.

— Дмитриев, уймись! Это же я, ты что не узнал? — начкар пытался говорить спокойно и убедительно, но предательски дрожащий голос сильно смазывал эффект от успокаивающих слов.

— Осветить лицо! — все еще дрожащим голосом скомандовал часовой.

Лейтенант торопливо засуетился, зашарил в поисках фонаря по карманам. Наконец слабо вспыхнула тусклая лампочка, на секунду вырвав из темноты заляпанное грязью, перекошенную страхом физиономию начкара. „Его бы сейчас, поди, родная мать не узнала“, — мельком подумал Стасер. Однако часовой, похоже, своего начальника опознал, потому как после небольшой паузы произнес гораздо более спокойным голосом:

— Товарищ лейтенант, подойдите ко мне. Остальные лежать не шевелясь!

Начкар облегченно вздохнув, поднялся на ноги и поспешно пошел к часовому на всякий случай, широко разведя по сторонам руки, демонстрируя отсутствие оружия. Кто его знает, лучше уж перестраховаться, у парня наверняка тоже нервы струнами звенят.

Спустя пару минут лейтенант, переговорив с часовым, успокаивающе махнул остальным, все, мол, можно подниматься. Стасер с кряхтеньем приподнялся, всем видом изображая недовольство от того, что пришлось выполнять подобные гимнастические упражнения и заранее представляя, сколько бумаги, придется теперь извести на различные объяснительные записки, рапорта и акты списывая расстрелянные слишком бдительным часовым патроны. Иначе повел себя штабной подполковник. С лицом красным от гнева, меча вокруг себя громы и молнии он бросился к вставшему по стойке смирно часовому и прямо с ходу залепил ему здоровущую затрещину, от которой у парня подкосились колени.

— Издеваться вздумал, гаденыш! На, сука! Я тебе покажу, как над офицерами глумиться!

— Товарищ подполковник! — крикнул в ухо озверевшему штабному подскочивший Стасер. — Прошу прекратить! Солдат действовал в соответствии с уставом!

— С уставом! — в бешенстве ревел подполковник. — И ты, капитан, туда же! Покрывать его вздумал!

Пухлый кулак врезался в скулу бойца, сбивая того с ног. Стасер успел схватить подполковника за руку, предупреждая второй удар, но тот извернулся и пнул поднимающегося солдата ногой в лицо.

— Прекратите, я сказал, — шипел Стасер, пытаясь оттащить рвущегося в бой проверяющего, получалось плохо, массой штабной превосходил его чуть ли не в двое. — Лейтенант, что стоишь?! Давай, помогай!

Лейтенант суетливо вцепился в руку подполковника, но действовал так неуверенно, так явно боялся причинить боль хоть и насквозь неправому, но все-таки начальству, что больше мешал, чем помогал. Подполковник явно выигрывал борцовское состязание, медленно, но верно волоча обоих висевших на нем офицеров к поднимающемуся с земли и удивленно рассматривающему капающую из разбитого носа ему на руку кровь, часовому.

— Я тебя, сука, пополам сломаю! Ты у меня узнаешь! — взревел подполковник, инстинктивно чувствуя близость жертвы, и тут же осекся.

Сухо лязгнул передернутый затвор и патрон, тускло блеснув латунью гильзы, отлетел куда-то за грань круга света отбрасываемого установленным на вышке прожектором. Парень в горячке происходящего совершенно забыл, что после стрельбы не разряжал оружие, а значит, патрон уже в патроннике и передергивать затвор нет никакой необходимости. Эта забывчивость спасла подполковнику жизнь, если бы солдат выстрелил сразу, то никто ничего не успел бы предпринять, а главное, формально часовой был бы абсолютно прав, так как устав разрешает часовому при явном нападении на него применять оружие без предупреждения. Но вышло, как вышло, остатками незатопленного бешенством сознания подполковник сообразил, что сейчас его будут убивать, причем ни малейшего шанса, как то защититься и спасти свою жизнь у него нет, и замер, по инерции все еще таща вперед висящих на нем, как затравливающие медведя охотничьи собаки Стасера с лейтенантом. Боец тупо проводил взглядом отлетевший патрон и вскинул автомат к плечу, целясь штабному в голову. Стасер, как при замедленной съемке увидел, зажмуривающийся глаз и кривящиеся в оскале разбитые губы бойца. Именно по этой кривой улыбке он вдруг до боли отчетливо понял, что солдат действительно сейчас выстрелит. И сделал единственное возможное, что еще оставалось.

Коротко размахнувшись, Стасер ударил штабного в горло. Точно так, как тысячи раз до этого колотил манекен, так же, как бил, бывало, в коротких и жестоких уличных драках. И точно так же, как обычно бывало, штабной коротко всхлипнул, давясь заглатываемым воздухом, и безвольным кулем осел на землю. Все это заняло едва половину секунды. Вскинутый было на уровень плеча автоматный ствол неуверенно замер.

Стасер вытянул вперед руки, обращая к часовому раскрытые ладони, психологи характеризуют этот жест, как успокоительный, выражающий доверие, дружелюбие и полное отсутствие какой-либо агрессии. Сделал он это не специально, а как-то инстинктивно, все азы психологии, вдолбленные в свое время на училищных лекциях в тот момент, когда в каком-то метре от его груди плясал в дрожащих руках избитого мальчишки автоматный ствол, куда-то безвозвратно испарились из головы. А звенящую пустоту черепной коробки монотонно долбила единственная мысль: „Господи, как глупо-то все вышло! Ведь выстрелит сейчас! Обязательно выстрелит!“. Не выстрелил. Ствол медленно-медленно, как в тяжелом кошмарном сне начал опускаться вниз.

— Все, сынок, все… — сам себя не слыша, шептал Стасер. — Все… Отдай мне его, отдай… Все уже…

Часовой, будто под гипнозом вложил автоматное цевье в протянутую ладонь и вдруг будто сломанный в поясе, согнулся пополам закрывая лицо руками. Стасер несколько секунд тупо смотрел на вздрагивающие от беззвучных рыданий острые мальчишечьи плечи, чувствуя, как тело наливается тяжелой, как свинец усталостью. Лишь чудовищным усилием воли, он заставил себя, стряхнуть эту липкую, тянущую к земле паутину и окончательно возвращаясь к реальности, резко скомандовал:

— Лейтенант! Караульного на пост! Этого — разоружить! Что стоишь?! Выполнять!

И лишь дождавшись заполошного выкрика „Есть!“, склонился над тяжело хрипевшим подполковником, уткнувшись в полный ненависти и вполне осмысленный взгляд.

— За то, что ты меня ударил, капитан, сядешь! Обещаю! — массируя рукой вспухшее горло, прошипел подполковник.

— Обязательно, — кивнул ему Стасер. — Только чуть позже. Потом…

Мамба

И снова бьющий прямо в лицо горячий, будто пахнуло из открытой духовки, ветер, снова вездесущая пыль и истошный рев перегретого натруженного мотора. По обеим сторонам дороги мелькают ровные геометрически правильные поля — клетки, разделенные полными мутно-желтой водой арыками. Квадратно-гнездовое земледелие. Людей, впрочем, не видно, в полуденный зной надо быть настоящим камикадзе, чтобы копошится на грядках, здесь принято работать ранним утром и поздним вечером, полдень — время вынужденного отдыха, пережидание палящего зноя в жалкой тени придорожных пальм, под сводами убогих пыльных лачуг, где нет спасения от влажной потной духоты и полчищ злых пустынных мух, накидывающихся на любую поживу. Местные мудро не замечают этих неудобств и стоически переносят их, дымя кальянами и жуя неизвестного происхождения зеленую хрень с абсолютно непроизносимым для русского горла названием и кружащим голову наркотическим эффектом. Местные родились и выросли здесь, здесь они и умрут, другой жизни они в большинстве своем не только не знают, но даже и представить не могут, потому собственный жребий не кажется им таким невыносимо тяжким и жалким. Местные умны и терпеливы — они полностью соответствуют окружающему миру, безоговорочно принимают его правила и законы, и никогда не ропщут на судьбу. Поэтому местные всегда в конечном итоге оказываются в выигрыше, никакие пришельцы из чужого и загадочного мира расстилающегося за великими пустынями никогда не могли и не смогут покорить эти выжженные солнцем покрытые мелкой красной пылью земли, никогда не победят и не сломят населяющий их народ. Так было всегда и так будет и впредь. И не жалким гяурам изменить в этом непреклонную волю Аль-Мунтаким (Мстящего) Аллаха, не им встать на пути у дающего милости верующим в него и живущим по его научению, и карающего неверных отступников, поражая их разум.

* * *

Хасан, привычно, как любой коренной житель пустыни, чуть прищурив глаза, наблюдал за ползущей по близкой дороге колонной. Как же жалко смотрелись сейчас эти неверные, в нарушение всех мыслимых норм разума и простой осторожности, двинувшиеся в путь в самую жару, да еще в тот момент, когда даже ребенку ясно, что вот-вот разразиться настоящая пыльная буря. Воистину прежде, чем покарать грешника Аллах, милостивый и милосердный, лишает его разума. А для этих осквернителей его земли час расплаты уже близок, и не спасут их в этот раз ни броня из прочного железа, ни мощные моторы, ни совершенное оружие. Хасан уже отчетливо видел, что впереди колонны идет бронемашина „брэдли“, раскачиваясь на ухабах и выбоинах приземистым хищным силуэтом, будто время от времени обнюхивая дорогу. Дальше пылили два „хаммера“ со снятыми дверями, имевшему даже на седьмом десятке лет острое, как у юноши, зрение Хасану, даже показалось, что он разглядел мертвенно-серые, с огромными противопыльными очками лица сидящих в машинах солдат. И, наконец, уже за ними показался тот, кого они ждали — закованный в броню гигант, танк „абрамс“. Хасан удовлетворенно кивнул головой — все правильно, информатор не обманул и если танк действительно есть в составе колонны, дело будет, ведь именно ради этой бронированной громады они уже несколько часов глотают пыль под жгучим стоящим прямо над головой солнцем. Танк — их сегодняшняя цель. Сегодня, та самая машина, что служила неуязвимым тараном во всех операциях неверных, превратится в жертву карающего огня, что готов спустить с небес на землю Аль-Мумит (Умертвляющий) Аллах. И ждать осталось недолго, сегодня тысячи правоверных мусульман разорванных на куски снарядами и пулеметными очередями, намотанных на гусеницы этого неуязвимого монстра с броней из обедненного урана, наконец, возрадуются в окружении гурий, глядя на то, как карающий огонь уничтожит одно из главных орудий их врага. Лишь бы не подвел прибывший из далекой северной страны посланец, лишь бы не подвело привезенное им чудо-оружие.

Хасан покосился на лежащего рядом крепко сбитого парня одетого в пустынный камуфляж. Тот с хищным прищуром охотника следил за будущей жертвой, и в его направленном на пылящий по дороге „абрамс“ взгляде Хасан прочел лишь нетерпение и злую радость предстоящего боя, ни тени страха, ни малейшего следа неуверенности и сомнений. „Вот таким должен быть настоящий воин, ведущий джихад! — с восхищением подумал Хасан. — Жаль, что мало таких людей среди нашей молодежи! И как сильны и коварны должны быть русские, если им противостоят такие бойцы, а они умудряются их побеждать!“ Хасан знал, что воин со странным прозвищем — Мамба (кажется, так называлась какая-то ядовитая змея, но спросить напрямую Хасан не решился, уж больно пришелец выглядел сурово и неприветливо) приехал из далекой борющейся за независимость Ичкерии специально, чтобы помочь в их священной войне с вторгшимися захватчиками, и сам эмир Мансур, командир тысячи воинов Аллаха, назвал его своим братом и повелел слушаться его и помогать во всем, а мулла подтвердил его слова. Однако хоть они и были почти напарниками в этом задании, чужак не желал общаться с Хасаном, отделываясь лишь короткими функциональными репликами. И еще много странного заметил за пришельцем Хасан, тот практически не молился, не имел ни Корана, ни четок и не придерживался времени намазов. Когда Хасан спросил его об этом, Мамба лишь коротко хмыкнул: „Мы на войне, старик. Аллах простит“, и так глянул, что охота спорить пропала сама собой. Лишь позже ворочаясь на грубой циновке в душной темноте глинобитной мазанки, ставшей им приютом на эту ночь, слушая тихие осторожные шорохи ищущих поживу мышей, и редкие голоса ночных птиц Хасан задумался о сказанном молодым чеченцем. Конечно, доля правды и смысла в его словах была, но лишь доля. Разве можно с чистым сердцем идти в бой, который возможно принесет тебе смерть, если ты отринул предписания Аллаха? Как можно оправдывать тяготами походной жизни невыполнение его заветов? Вот почему, наверное, такие умелые и храбрые воины, как Мамба, не могут до сих пор победить русских гяуров, что гонят против них на убой необученных мальчишек, только от материнской юбки. Просто Аль-Мугизз (Дающий Мощь) Аллах, ждет, когда же они, наконец, вновь повернуться лицом к его заветам, когда обратятся к истинной вере и поймут, что настоящий великий джихад не может начинаться с ее попрания. Вот тогда, когда все поймут это, и будет дарована окончательная победа. Ведь не зря говорится в 47 суре Корана: „А тех, кто правый путь избрал, Бог увеличит правоту и одарит благочестием“. И когда Хасан понял эту простую истину, ему стало невыносимо жаль лежащего рядом сильного и храброго, но заблудшего человека. Уже утром, он попытался вызвать его на откровенный разговор, но злой и угрюмый, имевший совершенно не выспавшийся вид Мамба, грубо оборвал его.

Тогда Хасан даже обиделся на невежу, но сейчас, когда их жизни вот-вот должны были зависнуть рядом подвешенные на тонких нитях судьбы, он понял, что вновь жалеет его. Поэтому, отчасти желая, как-то подбодрить товарища перед боем, а частью потому, что вот эти последние минуты ожидания были просто невыносимы, Хасан решился задать вопрос:

— Я вижу, ты веришь в свое оружие. Ты, наверное, много русских танков сжег в Ичкерии?

Мамба резко повернул к нему покрытое пыльными разводами лицо и вдруг, будто ушатом холодной воды окатили Хасана, таким жутким могильным холодом повеяло от глянувших на него глаз, так страшно вздернулась в волчьем оскале, обнажая крепкие зубы, верхняя губа:

— Молчи и делай свое дело, старик! Проверь еще раз камеру. Если что-нибудь пойдет не так, лично перережу тебе горло, как барану! Веришь?

Хасан мелко затряс головой, соглашаясь.

— То-то же… А танки… — только что горевший ненавистью взгляд чужака будто погас, расфокусировался уходя куда-то внутрь. — Что ж, были и танки…

Но Хасан не заметил произошедший с напарником перемены, он, поспешно отвернувшись, вынимал заботливо упакованную в кожаный чехол видеокамеру „Sony“. Собственно именно эта камера и была его главным оружием в борьбе с неверными, он был одним из кинокорреспондентов канала „Аль Джазира“ и специализировался на съемках удачных засад на колонны оккупантов, подрывов их техники и действий смертников-шахидов. Сам он никогда не стрелял во врагов, однако, твердо верил, что вносит не меньшую лепту в священную борьбу с неверными, чем любой из федайинов. Ведь растиражированные по всему миру на видеокассетах и DVD-дисках, показанные по телеканалам и выпущенные в Интернет его фильмы придавали новое мужество борцам за чистый ислам, показывая, что как ни силен их враг, все равно его можно бить, и, больше того, есть люди, которые не боятся это делать. Бесконечный киносериал под названием „Аллах Акбар“ стал смыслом его жизни и главным ее делом.

Сегодняшняя работа сильно отличалась от обычных его приключений. Сегодня он должен был снять лишь одно — то, как будет уничтожен танк. Он должен был во всем подчиняться угрюмому здоровяку Мамбе, находиться все время рядом с ним и снимать лишь только то, как будет уничтожен танк, при этом ни сам Мамба, ни оружие, которое он будет использовать ни в коем случае не должны попасть на пленку. Как только дело с танком закончится, они оба должны были сразу же уйти, а после кассету с отснятым материалом Хасан тоже должен отдать Мамбе. Странное дело, как ни крути, странное и непривычное, но Хасан не роптал и не требовал, чтобы его посвятили в суть задания, ему достаточно было уверенности в том, что, выполняя это поручение он пусть маленькими, сравнимыми с трудом ничтожного насекомого, усилиями, но все же приближает в конечном итоге победу учения пророка Мухаммеда во всем мире. А это для него было высшей наградой, которую лишь приятно дополнили заплаченные за операцию деньги, американские между прочим, но сам Хасан никакого парадокса в этом не ощущал. Деньги есть деньги — какая разница чьи они? Аллах своих денег не выпускает, так что можно пользоваться любыми! Последняя мысль показалась ему слегка кощунственной и даже обидной для Ар-Рахман Ар-Рахим (Милостивого Милосердного) Аллаха, потому он тут же трижды вознес про себя молитву с просьбой простить ему недостойные помыслы, в тайне надеясь, что Аль-Хайи, Аль-Басыр, Аль-Хакам (Вечно Живой Всевидящий Судия) Аллах не будет слишком гневаться на своего верного последователя, если и оскорбившего его, то, как ему без сомнения известно — не по злобе душевной, а совершенно случайно.

Рядом завозился Мамба, извлекая из плотно застегивающегося брезентового чехла части своего диковинного оружия и соединяя их между собой. С виду похоже на обычную шайтан-трубу какие в свое время покупали у русских кяфиров, но обычная шайтан-труба никакого вреда „абрамсу“ причинить не может, стреляй хоть в упор. В первые дни боев многие храбрые воины Аллаха попали в объятия сладострастных гурий, не зная этого. Хасан хорошо помнил их первые неумелые вылазки, когда пытались стрелять по броне из простых автоматов и винтовок, бросали бутылки с горючей смесью и гибли, гибли, гибли… Отдавая жизнь за царапину или закопченное пятно на бронированных боках вражеских танков. Теперь они гораздо умнее, теперь в их рядах профессионалы боя, опытные моджахеды, закаленные в боях, такие как Мамба. Ведь вся организация предстоящей схватки продумана до мелочей и выверена именно им, даже при наличии чудо оружия полуграмотным людям Мансура никогда бы не суметь придумать такой план уничтожения гяуров, как разработал Мамба.

Сейчас подрывники Хафиз и Касим уже, наверное, тискают во взмокших от нетерпения ладонях пульты от управляемых фугасов и в этот раз, не то, что раньше — никакими хитрыми помехами не удастся гяурам забить сигнал на подрыв. Потому что после прохода утреннего патруля инженерной разведки с особым пристрастием осмотревшего дорожное полотно, подрывники под руководством Мамбы установили на дороге несколько противотанковых мин для надежности связанных между собой детонирующим шнуром — сработает одна, детонируют остальные. И лишь только засевший в нескольких километрах отсюда наблюдатель сообщил о подходе колонны, как быстрый и ловкий как пустынная ящерица Касим метнулся к дороге поставить их на боевой взвод. Никаких шансов у идущей впереди машины с генератором помех не осталось, любовно сплетенную косу из мин не проскочить. А уж потом можно будет с безопасного расстояния привести в действие заложенные на обочинах мощные фугасы, лишь бы верен оказался расчет и в момент подрыва напротив зарядов находились как раз первая и последняя машина, лишая остальных возможности маневра. Ну, тут уж они просчитаться не могли — не один день непрестанно наблюдают за проходящей здесь каждодневно колонной, что везет продукты и воду на дальнюю заставу гяуров. Состав колонны всегда один и тот же: „брэдли“, два „хаммера“, „абрамс“, две водовозки и два крытых грузовика, а значит и длина всегда одна и та же. Когда подорвется первая машина, остальные еще несколько секунд по инерции будут ехать. Вчера Касим даже вбил потихоньку специальные мерные колышки и, глядя на них при проходе гяуров, прицеливался, где назавтра сделать закладки. Так что осечки быть не должно. Сейчас колышки, конечно, убраны, зато напротив места, где заложен первый фугас, на голой ветке колючего кустарника, ярко отблескивая на солнце, одиноко болтается пустая жестянка из-под колы. Гляди, подрывник, твоя мина здесь, не ошибись! Если вдруг случится невозможное и головная „брэдли“ проскочит минную косу, Касим должен будет попытаться дистанционным пультом рвануть заранее приготовленную закладку.

Хасан чуть приподнялся из мелкого окопчика, накануне ночью вырытого и замаскированного в сотне метров от дороги. Лишь на мгновение он увидел пыхтящую пропыленную колонну, оказавшуюся гораздо ближе, чем он ожидал, и тут же жесткая рука Мамбы цепко схватила его за шею и низко пригнула к земле.

— Б…! Да ты совсем ох…л, старик! — шепотом крикнул Мамба на незнакомом языке, и тут же добавил на ломаном арабском. — Не высовывайся, заметить могут раньше времени.

Сам Мамба украдкой наблюдал за гяурами с помощью небольшого выкрашенного желтой краской перископа. Хасан с завистью глянул на него, лежать и ждать начала боя, скорчившись на дне окопа, ничего не видя вокруг было просто невыносимо, к тому же голову сверлила настойчивая мысль о том, что в мельком увиденной колонне что-то было не так, что-то было неправильно. Мысль назойливо билась где-то под черепной коробкой, но никак не удавалось поймать ее на реальном сознательном уровне, вся неправильность оставалась лишь в смутном ощущении, и чтобы развеять его, необходимо было еще раз взглянуть на врага, хоть одним глазком. И сделать это надо было, обязательно до начала боя, иначе произойдет что-то непоправимое. Но просить у Мамбы перископ не хотелось, а еще раз высунуться, рискуя навлечь на себя гнев страшного чужака, он не решался.

* * *

Настроение было поганое с самого утра, не слишком порадовала даже возможность пристегнуться к армейской колонне амеров и в относительном конечно, но все же покое и безопасности добраться практически до половины пути. Анализировать причины хандры не хотелось, хотелось тупо ныть и жаловаться на злодейку-судьбу, а лучше бросить все к чертям и укатить из этого пекла домой в только начинающую баловать теплом и яблочным цветом весну. Вместо этого Стасер с самого раннего утра торчал в этой раскаленной как сковородка металлической коробке, угрюмо молчал, трясясь на ухабах и выбоинах, глотал пыль и изредка беззвучно матерился. Подчиненные, зная тяжелый характер командира, с расспросами не лезли, и он был им за это благодарен. Скорее всего, в охватившей бравого лейтенанта „кроликов“ черной меланхолии был повинен вчерашний разговор с Рунге. Хайгитлер недвусмысленно намекнул, что чертов Мактауд подал руководству Компании просто разгромный рапорт, в котором не пожалел черных красок для описания вопиющей профессиональной непригодности одного из командиров групп базы в Эль-Хайме. Угадайте которого именно? Ну конечно же, миляга Мактауд вовсе не забыл об инциденте на пороге отеля в Зеленой зоне, хотя и не счел нужным упоминать его в отчете. Действительно, к чему? Много ли надо, чтобы отомстить строптивому гарду. Стасер не стал объяснять всего этого немцу, отделавшись неискренними общими фразами, типа „не может быть!“ и „я сожалею“. Однако на базу теперь возвращался с тяжелым сердцем, с детства не любил разносов у начальства, а в особенности разносов несправедливых. Не сказать, что его слишком задевали произносимые при этом обвинения и нелестные предположения о его умственных, физических и профессиональных способностях. Он достаточно прослужил в родной Российской Армии, чтобы отрастить прочный роговой панцирь, о который бессильно разбивались любые упреки и оскорбления, но вот сам процесс получения выволочки его нервировал и наводил тоску.

А тут еще Фарида с ее упреками, дурными предсказаниями и философией… Утром слова девушки уже не казались такими значимыми и пророчески весомыми. Подумаешь, кто бы говорил? Если раньше у большевиков государством управляли кухарки, все помним до чего доуправлялись, то теперь великие идеи и нетленные истины высказывают проститутки, может и их допустить к кормилу власти? Вот веселье получится, он даже криво ухмыльнулся, причем поймавший командирскую улыбку в зеркале заднего вида Чуча поспешил отвернуться и украдкой перекрестился.

Дорога, все та же с мало изменившимися со времен Тамерлана пейзажами, местами покореженная, полная ям и ухабов бетонка, летела под капот. Впереди скакал по колдобинам „хаммер“ Хунты, сзади натужно пыхтел многотонной массой бронированный монстр „абрамс“, еще дальше плелись водовозки с грузовиками, в замыкание летели еще два армейских „хаммера“. То есть та еще сила и огневая мощь, подобного нападения, как произошло по пути сюда можно не опасаться, не такие дураки хаджи, чтобы охотиться на столь опасную дичь. Если что, мигом в тонкий блин раскатают. Да и местность к засаде явно не располагала — ровная, как стол поверхность, разбитая справа на клетки полей, а слева просто покрытая бурым, выгоревшим на солнце песком. Все же повезло им по-крупному с этими амерами. Комендант зоны, седой, прямой как жердь, генерал, будто сошедший с голливудского экрана, лишь удивленно крутил головой слушая рапорт Стасера о проделанной ими поездке, а под конец предупредил, что он знает насколько отчаянно храбры русские, но ему плевать на Эль-Хайм, а отсюда ни одна транспортная единица не выйдет в „красную зону“ без достаточного сопровождения. Так и пришлось пропариться лишний день, пока их не пристегнули к этой снабженческой колонне, идущей на дальнюю заставу. А оттуда уже и до Эль-Хайма рукой подать, да и генерал обещал, позвонить начальнику заставы, чтобы выделил этим сумасшедшим русским, он так и сказал „mad Russians“, пару единиц бронетехники для сопровождения.

Стасер кинул в рот сигарету, щелкнул понтовой бензиновой зажигалкой, глотнул полной грудью горько-щиплющий легкие дым. Первая сигарета с самого утра, он старался ограничиваться с курением, в перспективе планируя бросить совсем, а пока, куря сигареты под счет и как можно дольше оттягивая момент, когда придется закурить первую. Легкие с вожделением втянули долгожданный дым, и голова слегка поплыла, будто затянулся не обычным табаком, а отборной местной анашой. Даже вновь захотелось улыбаться, а все переживания и заботы постепенно растворились в ароматном табачном дыме, вместе с ним улетучиваясь в насыщенный пылью воздух со свистом летящий навстречу. Лишь легкий неприятный осадок остался где-то на самом дне души, добавившись очередным культурным слоем к годами копящимся там обидам, неурядицам и просто неудачам.

— А все-таки, мужики, что ни говори, а не дай Бог, конечно, но если когда-нибудь мы и взаправду с амерами схлестнемся, то ни хрена не помогут им ни компьютеры ихние, ни всякие хитрые ракеты да бомбы. Огребутся звездюлями по полной программе, — неожиданно для всех подал голос, вольготно раскинувшийся на заднем сидение Крот.

С самого выезда из города, когда только пристегнулись к ожидавшей их колонне американцев, Крот настороженно и будто бы даже как-то ревниво рассматривал иноземных вояк, вроде как примеривался к ним. Так профессиональные боксеры внимательно и оценивающе смотрят видеозаписи боев своих коллег по рингу, подсознательно прикидывая, как бы сами против них действовали и каковы их сильные и слабые стороны. Короче сработал условный рефлекс, при встрече с потенциальным врагом, насторожиться и максимально его прощупать. Для Крота потенциальными врагами были практически все жители этой планеты, а если бы вдруг где-нибудь поблизости обнаружились инопланетяне, то и они незамедлительно перешли бы в эту категорию, такой уж у него был скверный характер. Свое жизненное кредо Крот излагал примерно в таком виде: „Никому не верю, никто добра мне желать не может по определению. Каждый, кто рядом подлец и враг, спит и видит, как мне гадость сделать. Всегда живу с таким убеждением. Если оказывается, что насчет кого-то был не прав, радуюсь. А если прав, так я к этому заранее был готов. Зато никогда не разочаровываюсь в людях. Все оттого, что и не очаровываюсь никогда!“ Однако даже при таком своеобразном отношении к окружающим, Крот, как, наверное, и любой русский человек, к американцам относился с особым недоверием и неприязнью, подкрепленной к тому же изрядной долей далеко не „белой“ зависти. Так что удивляться его вовсе недружелюбному вниманию к бравым морпехам сопровождавшим их небольшой конвой не стоило.

— С чего такие выводы? — лениво поинтересовался крутивший баранку Чуча, не то чтобы ему действительно была интересна предложенная тема, просто хотелось нарушить гнетущее молчание, царившее в машине с самого начала пути.

— Ну это просто, — живо откликнулся Крот. — Они же сытые и благополучные, а значит тупые и расслабленные. А мы наоборот голодные и злые. Так и ежу понятно у кого больше шансов в драке.

— Не скажи, — протянул Чуча. — За ними вон, какая силища! Новейшие технологии, что просто в науке, что в вооружении. Да еще куча денег. А деньги, брат, великая сила! Ими любые дела делаются!

— Да ну? — презрительно оттопырил губу Крот. — Или ты никогда с братвой коммерсов не доил? У тех тоже деньги были, а у тебя нет. И кто же кого в итоге на мослы ставил? Молчишь? То-то! В драке ежели она по-настоящему пойдет, а не так в отмазку, как в Чечне, к примеру, насрать на деньги, на технологии и прочую мурню… Одно только важно, дух! И желание биться и побеждать. А уж этого у нас не отнять и никаким пиндосам нас в этом не переплюнуть! Ты же сам видал, изнеженные они, как майская роза! Минералочку и три вида соков на блок везем, а еще у них там биотуалет с туалетной бумагой и специальный душ и даже тренажерный зал. Ты на наших блоках когда-нибудь стоял? До фига ты там соков и туалетных бумаг видел?