Арабская петля (Джамахирия)

— Вот то-то и оно, что только вроде… — начал было распекать подчиненного Стасер.

— Смотри! Смотри! — оборвал его на полуслове Пинчер. — Это же он! Смотри! Точняк, он!

Со стороны совсем другого дома, вовсе не оттуда, где по полученной информации он жил чуть прихрамывая (давнее ранение в правое колено, припомнил Стасер ориентировку) бежал чеченец лет тридцати — тридцати пяти. Стасер, не мешкая, припал к биноклю, приближенное восьмикратной оптикой лицо боевика оказалось совсем рядом. В голове замелькали скупые строки словесного портрета. Да похож, без сомнения похож… Но почему из чужого дома? Большим сюрпризом оказалось уже то, что объект, судя по всему, все это время был в селе, вместо того, чтобы шастать по окрестным лесам. Да еще к тому же и не дома, где ждут верная жена и соскучившиеся по отцу детишки… Странно все это, странно… Может ошибка? Может это вовсе и не он, а другой, просто похожий на него „чех“? Черт, сейчас бы его спину посмотреть, даже не надо всю спину, только правую лопатку, ту самую, где должен быть длинный рубец ножевого шрама, полученного в спец. колонии в Нижнем Тагиле, где будущий полевой командир, горный орел и героический борец за свободу угнетенного народа, а тогда всего лишь осужденный сотрудник милиции, отбывал трехлетний срок за банальное взяточничество и использование служебного положения в личных целях. С тех времен еще особая примета тянется… Ну да что мечтать о несбыточном, делать ему сейчас больше нечего, только специально для невидимых опознавателей раздеваться начать…

Тем временем беглец отчаянными прыжками метр за метром сокращал расстояние между собой и разведчиками. По какой-то прихотливой случайности бежал он практически на них, и уже скоро линия его пути должна была пройти прямо через точку, где была расположена лежка.

— Ну что? Будем брать? — нетерпеливо завозился Пинчер.

— Угу. Берем и ходу в лес, пока на хвост никто не сел. Там посмотрим… — одними губами прошипел Стасер.

Вряд ли бежавший из села чеченец понял, что с ним произошло. Все было сделано именно в тот момент, когда он благополучно достиг леса и расслабился, почувствовав себя в относительной безопасности. Неожиданно вынырнувшая откуда-то из-под самых ног гротескная в мешковатом лохматом камуфляже фигура преградила ему дорогу, еще одна вывернулась сбоку, будто враз соткавшись из плотного ползущего с гор тумана. Он попытался было вскинуть зажатый в руке автомат, но цепкие пальцы ухватили цевье, отводя его в сторону, а на голову обрушился такой удар, что окружающий мир вдруг завертелся красочной разноцветной каруселью рассыпаясь сверкающими искрами бенгальских огней. Подхватив обмякшее тело под руки, разведчики без всякой деликатности поволокли его вглубь леса. Стасер на бегу рванул с плеча легкую камуфляжную куртку и одним резким движением разорвал ворот рубахи, обнажая худую по-мальчишечьи острую лопатку боевика. Смуглую гладкую кожу наискось пересекал длинный покрытый синеватыми прожилками шрам. Стасер довольно оскалился: „Есть! Есть, птичка! Теперь не уйдешь!“

* * *

В себя Саламбек пришел как-то рывком, без всякого перехода осознав, что уютная черная пустота, в которой он плыл до этого, куда-то исчезла. Трещала, просто раскалываясь от боли, голова, болели скрученные за спиной веревкой руки. Связали качественно, на совесть, чуть не выломав от усердия суставы. Где-то наверху беззаботно щебетали птицы, разгоряченное лицо ласкал легкий прохладный ветерок, пахло травой и опавшей хвоей.

— Открывай глазоньки, родной, открывай. Я же вижу, что проснулся уже.

Голос был не знакомый и, хотя звучал участливо и вкрадчиво, в нем явно слышалась холодная сталь смертельной угрозы. Говорил незнакомец по-русски. Саламбек с усилием открыл глаза и тут же зажмурился от резанувшего по ним солнечного света. Сколько же он пробыл без сознания, если солнце успело уже подняться над горизонтом? Со второй попытки получилось лучше, чуть приподняв веки и прищурившись он увидел сидящего перед ним на корточках человека, облаченного в скрадывающий фигуру лохматый камуфляж, какой обычно носят снайпера. Сам Саламбек сидел прислоненный спиной к дереву, а его руки завели за спину и скрутили, обхватив ствол. Не самое лучшее положение для того, чтобы качать права. Но чеченец есть чеченец, его запугать сложно.

— Ты кто такой, э? — обратился Саламбек к своему похитителю. — Зачэм так делал, да? Руки мне развяжи, ну!

Сбоку слегка зашуршало и Саламбек, скосив глаза, увидел второго: гороподобного бугая со сплющенным боксерским носом. Тот с недовольным кряхтением поднялся с земли, потянулся, с наслаждением хрустнув спиной, и коротко, без замаха ударил Саламбека носком ботинка в солнечное сплетение. Чеченец издал булькающий звук, на миг почувствовав, что задыхается, будучи не в состоянии ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Грубить не надо, — наставительно и вроде бы абсолютно беззлобно произнес бугай.

— Точно, нам грубиянов не надо, мы сами грубияны, — поддержал сидящий напротив.

Саламбек решил для себя называть его Снайпером за лохматый камуфляж, второй был одет точно так же, но с такой замечательной комплекцией имя Бугай подходило ему гораздо больше. Снайпер же на первый взгляд был абсолютно обыкновенным: среднего роста, среднего телосложения, даже лицо какое-то невыразительное, среднее… Лицо! Саламбека будто кипятком обожгло. Эти русские не прячут своих лиц, значит, не собираются отпускать его живым. Иначе бы прятали, федералы здесь стараются ходить в масках особенно разведка и всевозможные спецназы. Знают прекрасно про обычай кровной мести, знают, что за деньги запросто можно узнать имя и фамилию любого конкретного бойца, а за очень большие деньги и его домашний адрес, там, в мирной России, куда ничего не стоит поехать, благо в любом городе есть готовые принять и оказать всю возможную помощь соплеменники. Потому федералы на операции ходят в масках. Эти лиц не прячут, значит, опознавать потом будет некому, так они думают…

Саламбек напрягся всем телом, пытаясь разорвать стягивающие руки путы, или хотя бы вырвать из веревочного захвата кисти, но тщетно — связали на совесть, сразу видно, пленившие его русские по части связывания мастера. От бессилия боевик зарычал, бешено вращая глазами. Впечатления это не произвело.

— Смотри-ка, клиент нервничает, — совершенно равнодушно протянул Снайпер, глянув на своего напарника. — А раз нервничает, значит, не готов к серьезному разговору. Видимо, не понимает чего-то…

— Сейчас поясним, — с готовностью отозвался Бугай.

На этот раз одним ударом он не отделался. Пинки сыпались градом, причем тупой нос тяжелого десантного ботинка так и норовил попасть в самые уязвимые места: в селезенку, солнечное сплетение, печень… Вначале Саламбек пытался огрызаться и осыпать истязателя проклятиями и оскорблениями, потом затих и лишь глухо ухал получив особо чувствительный удар. Ему уже начало казаться, что избиению не будет конца, что его так и забьют насмерть прямо на этой окруженной кустами полянке, судя по всему находящийся в двух шагах от его родного села, от привычного с детства уклада жизни, от односельчан, тех, что почти все в той или иной степени доводились ему родственниками и, не моргнув глазом, разорвали бы в куски посмевших поднять на него руку русаков. К сожалению, до всего этого теперь было так же невероятно далеко, как до небесных садов Аллаха, наполненных гуриями, пожалуй, до гурий даже ближе, потому как именно к ним его и должны были отправить мучители. Однако всему на свете рано или поздно приходит конец. Закончилась и „профилактическая беседа“ проводимая Бугаем, неожиданно Саламбек понял, что снова может дышать, а тяжелый ботинок здоровяка больше не тычется в его многострадальное тело.

— Ну вот, теперь можно и поговорить, — произнес Снайпер, с удовлетворением оглядывая результаты труда напарника. — Я прав? Ты будешь с нами разговаривать, Саламбек? Или нужно еще тебя поубеждать?

„Знают мое имя — совсем плохо!“ — про себя решил Саламбек. Значит, точно не случайно он влип в этот переплет. Эти громилы искали именно его, теперь следовало задуматься, где и кому он перешел дорогу, что сделал не так, что такое стало возможным. Потому, что версию о том, что эту засаду на него специально спланировали генералы из больших штабов, как ни льстила она самолюбию боевика, сразу же пришлось отбросить. Все же не того полета он птица, несмотря на все успехи на ниве партизанской войны, чтобы удостоиться чести быть объектом адресной операции по поимке. Значит, тут какие-то частные интересы, какие-то дела вовсе не связанные с партизанской войной, а связанные скорее с каким-либо попутным бизнесом, что подогревая общий военный бюджет борющейся за независимость республики, одновременно дает неплохой доход исполнителям, часто находящимся по разную сторону и так то весьма условной линии фронта. А надо сказать, Саламбек Сатуев был мужчиной весьма энергичным и предприимчивым с очень разнообразными интересами, сфера которых простиралась от почти легальной торговли ворованным бензином и паленой водкой до гораздо более серьезно наказуемых и опасных контрабанды оружия и похищений людей. А когда в деле вертятся хоть какие-то деньги, то в безопасности чувствовать себя нельзя, по крайней мере здесь в Чечне, здесь очень легко можно расстаться с жизнью даже бесплатно, а уж при дележке прибыли, и говорить нечего. Потому Саламбек ничего не ответил на вопрос Снайпера, нечего раньше времени открывать рот, пусть сначала похититель скажет, чего хочет, от кого пришел, какие к нему, Саламбеку претензии. Однако Снайпер его молчание истолковал по-другому и с деланно расстроенным видом кивнул Бугаю, мол, нет, ошибся, не созрел еще клиент, надо бы продолжить.

— Эй, зачэм опять бить хочешь, — заторопился Саламбек. — Спрашивай, что нада! Зачэм бьешь сразу?!

— О, заговорил! Надо же, а я то грешным делом подумал, что ты немой! — радостно изумился Снайпер. — Ну давай тогда побалакаем!

Стасер лишь делал вид, что ему безразлично, будет захваченный чеченец говорить, или героически примет смерть и его придется где-нибудь здесь же и прикопать, на скорую руку замаскировав место погребения. На самом деле он кровно, а точнее денежно был заинтересован в разговорчивости пленника. В этот раз и он, и Пинчер были вовсе не на служебном задании, а решали, можно сказать, свои личные вопросы. Хотя тоже как к этому относиться, кто-то может посчитать это шкурническим желанием сделать деньги на чужом горе, а лично он думал, что всякий труд, а тем более такой рискованный, как его, должен соответственно оплачиваться. Стасер вспомнил удивленное, и даже испуганное лицо сидящей перед Папой женщины. Женщина была полностью поглощена своим горем, до такой степени, что уже сжилась с ним, горе из режущей причиняющей страдания раны превратилось в часть ее личности. Она уже не могла без него жить, не воспринимала жизнь по-другому. У женщины пропал сын. Не просто пропал, неожиданно не прейдя домой ночевать, или сорвавшись с друзьями в турпоход и заблудившись в незнакомом лесу или горах.

Ее сын, рядовой Российской Армии Ермишин Дмитрий Николаевич, попал в плен к боевикам, выполняя почетную обязанность и конституционный долг каждого совершеннолетнего гражданина Российской Федерации мужского пола не нашедшего достаточно денег чтобы подкупить военкома, врачебную комиссию или ректора в дающем отсрочку институте. Учитывая дешевизну царившую в сфере принимающей взятки, а также большое количество и разнообразие ведущих к вожделенной отсрочке путей, таких как рядовой Ермишин оказалось совсем немного и были они как раз тем, не самого лучшего качества человеческим материалом, что по скудоумию, неумелости или бедности отмазаться не сумел. А потому Дмитрий Николаевич оказался в этих диких горах, где и выполнял вышеозначенный долг. Плохо ли хорошо он это делал, осталось неизвестным, известным был лишь один непреложный факт: примерно три месяца назад, рядовой Ермишин в составе охраны снабженческой колонны 231 мотострелкового полка, везшей продукты на дальний блок-пост попал в устроенную воинами ислама засаду. В результате грамотных действий последних и практически полной необученности защитников колонны федеральные силы потеряли БТР сопровождения, два бортовых „Урала“ и взвод бойцов срочников, одиннадцать из которых были найдены на месте с перерезанными глотками, а еще восемь бесследно исчезли, видимо были уведены „чехами“ в качестве носильщиков — продуктов им в руки попало достаточно много, самим переть на горбу не резон. Среди пропавших без вести числился и рядовой Ермишин. Однако в противовес остальным своим товарищам совсем бесследно он не пропал — не прошло и месяца как его уже оплакавшие сына родители получили самое обычное пришедшее по почте письмо, в котором без вести пропавший сообщал, что находится в чеченском плену, из которого будет немедленно освобожден, если родители уплатят чеченскому народу компенсацию за те беды и разрушения, что он за без малого два месяца своей службы в составе оккупационных войск успел нанести независимой Ичкерии. Компенсация выражалась в довольно скромной для таких случаев сумме в сто тысяч, разумеется, долларов, на деревянные неконвертируемые рубли восстановить все то, что умудрился разрушить рядовой Ермишин, видимо, не представлялось возможным. Ну просто монстр какой-то, ишь, сколько всего наломать успел! Для семьи, где и отец, и мать были простыми учителями в обычной средней школе, несмотря на все модные поветрия не удосужившейся даже переименоваться в гимназию такая сумма была астрономически нереальной. Даже если продать квартиру, ржавую „копейку“ и маленький бетонный гараж в не престижном гаражном кооперативе, даже если обойти всех друзей и знакомых и занять у них все их сбережения, даже если взять кредит в банке, под самые сумасшедшие проценты…

Не стоит думать, что захватившие Диму Ермишина чеченские боевики были настолько тупы и жестоки, чтобы глумиться над его несчастными родителями, требуя за освобождение сына заведомо непомерную для них сумму денег. На самом деле косвенно в выдвинутом требовании был виноват сам плененный солдат. Дима изначально выгодно отличался живостью ума и сообразительностью от серой массы своих призванных под армейские знамена сверстников, как-никак давала о себе знать общая интеллигентность семьи. Он и в институт-то не поступил не по глупости и отсутствию необходимых знаний, здесь уж родители-учителя постарались, подготовили по всем предметам, да и с медалью по окончании школы подсуетились. Завалился на экзаменах Дима скорее из-за завышенного уровня притязаний, очень уж ему хотелось учиться в престижном МГИМО, очень уж не хотел он жить теми же серыми и полуголодными буднями, что жили родители. Скромно учительствовать за нищенскую зарплату решительно не хотелось, а хотелось захватывающих приключений, экзотических стран и огромных денег. Все это обещал элитный столичный ВУЗ, вот только попасть туда оказалось не так просто, и провинциальных медалистов съехалось со всей страны, пруд пруди. Короче, срезался Дима, не набрал проходного балла, но настолько был уверен в себе, что заранее ни в какой другой ВУЗ документов не подал, а после провала в МГИМО переиграть уже не успел. И автоматически, не прошло и нескольких месяцев, превратился из просто Димы в рядового Ермишина, по военной специальности гранатометчика. Однако немалый объем знаний и подвижный, сметливый ум от этого никуда не делись.

Вот они и проявились в полной мере в плену. В первый момент, когда страшные бородатые „чехи“ окружили беспомощно замерших подле брошенного оружия солдат, он впал в ступор и ничего не ощущал кроме всепоглощающего ужаса перед этими гыркающими на своем по-волчьи рычащем языке, весело смеющимися, когда его товарищам ловко, будто предназначенным на закланье баранам, режут горло, людьми. Ему повезло, его не убили на месте — „чехам“ были нужны носильщики. А потом был длинный переход, банда спешила укрыться от преследования в непроходимых горных теснинах, шли быстро, почти бежали. Тяжело нагруженные солдаты едва выдерживали темп заданный привычными к ходьбе по горам боевиками к тому же шедшими практически налегке. Уже на третий день они начали выдыхаться, падающих от усталости пленников боевики жестоко избивали, заставляя двигаться дальше, заставляя держать темп. Когда побои не помогали и обессилевшие пацаны уже не могли подняться даже под градом болезненных ударов, их молча и деловито убивали, быстро и аккуратно перерезая горло, поклажу убитых навьючивали на остальных. До спасительного забытого богом и людьми аула расположенного высоко в горах дошли лишь трое носильщиков. Здесь банда остановилась, здесь было безопасно, федералы сюда добраться не могли, да и нечего им было делать в этом маленьком в десяток дворов селенье.

За время пути Дима успел присмотреться к своим пленителям, изучить их привычки, подметить полную наивность во многих житейских вопросах, вспомнить шепотом передававшиеся из уст в уста в ПВД рассказы о попадавших в подобные ситуации бойцах их полка и наметил для себя план спасения, который впоследствии действительно принес свои плоды.

О выживших пленниках вспомнили на третий день после прихода в аул. Все это время трое солдат провели в глубокой яме, куда им раз в день опускали кувшин с водой, еды не было совсем. Старослужащий ефрейтор рассказал желторотым „чижам“ для чего чехи используют вот такие вот с изогнутым носиком кувшины, ими самими называемые „жопными“. Но никакое отвращение к подобной посуде не могло пересилить жажду, воду из кувшина все равно пили. Утром третьего дня в яму заглянул бородатый чех и, весело улыбаясь, скинул вниз веревку с узлами, потом, ткнув пальцем в ефрейтора, поманил его наверх. Ефрейтор смертельно побледнел, но, решительно закусив губу, ухватился за веревку. Назад он не вернулся. Спустя примерно час тот же самый чех вновь скинул вниз веревку и знаком показал, что пришла очередь Димы. Солдат почувствовал, как противно затряслись у него поджилки, а в животе заворочался холодный комок, он уже почти любил свою яму и готов был провести в ней остаток жизни, лишь бы не идти туда, куда его настойчиво звал бородач. Но идти пришлось.

Дорога не заняла слишком много времени. Щурясь от яркого солнца, он, понукаемый конвоиром, прошел по единственной улочке аула, исподлобья разглядывая столпившихся около домов одетых в черные глухие платья женщин и орущих и галдящих чумазых детей. Некоторые из них, особенно мальчишки постарше провожали его красноречивым жестом, проводя ладонью по горлу, черные выпуклые бусинки глаз горели ненавистью. Путь закончился в одном из дворов за металлическими крашенными в зеленый цвет воротами. Двор был плотно набит одетыми в камуфляжную форму бородачами, в которых он с большим трудом узнал своих недавних спутников. Из грязных пропахших потом и порохом оборванцев они превратились в настоящих военных франтов, одетых в чистый и выглаженный камуфляж, украшенных расшитыми золотом арабской вязи зелеными повязками и яркими в дорогих инкрустированных серебром ножнах кинжалами. Посреди двора в плетенном из соломы кресле-качалке восседал командир, молодой с веселыми голубыми глазами, что довольно не типично для чеченца. Дима помнил, что командира зовут Саламбек. А чуть правее командира лежал ефрейтор, лежал неподвижно и как-то неловко, а в натекшей из-под него черно-красной луже никак не желавшей впитываться в землю, вовсю копошились огромные зеленые мухи. Дима вздрогнул было и отшатнулся назад, но приведший его бородач сильно толкнул его вперед, так что обессилевший пленник рухнул на колени прямо перед командирским креслом. Боевики весело захохотали.

— Как зовут? — улыбаясь, спросил командир, по-русски он говорил чисто, без акцента.

— Рядовой Ермишин, — еле выдавил из враз пересохшего горла Дима.

— Нет, — усмехнулся командир. — Имя, имя твое как?

— Дима… Дмитрий…

— Дима… — медленно, будто пробуя имя на вкус, произнес командир. — А родом ты откуда будешь?

— Из Саратова, ну не из самого Саратова, из Энгельса… Но это рядом.

— Саратов знаю, — довольно улыбнулся командир. — В училище МВД там учился… Красивый город, красивые девки… Много русских свиней там перетрахал, нравилось им, аж визжали! У тебя сестры нет? Нет? Невеста есть? Тоже нет? Жаль, а то может и их трахал! Я там всех красивых баб трахал! Любую спроси, она меня помнит!

Боевики одобрительно загудели, вряд ли кто из них представлял себе истинные размеры далекого и загадочного Саратова и количество женщин в нем, так что в полной мере оценить всю глупость командирской похвальбы они не могли и, принимали ее за чистую монету. Раз командир говорит, значит так и есть. Дима, понятно, их разубеждать не спешил.

— Ладно, — прервал веселье командир. — Давай о деле. У тебя отец, мать есть?

— Есть, — кивнул Дима.

— Вай, хорошо! Хорошо, когда отец и мать есть! А они у тебя кто?

Вот разговор и подошел к самому главному. Скажи сейчас, что и отец, и мать нищие бюджетники-учителя и будешь валяться рядом с ефрейтором. Но и перегнуть палку нельзя, скажи, что сын крупного бизнесмена — обязательно проверят через живущих в Саратове „чичей“ и потом за вранье на куски порежут. Необходим был какой-то средний вариант.

— Отец — директор школы, а мать в этой же школе учитель.

— Ай, плохо! — расстроился Саламбек. — Учитель, значит, денег нет. Зачем к нам воевать пришел если родители такой бедный. Сидел бы дома родителям помогал…

— Да не такие уж они и бедные, — перебил командира Дима. — Отец директор, все деньги, что школа получает, через него идут, ну там, на ремонт, на учебники, да еще и учеников у него целая тысяча, и каждый деньги платит, кто за оценки, кто за дополнительные занятия, так что солидно набегает.

Отец рядового Ермишина вовсе не был директором, не был даже завучем и собственно практически не имел шансов им стать, так как вел уроки труда, а трудовики в школах директорами обычно не становятся. Но в данный момент это было неважно, важно было уцелеть здесь и сейчас, поэтому любые небылицы были к месту. Если удастся убедить смешливого голубоглазого командира в своей состоятельности и ценности, как объекта предстоящего торга, то потом можно будет придумать что-то еще, кривая вывезет. Главное получить в этой игре хоть какой-то шанс, а не проиграть бесповоротно, без малейшей надежды на реванш, как уже начавший остывать ефрейтор.

Вот собственно, откуда взялась та самая нереальная для учителей сумма денег, но тут выбор был прост, либо отсрочка казни и непомерная сумма, либо перерезанное горло и никаких выплат. Что было бы лучшим вариантом для поставленных в отчаянное положение родителей вопрос спорный, а для Димы, конечно, подобное вранье было на тот момент единственным выходом. Иначе бы поливать ему своей молодой кровью сухую чеченскую землю.

Учителя, получив от сына письмо, заметались, вначале была радость от осознания того, что их уже оплаканный сын все-таки жив, весточка из чеченского плена была сродни божественному чуду воскресенья из мертвых и вызвала подобную же реакцию. В тот момент вовсе не важны были условия, которые придется выполнить, для того чтобы вернуть сына домой. Главное, что он жив и в ближайшее время его не убьют, а остальное как-нибудь устроится, есть ведь вокруг неравнодушные люди, готовые помочь, а к ним в придачу различные банки и благотворительные фонды, в конце концов, и само государство, отправившее их единственного сына на эту войну, естественно примет самое непосредственное участие в его освобождении, найдет необходимые деньги, пошлет вертолеты и спецназ и, конечно, в скором времени освободит их кровиночку.

Отрезвление наступило быстро. Везде куда они обращались, будь то военкомат, приемная командующего Приволжским военным округом, городская и областная думы, или шикарно отделанные офисы местных бизнесменов, одним словом во всех инстанциях куда только учителям пришло в голову обратиться за помощью их внимательно и сочувственно выслушивали, вместе с ними возмущались разгулом терроризма, наглостью бандитов и обещали, обещали, обещали… Когда из отведенного на сбор денежных средств месяца прошло две недели, учителя с удивлением поняли, что собрать удалось лишь порядка тридцати тысяч из которых двадцать пять, потянули их сбережения, заложенная банку квартира и проданные гараж, машина и украшения. Еще в активе было множество обещаний, если перевести все обещанные средства в конвертируемую валюту, то вполне хватило бы не только выкупить их сына из плена, но и жить несколько лет ни в чем не нуждаясь на самую широкую ногу. Беда лишь в том, что обещания никак не желали превращаться в звонкую монету. Повторный поход по кабинетам обещателей быстро расставил все по своим местам, в большинстве случаев, отца пленного солдата отсекали еще на уровне сидящих в приемных длинноногих секретарш, объяснявших, что Иван Иванович срочно убыл в командировку, проводит важное совещание, или просто именно сейчас ну очень занят, и не в состоянии принять просителя. К пятому кабинету отец начал подозревать недоброе, к десятому подозрения переросли в уверенность, и окончательно все расставил по своим местам, мебельный фабрикант, дохнувший дорогим коньячным перегаром и заявивший, что вовсе не для того зарабатывал деньги, чтобы вот так запросто дарить их совершенно незнакомым оборванцам, какие бы они там веские причины не выдумывали.

Поняв, что денег не будет, помощи ждать неоткуда, а нужной суммы самим не набрать, учитель тривиально запил, пойдя по проторенной попадавшими до него в безвыходное положение русскими интеллигентами дорожке. В алкогольном дурмане действительность не казалась такой ужасающей, а нахождение денег представлялось вовсе не таким уж невозможным делом. Вот только надо было протрезветь и обратиться с открытым письмом к президенту, собрать митинг на центральной площади и еще вот это, и еще вон то… Куча совершенно невыполнимых и безумных прожектов витала в одурманенном алкоголем мозгу. Прелесть их заключалась в том, что ни один из них не требовал немедленного воплощения в жизнь. Чтобы начать действовать требовалось дождаться утра, похмелиться, приведя себя в бодрое расположение духа, а уж процесс похмелья каждый раз сам собой превращался в новую пьянку, и мероприятие вновь откладывалось на завтра.

Совсем по-другому повела себя мать, когда кроме попавшего в плен сына на ее плечах неожиданно оказался еще и запивший горькую муж, не только не помогающий в спасении единственного ребенка, но еще и отвлекавший на себя массу сил и нервов, она не сдалась и продолжала мучительно искать выход из сложившейся ситуации. Выход не находился. Похоже, его не было вовсе. Не было до тех пор, пока одна из подруг, дама решительная и привыкшая все препятствия и барьеры по жизни брать с ходу или прошибать лбом, не дала простой совет — езжай туда сама, определись на месте, здесь один черт высиживать нечего, а там как карта ляжет, вдруг да и сладиться что-нибудь… Так мать рядового Ермишина оказалась в Чечне, как нож сквозь масло, пройдя через тройное кольцо кордонов и блок-постов, да и кто посмеет задержать потерявшую сына мать, нет в природе такой силы, нет столь бездушных стражей…

Вот так Стасер впервые и увидел Маргариту Алексеевну, впрочем, называть по имени и отчеству миниатюрную изящную женщину бывшую, если разобраться не намного и старше оказалось невозможно, да и она сама настаивала на просто Рите. Видимо, чисто по-женски, старалась, как могла понравиться тем, от кого, как ей сказали, зависела судьба ее сына. Его и Рекса — командира, второй группы отдельного оперативного отряда спецразведки вызвал к себе командир. Дислоцировались они тогда в наполовину разрушенном чеченском селе с труднопроизносимым названием, где собственно чеченцев осталось не больше десятка семей. Кроме разведчиков в селе стояла рота омоновцев, а рядом в поле расположился в палатках мотострелковый батальон, который задирающие нос спецы упорно именовали мотокопытным. Разведчики квартировали в заброшенном здании деревенской школы, кое-как приведенном в порядок. В директорском кабинете расположился командир отряда — подполковник Максимов Владимир Юрьевич, или просто Папа, как привычно именовали начальство разведчики. Вызов к командиру отнюдь не был чем то чрезвычайным, даже в период фронтового затишья и вынужденных перемирий и прекращений огня разведка все равно воюет, а потому ежедневное планирование операций, обсуждение стремительно меняющейся оперативной обстановки и поставленных вышестоящим командованием задач проходили практически ежедневно.

Однако в этот раз совещание на привычное мероприятие совершенно не походило, и виной тому была скорчившаяся в конфискованном у кого-то из местных „чехов“ мягком кресле хрупкая женская фигурка с большими в пол лица голубыми глазами, в которых плескалась тяжелое неизбывное горе, а где-то на самой глубине затаились непонимание и испуг. Женщина за время своих скитаний привыкла к сочувствию и жалости и того же ждала от разведчиков, про которых ей в штабе рассказывали восхищенным полушепотом, рисуя просто невероятно героических суперменов, которым по плечу любое дело. Папа же встретил ее холодно и по-деловому, для начала пробив по телефону, того обходительного и галантного штабного работника, что дал на них наводку и нещадно, не стесняясь сидящей рядом женщины, его выматерив. Правда после коротко извинился, пояснив, что на войне всякое бывает и лучше „перебздеть, чем недобздеть, а то ходют тут всякие“. От таких извинений учительница русского языка и литературы и вовсе впала в ступор. Она, конечно, знала, что язык Пушкина и Лермонтова уцелел лишь в потрепанных и редко по нынешнему времени переиздающихся томах классиков, а основная масса ее соотечественников говорит совершенно по-другому. Но в замкнутом школьном мирке соприкасаться напрямую с живой и образной речью сограждан ей, как правило, не доводилось. Потому короткая брошенная Папой между делом фраза ее несколько шокировала. Еще хуже стало, когда она начала, запинаясь и отчего-то краснея под пристальным изучающим взглядом разведчика излагать свою историю. Ни сочувственного кивания головой, ни возмущенных возгласов, даже в самых напряженных и эмоциональных моментах своего повествования она не дождалась. Подполковник слушал отстраненно, периодически задавал короткие, но емкие уточняющие вопросы, часто ставившие женщину в тупик, долго вертел в руках вырванный из обычной ученической тетради в клетку клочок бумаги, на котором рядовой Ермишин написал свое последнее письмо. Затем, глянув в глаза учительницы немигающим пристальным, как у змеи, или другой какой холоднокровной гадины взглядом, спросил:

— И что Вы хотите от меня?

Маргарита Алексеевна даже задохнулась от негодования, на миг показалось ей, что командир разведчиков над ней просто издевается. Она вспыхнула и приподнялась было, с неясным, продиктованным переданным на генном уровне поколениями дворянских предков инстинктом защиты женской гордости желанием поставить наглеца на место, меткой презрительной репликой, а может, чем черт не шутит, даже пощечиной. Но вновь уперевшись в холодно-ожидающий змеиный взгляд, бессильно упала назад в кресло. Она зависела от этого человека, нуждалась в его помощи и не могла позволить себе портить с ним отношения. Сами собой запрыгали в мозгу фразы обходительного штабного с противными масляными глазами: „Это такие люди, такие люди, вы даже не представляете… Они никого не бояться и могут все, ну просто все… Если они не помогут, значит не поможет никто…“. Разведчик бесстрастно следил за отражающимися как в зеркале на ее лице колебаниями, молча ожидая, чем же они закончатся.

— Я хотела просить Вас помочь мне, — запинаясь и пересиливая себя, начала женщина. — Я хочу, чтобы Вы вернули мне сына…

— Сколько Вы готовы за это заплатить?

Вопрос будто повис в воздухе, атмосфера директорского кабинета, разом сгустилась и стала удушливой и предельно неловкой.

— То есть как, заплатить? — еле нашла в себе силы пролепетать учительница, почти с ужасом глядя на того, кого считала своей последней надеждой.

— Деньгами, я думаю. Или у Вас есть какие-то другие предложения, — фыркнул подполковник, но тут же успокаивающе замахал руками. — Черт, да не краснейте Вы так, барышня! Шучу я, шучу! Конечно только деньгами!

— Но Вы ведь военный, — сделала робкую попытку вернуть в привычное положение только что перевернувшийся с ног на голову мир Маргарита Алексеевна. — Вы ведь офицер и должны защищать людей и воевать с бандитами…

Разведчик лишь тяжело вздохнул, разводя руками.

— Господи, и откуда Вы только такая на мою лысую голову свалились? Ну, ладно, попробую объяснить. Да офицер, да воюю с бандитами, но воюю я не как батька Махно, где и с кем захочу, а выполняю конкретные приказы и задачи вышестоящего командования. Вы в принципе можете сейчас отправляться в штаб группировки и обаять там кого-нибудь из больших генералов, тогда может быть, он прикажет мне заняться поисками и спасением Вашего сына, и я с чистой совестью сделаю все, что будет в моих силах. Подумайте только сколько на это уйдет времени и каков вообще процент надежды на то, что у Вас этакая авантюра проскочит. Да, Вы поймите, их в плену тысячи! Тысячи взятых в плен солдат и столько же если не больше взятых в России гражданских заложников! Мне жизни не хватит, чтобы всех спасти! А есть совсем другой вариант! Вы договариваетесь лично со мной и моими людьми, нанимаете нас за деньги! Естественно большим звездам мы ничего об этом не говорим, просто на время отставляем в сторону нашу повседневную текучку и начинаем заниматься Вашим делом. Но деньги нужны не малые: придется платить нашим информаторам за наводку на ту банду, что захватила Вашего сына, придется платить моим людям, которые полезут под пули, чтобы его вытащить… Или Вы хотите, чтобы они рисковали жизнью бесплатно? Можно конечно попробовать их попросить, приказать в такой ситуации я само собой права не имею. Вот только вряд ли кто-нибудь согласиться. Понятно теперь?

Учительница судорожно закивала, еле сдерживая слезы.

— Сколько нужно денег?

— Ну давайте прикинем… Чичи Вам зарядили сто тысяч, ну, значит, попробуем с Вами сойтись на тридцати. Я думаю, этого будет достаточно…

Женщина, судорожно сглотнув, согласно склонила голову, но подполковнику этого было мало.

— Так мы договорились или нет?

— Договорились, — сквозь все же прорвавшиеся всхлипывания выдавила учительница, нет, не таким представляла она себе разговор с командиром элитного подразделения разведчиков.

— Хорошо. Есть у Вас при себе такая сумма?

Женщина опять кивнула.

— Что?! — подскочил подполковник. — Вы в одиночку разгуливаете по Чечне с такими деньгами?! Да Вы с ума сошли! Как Вас до сих пор не убили! Ну, дура, прости Господи! Повезло Вам, однако, что с нами судьба свела! Очень много тех, кто просто отобрал бы у Вас деньги. Так что считайте нашу встречу крупным везением.

И высунувшись в коридор, заорал неожиданно громким басом:

— Эй! Кто там! Дневальный, мать твою за ногу! А ну командиров групп мухой ко мне!

С этого момента и началась работа. Кропотливый опрос информаторов подцепленных на мелком сотрудничестве с властью или заинтересованных деньгами и возможностью руками федералов расправиться со своими недругами из числа односельчан, поиск очевидцев происшедших событий, тех, кто первыми попал на место происшествия, тех, кто преследовал и в итоге упустил уходящую банду. Так тщательно фильтруя и процеживая мутный вал пусть интересной, но большей частью бесполезной для дела информации разведчики по крупице собирали отдельные детали и штришки, терпеливо выкладывая из них целостную мозаику. Вскоре дело сдвинулось с мертвой точки, любой специалист знает, что следы всегда остаются, всегда можно ухватиться за кончик ниточки и размотать сколь угодно сложно запутанный клубок, всегда есть те, кто что-то видел, что-то слышал, что-то знает. Фишка лишь в том, чтобы найти этих людей и заставить поделиться информацией. И то и другое разведчики умели делать виртуозно. И вот в тумане покрывавшем пока что обстоятельства пропажи рядового Ермишина замаячила, наконец, вполне реальная фигура мелкого полевого командира по имени Саламбек Сатуев. Ни авторитета, ни сколько-нибудь значительного количества бойцов у Саламбека не было, зато была типичная для молодого чеченца жажда признания и славы, заставлявшая его бросаться в различные авантюры, одной из которых было приснопамятное нападение на федеральную колонну. Настоящие авторитетные полевые командиры Саламбека всерьез не принимали, вполне справедливо полагая, что непоседливый и энергичный молодой чеченец вскоре сложит буйную голову в одной из своих дерзких, но большей частью плохо подготовленных и рассчитанных, что называется „на хапок“ операций. Умные горцы, как оказалось, были вовсе не далеки от истины, совсем недавно отряд Саламбека совершив очередной налет на блок-пост федеральных сил попал в засаду и был практически полностью уничтожен. Лишь самому главарю, да паре тройке особо везучих боевиков удалось выскочить из огненного мешка и раствориться, путая следы, в диких непроходимых горах.

Ну а теперь, скажите на милость, куда податься потерявшему своих людей командиру. Правильно! Конечно же, в родное село, где проживают все его родственники, где его считают не бесшабашным отморозком, а практически национальным героем, лишь чуть пониже самого Басаева или Хаттаба. Там можно отлежаться и залечить раны, там можно отдохнуть и набрать себе новых людей, в конце концов, там просто дом, а дома, как известно и стены помогают. Вот на околице этого села в ожидании славного партизанского вожака и засели в засаду разведчики подполковника Максимова, или просто Папы. Правда, несмотря на то, что Маргарита Алексеевна исправно платила за их работу в отличие от государства так и норовившего зажать боевые, или урезать и без того нищенскую зарплату, задачи, поставленные государством, точнее от его имени командующим группировкой тоже приходилось выполнять, тратя на это время и силы, задействуя и без того немногочисленных людей. Поэтому Саламбека поджидала лишь пара наблюдателей, в обязанности которых вовсе не входило его пленение, если не подвернется такая оказия. Если бы Саламбек выскочил из села не один, Стасер и не подумал бы предпринимать попытки к его захвату. Проводил бы аккуратно до места стоянки и вызвал подмогу по рации. Но Саламбек спасался в одиночку, чем и подписал себе приговор.

* * *

Стасер, порывшись в недрах своего мешковатого камуфляжного костюма, извлек довольно качественную ксерокопию фотографии. На снимке, сделанном, скорее всего еще на призывном пункте каким-нибудь оборотистым фотографом, улыбающийся вихрастый парень в камуфляже и лихо заломленном на правое ухо черном берете с вовсе уж фантастической кокардой смотрел весело и прямо будто вот-вот подмигнет невидимому собеседнику и скажет: „Нам беда, не беда!“, или еще что-нибудь в этом роде, нарочито бравое и бодрое. Чеченец, не взирая на боль в вывернутых руках, подавшийся сколько возможно вперед и до предела вытянувший шею в надежде рассмотреть, что это за клочок бумаги держит в руках русский шумно вздохнул.

— Знаешь его? — быстро спросил Стасер, поднося копию фотки прямо к лицу пленника.

— Может знаю, может нет, — с деланным равнодушием произнес Саламбек. — Солдаты в форме все на одно лицо, к тому же слишком много я их видел, всех не упомнишь…

— Вот как? — удивился Стасер. — Ладно, сейчас я немного освежу тебе память. В прошлом месяце ты со своими людьми сжег колонну, недалеко от Борзоя. Чего зеньки забегали? Да не красней ты как девица не надо вот этого девичьего смущения, мол, я не я и корова не моя… Ты такое выражение лица перед следователем будешь строить в Чернокозово, если доживешь до следствия, конечно… Так вот, этот боец был в составе охраны той самой колонны. А потом его родители получили письмо с требованием денег. Значит, боец попал в плен… Ну а раз уж ты командовал всем творившимся там безобразием, то должен знать, где теперь этот защитник Родины находится. Я прав? Нет?

Чеченец ничего не ответил, он и смотрел-то куда-то далеко поверх головы Стасера, будто все происходящее его и не касалось вовсе.

— Слышь, ты, баран горный, — постепенно распаляясь, начал Стасер. — Давай я тебе все как следует объясню. Если уж мы тебя с оружием в руках взяли, то, естественно уже не отпустим, это ежу понятно. Но можем официально сдать следователю, пойдешь под суд, ну дадут тебе лет десять, так это же ерунда. Зато жив будешь, а отсидишь свое, может ума прибавится. Да еще, глядишь, родственники подсуетятся — выкупят раньше срока. И есть другой вариант — ты продолжаешь быть гордым орлом, а мы начинаем тебя спрашивать по-свойски. Расскажешь все, что знаешь и не знаешь, можешь мне поверить… Вот только придется здесь тебя и закопать, ну не рискну я прокурору предъявлять то, что от тебя останется, ты уж не взыщи… А теперь думай, мы будем дружить, или будем ссориться. Только очень быстро думай, время, оно деньги…

Саламбек слушал с деланным безразличием. Не к лицу мужчине показывать свою слабость, прислушиваясь к тому, что говорит враг. В уме решение о том, как вести себя дальше, он давно уже принял. Дело в том, что Стасер не учитывал при выборе тактики допроса одного важного психологического обстоятельства, что для разведчика было непростительной ошибкой. Учили ведь, вдалбливали в голову, ан нет, сделал все по-своему. Не учтенное обстоятельство на умном языке психологов называлось „отождествление окружающего мира с внутренним и неосознанное наделение окружающих свойственными субъекту чертами и мыслями“. А по простому это звучало, как известная поговорка: „всяк другого по себе судит“. Соответственно и Саламбек оценивал все слова и действия русского разведчика с позиции собственного чеченского менталитета и жизненного опыта, а потому посчитал предложенную ему альтернативу откровенной и грубой ложью. Ну не могла в его чеченской голове уложиться мысль о том, что попавшего в твою полную власть врага можно оставить в живых, тем более зная, что в тюрьму его посадят не надолго, а возможно и вовсе выкупят родственники. Врага надо уничтожать при первой возможности! Это непреложное правило выживания рода, впитанное на генном уровне с молоком матери и отражающее опыт маленького горского народа постоянно жившего в условиях войн с более сильными и многочисленными завоевателями и раздираемого внутренней межклановой враждой и обычаем кровной мести, действовало на уровне закона природы, считалось неоспоримой аксиомой. И верхом глупости было бы со стороны русского оставить его, Саламбека, в живых после всего происшедшего. А русский на дурака отнюдь не походил. Значит, врет, пытается купить информацию за обещанную жизнь, которую нетрудно будет отнять после того как он узнает все что необходимо. А после гибели самого Саламбека наверняка умрут и те, кто ему доверился, те, кто добросовестно сторожит в далеком горном ауле русского пленника, за которого обещан выкуп. И виноват во всем будет он, Саламбек. Нет, такого ни один мужчина допустить не мог, гораздо проще расстаться с жизнью, раз уж пришел срок, отпущенный Аллахом, зато можно будет предстать перед Всевидящим с чистой душой воина до конца ведшего джихад во славу его. Если уж совсем честно, то не верил бывший милиционер в Аллаха и все прочие исламско-ваххабитские россказни, но чем черт не шутит, вдруг зерно истины в них все-таки есть, так что уж лучше подстраховаться.

Стасер с минуту внимательно рассматривал упорно молчащего „чеха“, чувствуя, как постепенно где-то глубоко внутри закипает клокочущая ненависть. Давненько уже с ним такого не бывало, как-то привык за последнее время относиться к противнику с достойным истинного профессионала безразличием, мол, ничего личного, просто работа такая. Он достаточно хлебнул лиха в этих краях во время первой войны, чтобы не испытывать к местному населению никакой симпатии. Но и ненависти особой не ощущал.

Во время позорного взятия Грозного „чехами“ в августе 96-го, он еще молодой и совсем зеленый лейтенант три дня отбивал атаки боевиков запертый с горсткой бойцов в развалинах отдаленного, богом и командованием забытого блок-поста. Три дня и три ночи непрерывной стрельбы, истошных криков раненых, которым не помочь, не облегчить боль, потому что весь промедол давно вышел, удушливого смрада разлагающихся тел, тех самых, что еще несколько часов назад говорили, смеялись, строили планы на жизнь после скорого дембеля и вообще были бойцами его первого лейтенантского взвода. Помощь смогла к ним пробиться только на исходе третьих суток его такой короткой и вместе с тем вместившей почти целую жизнь войны. Почти две трети защитников блок-поста остались там навечно. Потом он мстил. Война, наконец, обрела смысл. Он больше не дрался за какие-то высшие политические интересы, не за целостность и неделимость государства Российского, теперь он лишь мстил, не за поруганную честь Родины, не за абстрактных, замученных здесь русских, а конкретно за каждого из своих бойцов, что остался там, на трижды проклятом блоке. Он был молод и силен, хорошо тренирован и обучен, а еще до неприличия дерзок и удачлив, ему удавалось сухим выходить из многих смертельных передряг, и вскоре сальдо его личной войны стало сильно зашкаливать не в пользу чичей. Если бы боевики предвидели подобный результат, то, наверное, поостереглись бы штурмовать тот, откровенно говоря, бывший им не очень то и нужным блок-пост. Однако сделанного не воротишь. Даже во время странного перемирия и вынужденного существования бок о бок вчерашних врагов, Стасер, получивший к тому времени старлея и командовавший взводом батальонной разведки продолжал, в нарушение всех приказов и договоренностей, лазать со своими подчиненными через хлипкую, больше условную границу на ту сторону, возвращаясь по старой традиции охотников за крупным и опасным зверьем с отрезанными ушами тех духов, кому не повезло встретиться с его разведгруппой. Не знаю, можно ли с полным правом именовать его тогдашних соратников и подельников разведгруппой, ибо целью этих походов была отнюдь не разведка, а только месть.

Во время возвращения из очередного рейда он и влетел в солидную неприятность, попавшись в расставленную для гостей с той стороны, тоже любивших промышлять на сопредельной территории, ловушку. Короче, расслабленные, считавшие, что рейд по вражьим тылам уже закончен, разведчики Стасера вляпались в засаду своих „старших братьев“ — оперативной разведгруппы армейского подчинения. Слава Богу, обошлось без стрельбы и особых потерь, если не считать выбитых зубов и сломанных ребер — результат короткой рукопашной схватки. Неприятность по тем временам была серьезной, если бы делу дали дальнейший ход, но тогда еще майор Максимов, решил иначе. Взятые со свеженарезанными ушами и воняющими пороховой гарью стволами разведчики невозбранно ушли своей дорогой, а их командир через два дня был вызван в отдел кадров полка, где получил предложение о переводе. Угадайте куда? Правильно в группу майора Максимова. А там лихих операций хватало даже в „мирное“ время, а уж когда банды Басаева и Хаттаба поперли в Дагестан, и говорить нечего… И вот так день за днем схватываясь с врагом, рискуя собственной жизнью и отнимая без счета чужие, Стасер вдруг почувствовал, что отпустило… Будто облегчение снизошло откуда-то свыше, как внезапно прошедший приступ головной боли к которой уже притерпелся и даже перестал обращать внимание. Вдруг в какой-то момент он понял, что не чувствует больше той иссушающей ненависти, что бросала его на пулеметный огонь, заставляла сходиться с врагом в рукопашную, приносила злобную радость от вида истерзанных вражеских трупов… Нет, он не полюбил вдруг чеченцев, он продолжал их ненавидеть, но теперь эта ненависть была спокойной, не требующей немедленного выхода, видно отдал он сполна долг мести, за те, улетевшие на небо души, за которые отвечал, будучи их командиром, и упокоились ребята с миром, понимая, что отмщены. Все-таки есть в этом что-то древнее и темное не уловимое сознанием, оставшееся нам от пещерных предков. „Мне отмщение и аз воздам!“ И если удается, то прекращают болеть душевные и телесные раны, а глубоко внутри поселяется полный покой и осознание выполненного долга. А если бы было иначе, то кто бы стал тратить время на месть?

Однако сейчас, при виде этого гордо-равнодушного чеченца, который, наверняка, убивал и пытал таких же мальчишек, как те, что полегли много лет назад на окраине Грозного, где-то глубоко внутри, в тех глубинах души, куда никогда не заглянуть ни военным психологам, ни даже самому Стасеру, начала подниматься та неконтролируемая первобытная ярость, что заставляет людей порой совершать такие поступки, о которых они сами вспоминают потом с содроганием.

— Значит, решил быть героем? — тихо процедил Стасер.

Чеченец лишь гордо вскинул голову, но, поймав случайно взгляд опасно сузившихся глаз разведчика, невольно вздрогнул. Тихо свистнул, вылетая из ножен зачерненный клинок армейского ножа, тускло блеснула на солнце серая полоса заточенной кромки.

— Чтобы ты не думал, что я с тобой шучу, я отрежу тебе ухо. Правое. Я их собираю, — замороженным голосом произнес Стасер, поднимаясь и коленом прижимая пленника к дереву. — Не дергайся, а то будет больно.

Отсечь ухо можно было одним коротким взмахом, заточенный, как бритва клинок, даже не почувствовал бы сопротивления, но Стасер резал долго и аккуратно, тщательно обходя завитки ушной раковины. Темно-красная кровь резво побежала чеченцу за воротник. Саламбек лишь шипел от боли, судорожно дергая руками, пытаясь освободиться.

— Ну так что? — демонстрируя ему сморщившееся и посеревшее ухо, спросил Стасер. — Твои люди сожгли колонну? Говорить будем, нет? Нет? Хорошо. Тогда следующее ухо для симметрии…

Он понимал, что ведет допрос неправильно, что чеченца можно сейчас всего искромсать, очинив, как ломкий карандаш и все равно не добиться результата, но остановиться уже не мог, его рукой двигал не разум, а лишь всепоглощающая, требующая немедленного выхода ненависть.