Записки одессита

Фрау зарыдала:

– Это невозможно! У меня нет никого, кроме него… Она рыдала у Вити на груди, он счастливо улыбался, стало окончательно ясно, что деньги не главное в жизни, что любовь выше, возвышеннее. Кот отработал не хуже, чем актер у Куклачева, он принес Вите не однушку даже, а двушку. Семнадцатую или восемнадцатую на тот момент, Витя никак не мог сосчитать точно.

Деньги и любовь – сложная тема, эти две вещи часто идут рука об руку, любовь и бедность навсегда меня поймали в сети. Витя вообщето поначалу думал сдать дом содержателю сети подпольных борделей, и деньги были б такие, каких немецкое правительство не заплатило, даже если б вопрос на самом высоком уровне лоббировала русская шпионка, состоящая при канцлере – как при Вилли Брандте. Но! Но. В 12 часов ночи в домике – да и во всем квартале – отключали воду, ну и что за бардак всухую? Бабушка на самом деле была спасением: она, ложась спать в 21.00, была убеждена, что вода подается круглые сутки..

Фрау оформила документы на вывоз кота. Впереди его ждало светлое будущее. Остающийся на самостштй Батькивщит Витя размышлял о том, что сам он, заслуженный человек, будет жить намного хуже, чем этот приблудный кот-самозванец! Витя уже устроил счастье многих людей, а теперь еще и этой ссаной скотины, которая покидала родину не моргнув глазом. Как одессит, как патриот своего города, он вспоминал тот день, когда задумывал было повесить кота, – получается, за грядущую измену родине! Животное фактически оскорбляло память героев, которые тут сражались в катакомбах и вообще. Но как-то обошлось без самосуда, и Витя радовался, что не взял греха на душу…

Получая на руки деньги, Витя смахнул слезу. То ли это лезло из него природное актерское мастерство, без которого невозможна карьера шулера и бизнесмена, то ли искреннее преклонение перед высокими бескорыстными чувствами, пусть чужими, немецкими, но они были такие, что даже бизнесмен мог растрогаться.

Фрау спросила, когда семья придет прощаться с любимым животным. К такому повороту беседы Витя не был готов, но сориентировался моментально: он тихим голо, сом сказал, что решил избавить своих близких от мучительных переживаний, сцена прощания с котом может разорвать сердце родных. Старушка кивала сквозь слезы: она думала о том, до чего ж Витя тонкий человек.

А он что, разве не тонкий? Разве это была не изящная схема? Так поэту приходят гениальные строчки неизвестно откуда, он же не сам их придумывает – куда там, он просто ретранслятор…

Бетон и помидоры

…Витя, которого знакомые знакомых случайно устроили ко мне на работу, оказался реально ценнейшим работником. Он требовал от меня: ставь передо мной большие задачи!

А тут как раз началась перестройка. Стало модно говорить о чем-нибудь передовом, прогрессивном, клеймить ретроградов. Я, например, написал в газету статью про лицемерие в вузах. Там я заклеймил бюрократов страшного для нашего города уровня, причем с фамилиями в руках. Люди вокруг удивлялись: во дает, как это он ничего не боится! Ну а что, меня попросили, в рамках общественной работы, – я и написал, отчего ж нет, правду говорить легко и приятно. Тогда сверху требовали острых выступлений, такая была мода.

Меж тем новые веяния крепчали. Градус поднимался. Дошло до того, что меня, беспартийного полужида, дважды разведенного, поставили на позицию проректора по науке! Более того, с этой же вот провальной, только вчера еще преступной анкетой мне предложили уехать на работу на три года за границу, хотя и в Тунис, – но тем не менее. Я туманно задавал наводящие вопросы, ну, вдруг они случайно не в курсе насчет моей пятой графы, но в первом отделе мне уверенно сказали, что я им подхожу по всем параметрам. Во дела!

Я расслабился и стал выступать по делу и не по делу по самым разным вопросам, я так понял, что теперь все можно, по крайней мере мне, мне так уж точно, почему – не знаю. Воздух свободы бил по мозгам сильнее водки. Однажды на собрании я высказался на волнующую тему – по поводу уникальной барокамеры низкой заморозки, ее каким-то невероятным образом выбил наш потрясающий ректор восемь лет назад. И все это время барокамера висела на балансе института. Эту штуку можно было б задействовать для науки, замораживать бетон до минус 55 по Цельсию и соображать, как он себя будет вести на Севере – при этом держа свою задницу не за полярным кругом, а в нежной теплой Одессе. Но! Все эти годы к камере никак не удавалось подвести некий ужасный высоковольтный провод, и она стояла без дела.

И вот теперь новый ректор решил списать 300 000 инвалютных рублей, которые висели на институте и вызывали кучу лишних проверок, весьма опасных, и передать камеру на баланс в политех. Он уже про все договорился. И тут я, идиот чистой воды, встаю и заявляю:

– Не понимаю, зачем отдавать? У нас же есть программа исследования морозостойких бетонов, нам надо ее выполнять, без камеры нам просто никак, особенно в перестройку.

Я вспомнил слова кого-то из великих – Струве, что ли? – о том, что Россию надо время от времени подмораживать, чтобы она не растеклась по столу. И хотел было их повторить, применительно к своей профессиональной деятель-I ности, как вовремя сдержался. И сказал другие слова что-то про новую заботу партии, что перестройку надо начать с себя и еще какие-то ритуальные фразы, которые были в ходу в то смутное время. У всех, включая меня, был крайне серьезный вид, никакой иронии, никаких шуточек и смехуечков, тогда мы так умели. Это камлание подействовало на начальство, оно переглянулось у себя в президиуме и сказало, что в моих словах есть элемент нового мышления в рамках перестройки. В постановление собрания записали отдельной строчкой: «Обязать доцента Севастопольского Е.И. протянуть кабель к барокамере, раз он такой, блядь, умный».

Я не ждал такого коварства и еще до конца собрания сто раз пожалел о сказанном. Стало ясно, что меня решили выставить идиотом, каким я и был, и приглушить мою деятельность по перестройке и ускорению. Я смутно заподозрил, что камеру в политех они не просто отдавали в подарок, а решали какие-то свои вопросы, и потом, когда все кончилось, я уже точно мог сказать, какие – но было уже поздно.

Утром я был очень невеселый. Вызвал Витю. Рассказал ему обо всем виноватым голосом, было стыдно, конечно… Витя отнесся к моей проблеме серьезно и взял на раздумье три дня.

Он поехал домой, собрал своих братьев, с которыми немало уже дел провернул и сделал много невозможного. Ребята долго думали… Потом разъехались, долго мотались по городу и вели сложные переговоры. Долго ли, коротко ли, через три дня Витя сказал, что шанс есть. Я не верил, но, как ни странно, через три недели героические братья, подключив все каналы, начали тянуть кабель. Все обалдели, потому что это объективно была нереальная вещь. И вот кабель протянут. Пожалуйста, вот она, барокамера, готова служить науке. То есть лично мне, моим корыстным, карьерным интересам. Потому что испытывать морозостойкие бетоны там никто не был готов, кроме меня. Потому что институтская наука в провинции была ужасна. Кто там тогда шел в аспирантуру? Комсомолец, отличник, которого оставляли на кафедре. Он вскапывал шефу огород. Если его папа был председателем колхоза, он возил мед, баранов, помидоры, «дунайку». И так все десять лет, что отличник-комсомолец писал диссертацию. За это время он проходил, собственно говоря, проверку на лояльность по всем параметрам. Потом, когда на кафедре понимали, что аспирант – человек проверенный, его пропихивали, все устраивалось так, что он защищался.

Диссертация! Это было сверкающей мечтой тогда, и кто-то еще помнит те захватывающие переживания. Орлуша рассказывал мне про своего знакомого, который купил дом на Мальдивах за три миллиона, собрал людей на новоселье, но темой пьянки стало не богатство и не счастье в деньгах, а совсем другое – парень вот о чем говорил:

– Заметьте, я первый из своего класса защитил кандидатскую диссертацию.

Это было для него очень важно спустя 20 лет… Легко представить, чем это было тогда. Москва и провинция… Провинциальная аспирантура была похожа на лодку с двумя веслами, и ставилась задача на ней доплыть – возьмем одесские реалии – до Турции. Ты гребешь, и до Турции пилить и пилить, через все море…

Теперь разберемся: что такое была столичная аспирантура, хорошая, действующая на конкурентной основе?

Представим, что перед человеком ставится та же задача – попасть в Турцию. Он, то есть ты, стоишь на берегу и видишь в двух милях от берега красавец лайнер, на котором играет музыка, и там пляшут красавицы, бар открыт… Ты прыгаешь с берега в холодную воду и поплыл. Если ты правильно рассчитал и тебе хватило сил, ты доплываешь до лайнера, залезаешь на борт, тебе наливают рюмку водки, отводят в сауну, и через пару часов ты в салоне, с девушками, ты расслабился, не надо волноваться: пароход придет в Турцию точно по расписанию. В Москве была другая картина: все же там был жесткий отбор и потому другое качество людей. Это я говорю без ложной скромности как человек, защитившийся в Москве.

Значит, Витя протянул кабель. Совершив этот подвиг, он пришел ко мне, я рассыпался в благодарностях, я называл его гением. Он все это выслушал скромно, а потом стал говорить:

– Егор Иваныч, мы тут с братиками все посчитали. Главные консультации, если вам интересно, проходили в Одесском технологическом институте пищевой промышленности. Значит, так… Емкость этой вашей камеры большая как полтрамвайного вагона. Мы придумали роскошную схему. Значит, в сентябре, на пике самых низких цен, мы закупаем помидоры самых лучших сортов, ну, такие чуть-чуть недозревшие. И мы загружаем их в нашу сладкую камеру… Все консервирующие добавки – аргон и что-то там еще – мы берем на себя. Вам, Егор Иваныч, это ничего стоить не будет. Помидоры лежат в камере сентябрь, весь октябрь, ноябрь и почти весь декабрь. А перед самым Новым годом мы выбрасываем эти помидорчики на Привоз! Цены пиковые – семь рублей за кило. Ну что-то испортится, чем-то придется пожертвовать, но две тонны точно уцелеет! Помножайте сами. Тридцать процентов от прибыли вы забираете себе, ничего не делая, остальное мы с братиками делим.

На что я сказал:

– Виктор Васильевич, вы чё говорите? Мы же собирались кубики морозить. Нас ведь интересует, насколько заморозка в солевых растворах отличается от заморозки в пресной воде и каков переходной коэффициент…

Он посмотрел на меня, идиота, своими умными глазами и сказал очень спокойно:

– Я еще раз повторяю, как минимум пятьсот кило по семь рублей ваши. Вы нигде не светитесь, ни в чем не участвуете. А наука не пострадает! Мы ж понимаем… Кубики там будут лежать на входе! Кто придет глянуть – пожалуйста, морозятся как родные. Нас никто ни за что не возьмет, ни за какие яйца, кубики на месте, сторож свой, уже наняли. Чистое дело!

Я молчал. Он решил меня добить:

– И потом, я не рассказываю вам, сколько мы с братиками потратили труда и денег, чтобы все это подключить.

Витя знал все про мою жизнь. Тяжелое материальное положение – был такой штамп. Жили мы с женой тогда так, что колбасу могли есть два раза в неделю, а так обходились капустой и картошкой.

Я думал про это, и он знал, про что я думаю, как же иначе. Он, наверно, жалел меня, у него все было в порядке, для него барокамера – один из многих бизнесов, так, забава на фоне да хоть одного только черного квартирного маклерства.

Подумав еще, вспомнив Зейскую ГЭС, мерзлоту, зеков, которыми я, практикант, командовал там, конкурс комсомольской песни про романтику, который я выиграл, и все эти гитары у костра, и палатки – мы жили когда-то в Братске в такой, – я дал ответ:

– Витя, мы столько лет работаем над этим переходным коэффициентом… Мы должны закончить работу.

Он ничего не сказал, грустно посмотрел на меня – и ушел.

А ведь он мог бы сказать, что я сумасшедший, что я идиот, кретин, а не одессит, но не сказал ничего.

Я всерьез занялся наукой, я уже видел свою докторскую по морозостойким бетонам. Я действительно пытался там какие-то кубики морозить, но потом перестройка дошла до такого градуса, что всем все остохерело, все обвалилось, и я уехал в эмиграцию.

Чем это закончилось? Ничем.

Теперь, после всего, когда я пожил в Штатах, прошел через разные бизнесы, повидал бандитов, хоронил застреленных из двустволки партнеров, разорялся, я понимаю, что просто кинул тогда Витю. Он был трогательный беззлобный парень, который честно пытался заработать свою копейку, он готов был помочь мне, чужому человеку, которому сдуру поверил на слово.

Прошло 20 лет, но я прекрасно помню эту историю.

А Витя мне ни разу про нее не напомнил.

Криминальный аборт на Зее

В 1972 году, осенью, на пятом курсе, я впервые в жизни женился.

Я женился на девушке, которая до свадьбы мне так и не дала, при том что я, будучи девственником, красиво и по всем правилам ухаживал за ней четыре с половиной года. Я был поэт и, разумеется, остро переживал все, что касалось личной жизни, я чуть не застрелился тогда. Но к счастью, мне между делом дала другая девушка, в которую я немедленно влюбился после секса, точнее, во время секса, и начал писать ей стихи, и написал их для нее, наверно, с полтыщи, а своей невесте, кстати, ни одного, ни до, ни после.

Мы заканчивали свои институты… Я – строительный, она – мед, с прицелом на аспирантуру. Сейчас можно сказать, что она серьезный, целеустремленный человек, давно уже доктор наук и профессор. Но сегодня она точно так же, как в молодости, не умеет ладить с мужиками, да и вообще мозгов у нее никаких нет. Ну и на что тогда ей это профессорство?

Значит, пятый курс, я распределялся на Зею, там громко и торжественно строилась ГЭС, это была комсомольская стройка, прекрасный старт для карьеры. Люди там быстро росли, я уже съездил туда на практику, я там все примечал и прицеливался, я знал, что начальник стройки получил свою должность в 34 года. Когда он приезжал на стройку, сам за рулем казенной «Волги», то ставил машину и лазил везде, по всем закоулкам, выискивал недостатки, орал на виновных или просто на тех, кто попал под руку. Он был бешеный человек, русский псих, и вел себя довольно странно. Как-то он, вроде солидный человек, подрался с шофером самосвала, который не уступил ему дорогу… Шохин – так его звали – когда-то работал с моим отцом и потому был мне не чужим человеком, мы даже иногда пили с ним водку, и он смотрел на меня задумчиво. Я так понимал, что он меня мысленно назначил наследником: его-то сын пошел в музыканты, и это было для семьи горем. Спасти эту ситуацию и вернуть его жизни смысл мог только я. Идейно все тоже было замечательно: вопрос о пятой графе там почему-то не поднимался, наверно, никому не пришло в голову искать аидов на вечной мерзлоте, а я додумался написать песню «Серебряный створ», которая выиграла всесоюзный конкурс, – надо же! Нас с Джоном – это был мой друг и однокурсник, который написал музыку к нашей выдающейся песне, – выписали на Зею через ЦК комсомола. Меня сразу выбрали председателем совета молодых специалистов и членом комитета комсомола стройки, мы организовали ансамбль – понятное дело, назвали его «Серебряный створ».

Начали работать… Джон в контору пристроился, а я как поэт пошел на передовую, мастером в котлован. Мы поселились в рабочем общежитии… Жили довольно тяжело, пиздячили, как едоки картофеля на шахте, по скользячке. «Лучше на фронт, чем на Зею», – говорил кто-то из персонажей у Симонова, с Зеей – это старая история… Жена со мной не поехала, ей страстно хотелось в аспирантуру, мест на кафедре не было, она пошла лаборантом и начала крутиться-вертеться, сдавать кандидатские экзамены… Для меня как человека, который всего год женат, это была непростая ситуация. Потом я все-таки ее выписал ^туда, с красным дипломом ей не было работы, она жила у меня в общежитии нелегально, я приносил ей тазик писать, а когда она ходила по серьезным делам, я сторожил у дверей, – туалет был только мужской, три кабинки, причем одна без дверей.

Я часто вспоминаю стройку – то один случай, то другой.

Помню, мне надо было разобраться с крановщиком. И я полез по скобам наверх, в кабину. Была зима, я надел меховые рукавицы, такие, с одним пальцем. И вот на полпути я одну рукавицу уронил, она улетела вниз. Что делать? Если ухватить голой рукой за скобу, она примерзнет к железу. Одной рукой я не долезу… Я кое-как натянул рукав овчинного тулупа на руку и так спустился…

Крановщик был вредный, он делал, как ему удобно, а не как нам, и однажды Рима, каменщица третьего разряда, у которой было трое детей непонятно от кого и с десяток зубов, отомстила ему: залезла в кабину крана и насрала там на сиденье. Спустившись, она нам доложила:

– Я таки наказала этого пидора!

Был у меня под началом один работяга, классный сварщик, я на него с восторгом смотрел. И вот приходит ко мне его жена с жалобой, у нее фингал. Он ей дал в глаз. Вызываю его… Мне 23, ему 42, он мне в отцы годится, а я должен его воспитывать:

– Сергеич, ну что ж ты делаешь? Жена приходила, ты ее отпиздил, теперь тебе премию нельзя давать.

– Иваныч, клянусь, больше такого не будет.

Помню, в котловане Зейской ГЭС, на глубине этажей этак десяти, случилось ЧП. Один придурок начал заигрывать с девчонкой. Он приставил ей к боку строительный пистолет СМП – мощнейшая вещь, нажимаешь на спуск – и дюбель входит в бетон как в масло. Там стоит фиксатор, и просто так не выстрелишь, надо сильно упереть во что-то. Но она вдруг резко встала – и выстрел пришелся ей в живот. Ко мне прибегают:

– Там человек кровью истекает! Русский человек думает, что начальник все знает и всегда скажет, что и как надо делать.

Я прибежал, смотрю: девка лежит бледная вся. Дюбель здоровенный вошел ей во внутренности. Ее передвинули, и я смотрю: лежит кусок крови загустевшей, с виду как кусок печени.

– Быстро ломайте дверь! – ору.

Выломали дверь вагончика, и на этой двери подняли ее как на носилках наверх. Ей, как выяснилось, пробило мочевой пузырь, но она осталась жива…

Как-то и я сам получил на производстве травму – сотрясение мозга; я третью смену подряд работал, заменить некем, кругом грипп, я устал, зазевался, и меня задело арматурой по башке.

Три недели я лежал в общаге, на больничном, и думал: а на хера мне эта Зея? Никаких шансов, никакой квартиры, i платят копейки, – ну, 40 процентов северная надбавка, но это к ставке мастера в 135 рублей, а цены там какие? Был ^дурак дураком, со всеми этими комсомольскими _k песнями, и вдруг меня шибануло по голове j арматурой этой, настало просветление, и я увидел все как есть. И как раз в этот момент в ^общагу пришла какая-то комиссия и | поймала мою жену, и начала ее вы-1 селять за нелегальное проживание куда-то в жалкое женское общежитие, где она была прописана. С этого и началась история… Я тогда сказал:

– А, вы ее выселяете? И куда же? Наверно, в квартиру, которая мне положена по контракту? Нету квартиры? Ну так я от вас уеду завтра же!

Приехал на «Волге» Шохин, наш начальник и мой покровитель, посадил меня в машину и завел патриотический разговор:

– Скажи мне, пожалуйста… Вот когда мы с твоим отцом работали на стройке, и однажды утром в мороз у Галины (это его жена) примерзли косы к доскам, но мы не уехали – почему? А ты живешь в теплом общежитии и уже выступать начинаешь?

– Иван Иваныч! Это не аргумент. Потому что тогда на дворе был 54-й год, а сейчас 74-й.

Он молчит, молчит. Так молча мы доехали до котлована. И там он сказал:

– Значит, так: все разговоры об отъезде прекратить, завтра получишь ордер на квартиру, а Ларису возьмут на работу в райбольницу.

Ордер точно дали на другой день, а саму квартиру через два месяца – на последнем этаже дома, где был ресторан «Серебряный створ», названный в честь нашей комсомольской песни.

Год мы прожили с женой в этой квартире, в мужской туалет ей не надо было ходить, а это уже для нас за счастье. Потом мы съездили в отпуск в Одессу, там снова пошли разговоры про аспирантуру, ей пообещали место на кафедре, она захотела остаться, ну, говорю, и оставайся, раз хочешь.

Я один прилетел на Зею, в непонятном статусе – то ли женатый, то ли нет. Как важно это было тогда!

И тут к нам пришло пополнение из МИСИ, молодые специалисты. Пацаны меня пригласили отметить, я же уважаемый человек – прораб участка… У нас вообще была хорошая атмосфера, сейчас трудно поверить – мы гордились своей работой, ей-богу, там было полно романтики. Тогда как раз вышел фильм «Улица Ньютона, дом 1», везде была эта тема – физики и лирики, и мы там на краю света чувствовали себя Коганом и Кульчицким.

Мы понимали, что получаем копейки, но у нас тоже есть идея, мы тоже родине служим, то ли как физики, то ли как лирики. И вот на гребне этой романтики – я, Коган и Кульчицкий в одном флаконе – прихожу на вечеринку молодых специалистов, смотрю: там симпатичные девчонки, необычайно романтические, только из института, смотрят на нас, покорителей тайги, открыв рот, а одна такая пышная, чувственная, глазищи – во! Кто такая? Наташа, ее уже определили мастером на мой участок. Понятно, после двухсот граммов я приглашаю ее танцевать и пытаюсь поцеловать, я ж матерый мужик.

– Знаете, Егор, вы уже седьмой, кто сегодня пытается это сделать.

Я понимаю, что тактика неправильная, надо менять, снова выпил и говорю ей просто: Вы не хотите стать моей любовницей? – Я подумаю.

Прошло три дня, я сижу вечером дома, часов десять уже, и тут звонок в дверь. Заходит она.

Ну, вот вы предлагали стать вашей любовницей – так я в принципе готова. – Да?…

У нее с собой пакет с ночной рубашкой и зубной щеткой.

Она была эротическое животное, очень хороша, разве только чуть пухловата на мой вкус… После трех палок она пошла в ванную, я уже дремлю, подустал, а утром на работу. Она вернулась и наседает на меня – еще!

– Позвал меня в любовницы, а сам спать? – Ей-то во вторую смену. Я начинаю ее снова ебать, я же обещал.

Это был первый раз в моей жизни, когда я поставил то ли семь, то ли восемь палок, я не знал, что с ней делать. Я засну – она будит: не спи! Давай… Короче, утром я поехал на работу весь выебанный ею, шатаясь, потому что спал в общей сложности минут сорок.

Проходит день или два – она снова приходит. Что-то, видно, случилось на гормональном уровне, у нее поехала крыша, ей открылся новый мир, и он ей очень понравился, она увлеклась процессом. Она поняла, что именно для этого создана. Никаких минетов не было, просто ебля но очень качественная.

Поскольку я человек женатый, то позаботился о конспирации. Я взял двух доверенных шоферов на самосвалы и посылал их по очереди за ней в поселок.

Какое-то время это длилось… А дальше труба: приезжает моя жена. Я был готов к тому, чтобы сказать: «Чао, бамбина, sorry, ничего не получилось, езжай в свою аспирантуру». Но она сделала мне свое сообщение: «Я беременная, я останусь». У нас будет ребенок, какая радость. Вот как…

Я говорю Наташе: