Записки одессита

Мы с Наташкой завязали, я снова был с Ларисой, то была любовь. А это, с Наташкой, – грех, с пиздой. Почему я так думал? Почему я в этом был убежден? Это фальшиво, но я верил в это. Я был в этом как гимназистка!

Да, мы договорились с Наташей, что больше не будем этого делать. Так прошло полгода, надо было ехать на практику. Она надеялась, что мы поедем вместе, на два месяца, я ехал на Зею, там было два места: но я взял с собой друга Джона, мы с ним писали тогда песни – я слова, он музыку. Она сказала: «Ну ебись там со своим Джоном». Собственно, на этом все и закончилось.

Была, правда, одна протуберанца. Мне надо было улетать на практику, на ту самую, а она уже в общаге жила, у нее все плохо стало дома. Тогда не хотелось думать, что из-за меня. Ведь у меня все было так хорошо. Она так подняла меня в моих глазах. Ну не мог же я оказаться мудаком!

Я шел по общаге и увидел, что она сидит курит на подоконнике.

– Привет!

– Здорово.

Она вела себя очень достойно. Вот эти женщины, которые достойно себя ведут, сколько они добра причиняют – или зла? – другим женщинам, с которыми мы будем общаться дальше? Эти первые задают планку, показывают, что женщина может быть высокой, не мелочной… А я знаю, что она сессию заваливает, из трех курсовых ни один не сдан… Она сидит, значит, на подоконнике и курит. Я говорю:

– А что ты сессию не сдаешь?

– Иди на хуй. Какое тебе дело? Ты-то сдал.

– Ну, идем хоть вина по стакану выпьем.

– Нет, у меня проекты зависли, какое вино…

Короче, я начинаю ей помогать. Мы с друзьями начертили ей все курсовые, и я начинаю общаться с ней. Я ей говорю:

– Может, в Аркадию съездим, на пляж – жарко ведь?

– В Аркадию?

Мы взяли три бутылки вина и поехали. И была совершенно сумасшедшая вещь. Я сам не могу этого описать, я видел похожее у Пастернака. Помнишь, как это у него?

Не плачь, не морщь опухших губ,Не собирай их в складки,Разбередишь присохший струпВесенней лихорадки…Сними ладонь с моей груди,Мы провода под током…К друг другу нас, того гляди,Вновь бросит ненароком.

Там окончание замечательное есть, но не в этом дело…

Никто так здорово не писал, как Бунин, про чувственное, никто, как он, не мог показать сразу и нижний и верхний этажи – как в золотом сечении. И если уж говорить про отношения мужчины и женщины, то Пастернак практически все время влюблялся в неправильных женщин… Но как он это описывал! Это сочетание верхнего и нижнего у него было совершенно фантастическое. Мандельштам все это тоже исполнял, но – в рамках классической поэзии, какие-то вещи он передавал фантастически, но что-то в такой подаче пропадало, мне в нем не хватало чего-то…

А Пастернак – другой. У него вот как:

Одна, в пальто осеннем,Без шляпы, без калош,Ты борешься с волненьемИ мокрый снег жуешь.…И прядью белокуройОзарено лицо,Косынка и фигура,И это пальтецоСнег на ресницах влажен,В глазах твоих тоска,И весь твой облик слаженИз одного куска.

В этих строчках можно долго разбираться. Эта концентрация всего – пряди, влажности, мысли о том, из какого куска слажен облик… Такого сочетания высокого и низкого ни у кого больше нет. А поздний Пастернак, который не злоупотреблял метафорами, – он был самый лучший в русской поэзии. Бродский к этому пытался подъехать, но у него получилось больше по-мандельштамовскому, понимаешь? Думаю, он, как Мандельштам, считал, что о высоком надо говорить высоко.

Как будто бы железом… – и здесь у Пастернака начинается Песнь Песней.

Как будто бы железом,Обмакнутым в сурьму,Тебя вели нарезомПо сердцу моему…И в нем навек заселоСмиренье этих черт.И оттого нет дела,Что свет жестокосерд.… И оттого двоитсяВся эта ночь в снегу…И провести границуМеж нас я не могу.

Вот это ощущение – самый высокий класс, который только может быть. Потому что, когда начинается это стихотворение, идет абсолютная бытовуха: «Засыплет снег дороги, завалит скаты крыш…» – такое мог и Некрасов написать, и Есенин… Но далее: «Пойду размять я ноги – за дверью ты стоишь».

Вот-вот! Магия начинается с этого.

Да-а-а… Мы поехали с ней на пляж. В Аркадию. Два человека, которые умирали друг от друга. Но для меня это было приключение, наверно: она ж у меня первая женщина в жизни, это была победа, триумф… А для нее это была катастрофа. С этого, с этой нашей истории, у нее все пошло через жопу. Жизнь стала рушиться, и таки обрушилась.

– Давай отойдем, я хочу искупаться, а у меня нет купальника.

Мы отошли. Но купаться она пошла не голая, она пошла в трусах и бюстгальтере, и потом сняла мокрое и надела платье на голое тело. Был конец июня, Одесса… Она жила на Черноморской дороге, я провожал, мы приехали туда на трамвае, а потом шли еще пешком, и я думал, что, конечно, мы вряд ли с ней встретимся по этой части. Конечно, я ее люблю, и это связано с еблей. И я ей сказал: – Знаешь, а давай пойдем в посадку. Мы зашли… Она сказала:

– Представляю, сколько девушек здесь невинность потеряли.

У меня с потерей невинности было уже все в порядке, и лично я там потерял всего лишь свой студбилет. Когда ебал Наташу в кустах просто. Это был первый и последний раз в жизни, когда я кого-то ебал в посадке.

В тот вечер мы договорились, что завтра еще увидимся, я ей позвоню в общагу.

Я позвонил, к телефону подошла подруга и сказала, что у Наташи заболел сын и она осталась с ним дома.

И – все. Я уехал на практику, я поставил на этом точку.

Прошло десять лет после окончания института – дата, мы все собрались. Все по-разному провели эти годы… И вот мы обсуждаем – кто, где, как… Я успел набрать больше всех фишек – уже был кандидат наук, за пару дней до этого юбилея получил должность доцента. И тут пришла она… Я подумал: «Все-таки это час моего триумфа. Я уже не тот мальчик, что Визбора на гитаре брынькал. В принципе она правильному человеку тогда дала», – думал я, вместо того чтобы подумать про то, как я сломал ей жизнь.

Но она отреагировала на меня не очень: – Привет, привет… И все.

Ни хера, сказал я себе, у нас будет банкет на Мор-вокзале, и я с ней поговорю. Я был холостой. После развода с Ларисой. И многие вещи уже понимал… «Если вдруг сложится, – думал я, – то готов и жениться».

Но на банкет она не пришла.

Мне потом сказали, что она вышла замуж. Это одно. И второе – она пошла сильно вниз, и жила уже не в Одессе, а где-то в Килие или Измаиле.

Вот и вся история. Как всякая высокая история, она была невероятно проста и примитивна. В этой истории имеют смысл только smell и переживания, а их передать словами невозможно.

Теперь надо рассказать, как Наташа погибла. После новой встречи со мной. Хотя у нас уже ничего не было.

Я вспоминал после этого ружье, которое висело на стене чужой дачи; мы там с Наташей встречались на чужом же матрасе. Помню, как я думал, на худой конец, что если не избавлюсь от постылой девственности, то застрелюсь, как это романтично. Но я выжил, у меня все хорошо – в каком-то смысле, – а она…

Наташу я в новой жизни встретил совершенно неожиданно. Через девушку по имени Света, которую я снял своим обычным манером – бомбя на «восьмерке» по ночной Одессе. «Восьмерка» была совершенно новая, с бежевой обивкой, они только появились, таких было пять в городе, одну мой папа-ветеран получил. Получил – в том смысле, что я ее взял за госцену, ну, стол накрыл парткому-профкому, папу моего сильно уважали.

Я, значит, калымил, бабок не было, на бензин и на бутылку шампанского зарабатывал, не больше. Именно по вечерам – чтобы лица не было видно: меня многие в Одессе знали, а бомбить же вроде стыдно.

И вот я еду из Аркадии в страшный ливень, тропический просто. Стоит девчонка, молоденькая, стройненькая, с маленьким мальчиком. Думаю – возьму! Или не брать? Ну, рубль-два заработаю, а салон мой бежевый загрязнится. Но ведь ливень, а она с ребенком, – а, ладно, взял, познакомился, один раз сводил ее в кафе. Она литературная девушка, впечатлительная, ничего. Был грех, один раз я с этой телкой трахнулся. Потом я подумал: а не склеить ли ее всерьез? Но Светка – ее так звали – пропала. А потом опять как-то всплыла, через пару лет вынырнула. Она непоганая девушка, абсолютно непоганая. У хороших женщин всегда есть класс, они не напоминают тебе, что с тобой еблись. Женщины, если они настоящие, они умнее мужчин и не переводят это дело в монету. Мы типа друзья…

Она мне говорит:

– Мой муж учится у вас заочно в институте и всем платит бабки. Много. Нельзя его с тобой познакомить?

– Ты же знаешь, я не беру бабок. За это.

– Ну, можно ж и по-дружески.

– Ладно…

Он приходит. Абсолютно еврейский местечковый человек. Белый пошитый портным костюм, какие-то туфли с толчка. У него огромный букет белых роз. Розы моей маме, мне – бутылка дорогого коньяка. Поговорили. Я денег не брал, но с расценками был знаком: понятно, его обдирают на 80 процентов. С него брали за семестр 1500 рублей, курсовые, то-се – а это 1980 какой-то год. Ладно, говорю потом Светке, берусь его курировать – там, где получится. Где бесплатно – там бесплатно, а где надо – скажу кому из взяточников платить.

Слово за слово, я создаю с этим Сережей кооператив. Я только потом сообразил, что он был полный неудачник. А я – серьезный специалист. Он не знал ни хера про строительство, как я до этого не додумался сразу, он же был мой студент-заочник! Работал он в «Курортстрое». Типа по смете полная замена паркета, а его только циклюют, чего ж его менять, роскошный старинный паркет. А на рынке замена – 40 рублей квадратный метр, циклевка – 10. 30 рублей навару с метра.

Быстро стало ясно, что мы не можем быть партнерами.

Русская схема была всегда фифти-фифти, никто не хотел ни партнера, ни себя оценивать объективно. Люди не понимали, что за 13 процентов они были бы в шоколаде, а за 50 их выкинут – и может быть, выкинут больно. Или выкинут их труп. Зависит от этики партнера… Историй таких не счесть. 88-й, 89-й… Люди так робко начинали, но потом видели, что за ними никто не приходит и у них пачки бабок…

Но поначалу все шло хорошо. Мы общались по-дружески. Как-то мне Сережа сказал, что с женой не живет, а у него есть любовница Наташа. Она, говорит, очень красивая девка, с цыганскими корнями… Он помог ей вернуться в Одессу…

– Откуда? – спросил я.

– Из Измаила.

Я больше ничего не спрашивал, но мне захотелось ее увидеть. И убедиться, что это не она. Или – что она.

Я иногда после думал: почему я стал придираться к Сереже, вдруг, ведь все шло хорошо? Почему я в конце концов выгнал его из кооператива, и он стал мелко торговать джинсами и открывать жалкие порновидеосалоны? Может, потому, что меня это оскорбило: как она могла после меня жить с таким ничтожеством? И более того – даже любить его? И соглашаться на довольно унизительную роль тайной любовницы? После всего?

Я же писал ей стихи.

Конечно, это оказалась она, мы встретились и не подали виду, что… что когда-то были… ну, знакомы-то были, шапочно, один институт, один курс… Официальная версия была именно такая.

После того как я выгнал Сережу, он срубил миллионы. Он так поднялся благодаря Наташе. Она, может, вытащила его мне назло. Выяснилось, что она с некоторых пор стала вести большие проекты. В силу того что она имела мужские мозги и всегда все говорила прямо, с ней законтачи-ли, как потом выяснилось, бандиты, и она занялась окэши-ванием – меняла купоны на валюту, а валюту перегоняла. В России – и на Украине – надо создать репутацию, которая дороже денег. И она себе такую репутацию создала. Раз она сказала, что конвертация проведена – все, люди верили ей больше, чем банку. Она поднималась все выше и выше, она стала озабоченной, она жила с другим мужиком, который знал, что она любит Сережу… При том, что Сережа вернулся к Светке, и они уехали жить в Москву прожигать Наташкины, в сущности, деньги…

Я был этим всем отравлен, безусловно. Я словно кинулся бить человека ногами, ни за что, а она выхватила его у меня из-под ног и привела в полный порядок. «Вот ты такой, вот как ты дешево стоишь!» – как бы говорила она. Я же считал ее дурой, которая назло мне делает глупости ради этого понтовитого фраера. Конечно, это всегда удар, когда ты с первой позиции в рейтинге уходишь куда-то вниз. Она это понимала лучше меня, ведь она у меня не занимала места выше второго, после Ларисы, – и где теперь эта Лариса, что с ней, зачем она была мне нужна? Как это все смешно и глупо… Конечно же, она явно следила за судьбой Ларисы и должна была меня считать идиотом.

Мне кажется иногда, что она, чтобы мне что-то доказать, шла на слишком большие риски. Она действительно много денег зарабатывала и отправляла Сереже в Москву, чтобы он мог там перья распускать. Она ему жопу прикрывала.

Кончилось все тем, что месяцев через восемь Наташку застрелили. Мне один авторитетный человек объяснил, что в принципе ее не хотели убивать, а хотели попугать. Но застрелили – в восемь часов вечера у ее подъезда, из двустволки. Очень неумело: она истекала кровью минут 40 или 50. И в конце концов умерла. (Я тут с ужасом вспомнил другую Наташу и другую кровь, но это отдельная история, сейчас не могу еще и про это.)

А потом Витя Красняк, мой друг, и Наташу он знал, пошел в СБУ узнать – кто ее убил? Так Фроим Грач ходил в ЧК договариваться… И Красняк пошел. Мы говорили:

– Витя, не лезь ты в это дело.

Но он пошел.

Ему дали версию, что она взяла у кого-то деньги для конвертации, порядка двух-трех миллионов долларов, и конвертнула их на адрес одесских бандитов. Схема простая, у нее ж репутация была. Это все бандиты делали, они должны были бабки принести, и они сказали, что принесли, а раз ее застрелили – то виновата она. Вот и вся история. Сережа приехал на похороны… На один день. Он купил Наташе очень дорогой гроб, похоронил ее и тут же уехал.

Она любила человека, который был ее недостоин, и в конце концов положила жизнь за него. Он потерял все бабки и на задворках Бердичева продолжал жизнь без бабок, персонаж совершенно опереточный.

В 22 года я впервые узнал французского поэта Лотреа-мона… Он как-то сказал: «Целым морем крови нельзя смыть одно пятно интеллектуальной обиды». Подумай об этом на досуге. И не важно, у кого какая дефиниция интеллекта и что такое море крови…

Я однажды зарыдал на Манхэттене, пьяный, поняв, что это я погубил ее.

Тещина квартира

– Такое возможно только в Одессе! – сказал мне Егор Севастопольский на банкете в одном ресторане в Аркадии. – Чтобы за одним столом сидели генерал госбезопасности и человек, находящийся во всеукраинском розыске. Заметь, они оба делают вид, что незнакомы. Это совершенно в духе рассказов Бабеля – Беня Крик там и прочее…

Как трогательно! Казенные формальности побеждены человеческим дыханием живой жизни. Я скосил глаза, чтобы рассмотреть одесситов. Полковник был как полковник, штатское его не портило совершенно. А вот в его соседе по столу не было ничего криминального: я видел безобидного добродш средних лет, несколько сентиментального, с виноватым выражением лица, какое встречалось у советских интеллигентов. Он грустно улыбался себе в усы и часто моргал, так что казалось, что он легко может всплакнуть, вспомнив какую-то романтическую историю.

– Кто ж он такой?

Севастопольский взялся рассказывать – с удовольствием, с выражением, вообще вкусно. Видно было, что он тепло относится к этому усатому хлопцу.

«Витю я встретил, еще когда был доцентом в строительном институте, осенью 1982 года. Мне его привел один знакомый, он сказал:

– Я слышал, вы набираете сотрудников, так вот рекомендую вам очень способного человека.

Я действительно искал тогда людей. Интернета в те времена не было, объявлений по заборам я не клеил, но сарафанный телеграф действовал исправно. Ну, пусть приходит, говорю. Так я познакомился с Витей, этим немногословным сентиментальным семьянином, у которого тогда уже был животик.

За безобидной внешностью скрывался, как потом выяснилось, чемпион Советской Армии по самбо и дзюдо.

– А кто бы из вас кого отмудохал, случись что? У тебя разряд по боксу…

– Да он бы убил меня в двадцать секунд. Это очень здоровый человек! Он подтягивался восемьдесят раз на турнике!

Витя в армии служил в спортроте, а когда вернулся со службы, встретил Марину, быстро посватался, а теща спрашивает:

– А кем вы, собственно, работаете? И какое у вас образование?

Витя был из многодетной семьи, папа его, дальнобойщик, вставал в пять утра, заводил ручкой свою полуторку и уезжал. Семья жила в маленькой квартире в Мукачевском переулке, там они все плодились. Никаким высшим образованием Витя не заморачивался, он пошел помощником жокея на ипподром, выгонял лошадей и получал бабки. Он был такой богатый, что легко мог слетать поужинать в Ригу. «Я чувствовал, что держу кота за яйца, – в 21 год такое!» – говаривал Витя. У него, конечно же, была машина, «Жигули», над которой он в отличие от других не трясся. Он когда стукался на дороге, то локтем выгибал вмятину, после сам красил ушибленное место и ездил дальше – никакого вещизма, ну, машина себе и машина.

Подумаешь…

Но тещу, вдову полковника, это все мало волновало. Она сказала: «Нам нужен жених с высшим». И тогда Витя поступил на геолого-географический.

– Мама, вас такой диплом устроит?

– Ну да.

– Все, тогда мы женимся.

Дальше с учебой все было просто. Витя, как человек практический, сообразил, что деканы и даже проректоры – живые люди и все они хотят ебаться. Он придумал поставлять своим преподавателям симпатичных девушек и на этом пути быстро вступил в партию, стал членом парткома и, чего уж тут говорить, круглым отличником. Любовь творит чудеса!