Пустоземские камни

– А вы мало расскажите, – изрек Веня. – Нам много и не надо, мы люди простые...

– Хорошо, – легко согласился старый космонавт. – Секретов тут никаких нет, а если и есть – мы и сами их не знаем. Засекли эти штуки еще в космосе. Сначала думали, большой метеорит движется. Честно сказать, даже беды ждали – взрыва, пожара. Обошлось. Более того, оказалось, никто этого метеорита и не заметил, да еще и гроза небо закрыла... Выехали на поиски, поспрашивали – никто ничего не знает. Солдат на проческу пустили. Все бесполезно, пока до вас не добрались. Ну, дальше вы и сами знаете.

– Да мы ничего не знаем, – развел руками Веня. – Что за камни, почему с корнями?

– Пока можем только догадываться. Это, конечно, не камни, а полноценная органическая жизнь. Это или споры, или яйца, или семена...

– Хе, озимые... – тихонько выдавил Ызя, за что тут же получил от Гендоса тычок локтем.

– Откуда они, сколько веков летят – не знаю, – продолжал Олейник. – Может, миллиарды лет. Упали, почувствовали теплое солнце, воду, плодородную землю – и раскрылись. Выпустили корни, присосались к земле и начали тянуть соки, расти, крепнуть...

– Сараи людям ломать, – буркнул Ледоколыч, загодя отодвинувшись от Гендоса.

– Я думаю, легко еще отделались, – ответил на это Олейник.

– Так выходит, что это вроде деревьев, – уточнил Веня.

– Деревья, или животные, или еще что-то – сказать трудно, – покачал головой Олейник. – Мы такого еще не видели и не знаем, какие формы жизни есть во Вселенной. Главное, что жизнь есть. – Он вдруг замолк и вроде как померк глазами. Но потом вернулся к разговору: – Изучаем, работаем, ищем ответы.

– Вы уж получше изучайте, – с беспокойством проговорил Ленечка. – Чтоб точно знать. А может, они не только сараи ломают. Может, от них телята трехголовые рождаться начнут. Или там поросята восьминогие.

– Во-во, – добавил Веня. – Или куры шестикрылые.

– Точно, – присоединился Ызя. – Или кони с двумя хвостами.

– Будем работать, – сказал Олейник. – Не знаю, как насчет кур и коней, а непонятного в этих, как вы говорите, камнях много. Растения или животные? Видели, какая мягкая почва становится там, где они раскрылись? Они все, что можно, из нее вытягивают, а затем на другое место переползают. Вот еще пример. С их массой они должны были при ударе на много метров в землю зарыться или скорей взорваться, как бомбы. А они на поверхности лежат – целехонькие. Значит, есть какая-то система торможения. Какая, спрашивается? А вот еще факт. Их засекли еще в районе орбиты Марса. И по расчетам, на Марс они и должны были упасть – притяжение. Но почему-то пролетели мимо, и даже траектория не искривилась. Почему, как?

– Страсть какая... – нахмурился Веня. – И все на нашу голову. За что, спрашивается?

– А может, просто повезло? – улыбнулся космонавт. – Может, важнейшие открытия века на ваших глазах свершаются?

Все замолчали, задумались.

– Ну, пошли на второй заход? – засуетился вскоре Ленечка.

– Вы идите, а я в садике минутку посижу, – сказал Олейник. – Что-то голова кружится.

– Старенький космонавт стал, – вздохнул Ледоколыч, когда Олейник вышел. – Слабенький. Голова вон уже кружится.

– А что ж ты хотел, – сказал Гендос, забираясь на полок. – Там же невесомость была всякая, еда, извиняюсь, из тюбиков. Это у нас тут и банька, и огурки с помидорками, и, извиняюсь, воздух свежий...

– Честно говоря, – произнес Ледоколыч, – никак не припомню, куда он летал. Раньше, бывало, чуть не каждый день по радио – Олейник, Олейник... Все он откуда-то возвращается, месяц остался, неделя осталась... А как вернулся, что-то и перестали совсем о нем вспоминать.

– Я, извиняюсь, тоже подзабыл, – признался Гендос. – Я только знаю, что уж больно долго он летал. Лет пятнадцать или поболее того.

– Пятнадцать?! – присвистнул Ызя и почесал щетину. – За пятнадцать куда хочешь можно долететь. Хоть до Марса.

– Да нет, – с сомнением качнул головой Веня. – Припоминается, дальше он летал. Чуть ли не в какую-то галактику.

– Оно и понятно, почему у него голова кружится, – подвел итог Гендос.

Олейник тем временем, обернувшись в простыню, вышел в сад и присел там на чурбачок. Он вдруг увидел Варвару, которая накрывала стол под яблонями, и по-городскому смутился своего вида.

– Сидите, сидите, – успокоила его женщина. – Хотите, квасу принесу?

– Если не трудно, – улыбнулся космонавт.

Варвара подала ему большую эмалированную кружку с пузырящимся квасом, а затем и сама присела неподалеку передохнуть.

– Хорошо у вас, – сказал Олейник, обведя взглядом зеленеющий сад. – Спокойно так, по-доброму. Я и сам ведь деревенский, только так давно это было... Сейчас вот гляжу – будто сон какой-то вспоминаю.

Варвара усмехнулась:

– Все вы, приезжие, говорите, что хорошо. День хорошо, два хорошо, а через месяц не знаете, как отсюда сбежать поскорее. Наш уклад лентяев и птичек перелетных не любит.

– Верно, верно... – вздохнул космонавт. – А я, по-вашему, кто – лентяй или птичка перелетная?

– Нет, зачем так? – смутилась Варвара. – А вы правда тот самый космонавт, который?..

– Правда, правда, – ответил Олейник, устало махнув рукой. – Тот самый. Сейчас, наверно, будете спрашивать, страшно ли там было?

– Пожалуй, не буду, – сказала Варвара, и вдруг какая-то хмурь послышалась в ее голосе, словно давняя печаль проснулась. – Сама знаю, что страшно. Сама неба боюсь и одну беду в нем вижу.

– Почему же сразу беду? – осторожно спросил Олейник.

– Так ведь двоих у меня небо забрало. Сначала сына, а через два года и мужа. У меня ведь сын тоже летал. И в космический отряд его пробовали, только не взяли. У него зубов двух не было, в детстве клюшкой выбили. А там надо, чтоб все зубы на месте стояли.

– Разбился?

– Разбился, – кивнула Варвара, не став объяснять, как и где это произошло.

– А муж?

– А муж после похорон сдал. Сердце плохое стало. Два года промаялся, а потом уж... Но я его тоже на счет неба записала.

Они помолчали, вспоминая и переживая каждый свое. Что мог сказать старый космонавт этой одинокой и печальной женщине? Он много знал хороших и крепких ребят, которые уходили, мало что успев сделать. Ничего не попишешь, всех не убережешь. В какую бы стихию ни бросал себя человек, ему приходится платить ей страшную дань, отдавая жизни лучших. Привыкнуть к этому нельзя, смириться – тем более. И потому старый космонавт не пытался успокоить женщину, зная, что любые слова здесь останутся всего лишь словами.

– И все-таки хорошо у вас, – опять заговорил он, обрывая грустное молчание. – Что б вы про нас, приезжих, ни говорили, а иногда хочется бросить все и остаться жить здесь.

– А вы и живите, – неожиданно ответила женщина. – Если сердце зовет, приезжайте и живите. Дело найдется, и люди вас примут. Хороший человек везде может сгодиться, не только в космосе.

– Да какой мне теперь космос, – с печалью усмехнулся Олейник. – Это так, нашли для старика должность, вроде рядом с ракетами. Чтоб на пенсии не скучал.

– Тем более приезжайте. У нас никто не скучает, скучать некогда. Все-таки на земле работаем.

– Это верно, – сказал Олейник. – Все дело и вся суть в земле. В какие дали ни улетай, как высоко ни поднимайся, но всегда надо возвращаться к ней. А иначе – зачем летать?

* * *

Как назло, это был единственный ключ нужного калибра, и именно он сломался, попав под колесо погрузчика. Витьку ничего не оставалось, как отправляться на поиски обрезка какой-нибудь трубы, которым можно нарастить сломанный инструмент.

Он зашел за мастерские, где, подобно музейным скелетам, покоились останки списанных машин. Сюда обычно сбрасывали всякое барахло, и наверняка где-нибудь валялся и обрезок трубы.

Витек походил вдоль старых рам и кузовов, пошуровал в куче более мелкого лома, но ничего подходящего не присмотрел. Тогда он запрыгнул в кузов древнего «ЗИЛа», нашедшего свою смерть на перевозке химических удобрений. Здесь имелась немалая куча разных слесарных отбросов.

Витек и здесь не нашел себе трубы. Зато нашел другое. В самом углу, разбросав кучу стальных опилок, устроился темный шар с неровными, словно бы обглоданными боками. Витек глядел на него с минуту, пока не убедил себя, что действительно перед ним лежит шар, что он не укатится, не исчезнет, что его можно потрогать и даже забрать отсюда.

Последнее оказалось нелегким. Шар был чудовищно тяжел. Витек едва смог оторвать его от опилок, после чего решил просто катить.

Шар упал с кузова, оставив впечатляющую вмятину на старом асфальте. Витек огляделся. Вокруг никого не было. Только гнилые грузовики таращились глазницами выбитых фар.

Тетка рассудила бы, что проще вызвать ученых сюда, чем, наоборот, тащить к ним шар. Витек тоже нашел это справедливым. Он набросал несколько слов на бумажке и, скрепив ее булавкой, отдал попутному водителю, чтобы тот передал в стан москвичей.

За шаром почему-то приехали только вечером. Как назло, снова это были Матвей и Сева, которые при виде Витька выразительно переглянулись.

– Что на этот раз? – бесстрастно спросил Матвей, облокотившись о дверь «уазика». – В картошку поедем или в овес?

Витек некоторое время соображал, что бы такое ответить, но ничего не придумал. Тетка обязательно что-нибудь сказала бы, а ему не удалось. Он просто поманил москвичей за собой и пошел за мастерские.

– Вот! – Он откинул железный лист, под которым замаскировал свою находку.

– Эге... – выдохнул Матвей, присаживаясь перед шаром на корточки.

Витек с торжеством понял, что на этот раз не промахнулся. С большим трудом они погрузили шар в машину, и та резво понеслась на луг. Витька москвичи посадили с собой – ему полагалось получать награду.

По приезде он долго ходил от палатки к палатке, искал какого-то Мирзояна, потом какого-то Абрамыча, пока наконец незнакомый маленький человек с железными зубами не отсчитал ему несколько бумажек.

Витек вышел от него довольный и успокоенный. Он считал, что теперь даже тетка не найдет, что съязвить. Неподалеку он заметил Матвея, который покуривал, сидя на пластиковом бочонке.

– Ну как? – спросил Витек, присаживаясь на другой бочонок. – Разобрались с камнем? Поглядели, что у него там?

– Смотрят, – скучно ответил Матвей.

Они некоторое время сидели молча и курили. Витек щупал в кармане купюры и обдумывал предстоящие траты. Надо бы, думал он, купить тетке точильный брусок, а то она все точит ножи о булыжник, которым придавливает капусту.

Вскоре из-за палатки появился Сева и тоже присел рядом. На нем был теперь просторный белый комбинезон, на шее болтались очки и респиратор.

– Ну? – спросил Матвей.

– Органика, – сказал Сева. – Мономолекулы, очень плотные. Все спрессовано, как полотенце в таблетке. Сверху-то одни огарки, а дальше... Сейчас будем бурить. Ищут бор с алмазом, очень твердая штука. Пойдешь смотреть?

– Да нет, посижу тут.

Витек понял, что ему эти разговоры ни к чему. Он поднялся, тщательно раздавил окурок и проговорил:

– Если найду еще, сообщать?

– Непременно, – ответили ему.

– Ну, бывайте. – Он повернулся и не торопясь зашагал к поселку.

Он уже почти миновал лагерь и мысленно был дома, хвастаясь тетке премией, как вдруг произошло нечто чрезвычайное. Сначала раздался грохот – настоящий взрыв, от которого дрогнул воздух. За ним последовала мгновенная тишина, во время которой Витек лихорадочно соображал, в какую сторону удирать. И лишь затем мягкий вечерний полутон разодрали людские крики.

Все бежали к центру лагеря. Витек, как тугая струна, несколько секунд колебался, а потом побежал вместе со всеми. События разворачивались вокруг большой белой палатки, где происходило исследование шара. Палатка напоминала цирковой шатер. У входа в шатер стоял Сева. Он, растопырив руки и выпучив глаза, пытался куда-то бежать, но за ним, обвивая ноги, тянулась из палатки какая-то желтая борода.

Севу окружили переполошенные люди, подхватили на руки и освободили от «бороды». Витек, прибежавший почти последним, подпрыгивал за чужими спинами и ловил обрывки разговоров.

Собственно, ничего, кроме обрывков, услышать было нельзя. Сева беспорядочно кричал – его, видимо, контузило, и он не слышал сам себя. Наконец слова начали складываться в какие-то фразы.

– ...Только закрепили! Включили станок... Еще и сверлить не начали! Только бором чуть коснулись! Оно как шарахнет! Как подпрыгнет! Как полезло это мочало!

– Васька! Васька где?! – вопрошали люди.

– Да Васька выскочил! Другого придавило – местного, который с рукой забинтованной. Надо вынимать, пока жив!

Витька вдруг прошиб холодный пот. Ведь это он навел ученых на опасную штуку, которая взорвалась и придавила Гендоса. Тетка непременно сказала бы, что... Да что тетка! Ноги уносить надо!

Он вжал голову в плечи и начал тихонько отходить назад. Развернулся и скачками побежал в поселок, опасаясь, что сейчас его окликнут, поймают, набьют морду и отберут деньги.

Поэтому он не увидел, как огромный спутанный клубок разорвал стену шатра и вывалился на улицу, распугав людей. Как покатился к краю луга и мягко шлепнулся в воду, быстро погрузившись.

И сколько ни искали москвичи Гендоса среди остатков шатра и обломков оборудования, так и не нашли...

* * *

Как водится, беда пришла не в одиночку.

Ночью Егорыч вдруг почуял какую-то тревогу. Он уже остерегался ночевать в своем доме, где расположились и творили свои неведомые дела столичные ученые. Его с женой пока приютили соседи, у которых пустовал летний домик в саду.

Среди ночи Егорыч отчего-то проснулся. То ли сердце екнуло, то ли воздух дрогнул, а может, и какой сверхъестественный сигнал свыше...

Он не знал, откуда это. Он только открыл глаза и в ту же секунду понял – по его душу пришла беда. И тут же застучало сердце, задрожали пальцы и расхотелось спать.

Егорыч вскочил и, на ходу одеваясь, побежал к дому. В свете луны ему открылась картина, заставившая его остановиться с раскрытым ртом.

Дом был на месте. Стоял покой, стрекотали кузнечики, издалека доносились редкие птичьи вскрики. И лишь одно нарушало состояние обыкновенности, мира и благодушия – огромная, черная, вся кривая коряга, нависшая над двором.

Не дерево, не видение, не причудливая ночная тень напугали Егорыча. Все деревья и тени здесь он знал по пальцам с раннего детства. Нечто чужое образовалось в его дворе, как раз на том месте, где прежде стоял сарай.

Шаг за шагом, хоть и было невыразимо страшно, Егорыч стал приближаться. Непонятная пугающая штуковина все более нависала над ним. Она была словно свита из сотен больших и маленьких труб, переплетенных единым канатом. Вверху эти трубы расходились уродливыми лапами, как сучья замшелого колдовского дерева. Правда, в поселке не нашлось бы ни одного дерева такой чудовищной высоты. Да и во всей округе.

– Видал чего! – раздался вдруг голос из темноты.

Егорыч шарахнулся было в сторону, но узнал одного из молодых ученых, которые теперь днем и ночью дежурили в его дворе.

– Это... Это... зачем мне такое? – выдавил Егорыч. Он не знал, что говорить, как себя вести и чего теперь ожидать.

– Чуть ли не в полчаса поднялась, – проговорил ученый. – Ползла, как из мясорубки. И вся крутится, скрипит, сучьями машет. Сейчас угомонилась малость...