Жан Антуан Кондорсе (1743-1794). Его жизнь и научно – политическая деятельность

Эту страсть вылечило только время. Из биографии Кондорсе нам известно, что он не только разделял взгляды на женщин других энциклопедистов, но шел дальше их всех, требуя полного равенства мужчины и женщины перед законом. Эти мысли о равноправии мужчин и женщин мы встречаем и в его политических трактатах, и в сочинении об общественном образовании, с которым мы познакомим читателя в последней главе этой биографии. Эти мысли о женщинах не представляют ничего такого, чего бы мы не слышали в настоящее время, но во всем том, что теперь приводят в пользу женского вопроса, и Кондорсе не нашел бы для себя ничего нового. Это был бесспорно самый серьезный и сильный защитник женских прав. Все, что говорилось против этого, он отвергал, находя бездоказательным. Кондорсе заступался за женщин не из особой склонности к ним, а во имя высшей справедливости. Он мало бывал в женском обществе, и нам известна только дружба его с г-жой Леспинас и г-жой Сюор. И сама его несчастная любовь уже доказывает, что он не принадлежал к числу так называемых поклонников женского пола, которые всегда теряют способность к глубокой страсти.

Каждое время имеет свои взгляды на формы человеческих отношений. В том кругу, в котором вращался Кондорсе, было не принято, чтобы ученые и общественные деятели женились, хотя дружба с женщинами и была в большой моде. Д’Аламбер был сильно удивлен известием о женитьбе Лагранжа и попросил у него объяснения этого события его жизни. Лагранж отвечал с полной откровенностью:

«Если бы я раздумывал об этом предмете, то поступил бы, как Лейбниц, который не решился жениться. Сказать правду, и я сам никогда не имел склонности к супружеской жизни… Я женился, уступив силе обстоятельства; мне было необходимо устроить судьбу одной моей бедной родственницы, да и сам я нуждался в заботах и попечении. Я не писал вам о своей женитьбе, потому что не считал эту перемену в образе жизни важной для себя и достойной вашего внимания».

Из биографии Д’Аламбера нам известно о его отношениях с госпожой Леспинас; таковы же приблизительно были и отношения Вольтера и госпожи де Шателе, которые приводили в такое умиление Кондорсе. Но его собственная личная жизнь, вероятно вследствие горестного события, о котором мы говорили, началась довольно поздно. Это обусловливалось, по всей вероятности, еще и тем, что Кондорсе жил исключительно в кругу своих друзей и редко посещал другое общество.

Кондорсе женился тридцати четырех лет; он в то время был уже секретарем Академии наук и председателем комитета мер и весов; его пленила красота г-жи де Груши, а потом он привязался к ней за ее умственные и нравственные качества. Свадьба Кондорсе состоялась 27 сентября 1787 года. Мишле и другие писатели утверждали, что г-жа де Груши безнадежно любила блестящего придворного вельможу и что со своей страстью она продолжала бороться и после замужества, до 1790 года, когда наконец великие достоинства ее мужа мало-помалу окончательно покорили ее сердце. Г-жа Кондорсе отличалась талантами и основательным образованием и тогда уже начала писать свои «Письма о симпатии», которые были напечатаны только в 1798 году. Молодая жена разделяла политические убеждения своего мужа и с достоинством переносила все гонения, которые обрушились на них со стороны аристократии за мнимую измену интересам этого сословия. Если под интересами разуметь привилегии, то Кондорсе восставал против них еще в самые юные лета. Многие друзья Кондорсе были сначала неприятно поражены тем, что он своим личным отношениям придал форму брака, которая в то время, как мы сказали, считалась негожей для ученого и философа. Герцогиня Ларошфуко осуждала его больше всех, но когда он представил своим друзьям свою прелестную жену, она первая шепнула на ухо Кондорсе: «Мы вас прощаем!»

Кондорсе никогда не был богат, хотя и занимал довольно видное положение; несмотря на это, он не взял за женой никакого приданого, и долго носился упорный слух, что герцог Ларошфуко, тронутый его бескорыстием, подарил ему значительную сумму денег. Впоследствии неверность этого слуха была доказана.

Дом Кондорсе считался в то время одним из самых приятных домов в Париже; он был открыт для всех людей, проникнутых умственными интересами. Г-жа Кондорсе хотя не отличалась тонким остроумием г-жи Леспинас, но была проще, искренней и глубже. Следы душевных бурь придавали ей особую прелесть. Ее богатые от природы умственные силы на глазах у всех быстро развивались под влиянием мужа. Светскими удовольствиями Кондорсе не пользовались. Муж успел убедить свою молодую жену в том, что светская жизнь – это вечное развлеченье без удовольствия, тщеславие, ничем не оправдываемое, и праздность без отдыха. Кондорсе совершенно удовлетворяла тихая, глубокая привязанность жены, может быть потому, что сам он был уже не способен к более страстному чувству.

Общество салона г-жи Кондорсе отличалось большим разнообразием. Здесь мирные энциклопедисты встречались с будущими революционерами. Робинэ приводит длинный список лиц, посещавших Кондорсе, и сознается, что трудно перечислить всех.

Лафайет встречался здесь с Мирабо, а после смерти последнего его место занял Кабанис. Изамбер называл дом Кондорсе центром всей просвещенной Европы; в нем можно было встретить и короля Дании, и послов Швеции, Англии и Америки.

Согласно духу времени, в этом салоне политические вопросы вскоре заняли первое место, и многое из того, что было напечатано впоследствии Кондорсе в виде отдельных брошюр или журнальных статей, излагалось сперва дома, перед друзьями, и подвергалось их обсуждению. Академические речи и лекции также продолжали занимать Кондорсе в то время, и в них проявлялись уже с большой ясностью идеи, высказанные потом в «Картине прогресса человеческого разума». К тому же периоду относится напечатание трактата о прекращении торговли неграми. В нем находим мы строгое опровержение всех аргументов, которые приводились в то время в пользу принудительного труда негров. Сверх того, Кондорсе стремился доказать, что сами плантаторы страдают от непроизводительности несвободного труда и дурного качества обработки земли. Кондорсе желал, чтобы освобождение негров совершилось безвозмездно. Знакомству Кондорсе с положением дел в Америке немало содействовала дружба его с американским посланником Джефферсоном, и имя Кондорсе пользовалось большой популярностью в Америке.

Но как сильно ни занимали голову Кондорсе политические вопросы, он продолжал заниматься и популяризацией научных знаний. В конце восьмидесятых годов прошлого столетия возник тот Лицей, просуществовавший до 1848 года, который в настоящее время называют колыбелью социологии, потому что в нем Огюст Конт читал свой курс положительной философии, а Кондорсе – первые лекции об истории развития астрономии и о приложении математики к общественным наукам («Discours sur l'astronomie et le calcul des probabilités», lu au lyccè 1787).

Мы видели, что хотя Кондорсе не мог отдаться одной чисто научной деятельности, а тем более ограничиться наукой отвлеченной, он в то же время не был практическим деятелем в узком смысле этого слова. Мы знаем, что в период, предшествовавший наступлению революции, он размышлял, разъяснял, но его всего менее можно было назвать революционером. Как оратор он никогда не имел успеха, несмотря на то, что обладал даром слова, – ему недоставало голоса, дикции, жестов. Кондорсе занимался в то время журнальной деятельностью. Сперва он сотрудничал в «Journal de Paris», a затем в основанной им самим «Библиотеке публичного деятеля». Здесь он напечатал ряд компиляций из Аристотеля, Макиавелли, Бодэна, Бэкона, Юма, Локка, Адама Смита, присоединив к трактату последнего «О богатстве народов» собственные примечания. Уже самый выбор философов показывает, какое образование считал Кондорсе необходимым для общественного деятеля. Свои статьи, относящиеся к вопросам дня, он помещал в журналах 1789 года и в бюллетенях общественного союза «Железный рот» («Bouche de fer»).

Бегство Людовика XVI в Варенн произвело на Кондорсе сильное впечатление, сопровождавшееся переворотом в его политических взглядах относительно Франции; тогда он вместе с Томасом Пэном начал издавать первую во Франции республиканскую газету: «Республика, или Защитник представительской власти». Поступки короля в то время вызвали недовольство в самых преданных ему людях, и вскоре из них составилось общество, имевшее целью мирное, бескровное водворение во Франции республики. В числе членов этого общества находим мы Ларошфуко и Кондорсе. Этот союз вскоре же распался, и решено было уничтожить все проекты и планы. Кондорсе, из желания общего блага, не мог подчиниться такому решению; он перешел в другое общество, названное Социальным. Последнее напечатало речи Кондорсе в пользу мирной республики, и это повело к разрыву Кондорсе с герцогом Ларошфуко и с другими друзьями-роялистами. Нам известно, какое значение для Кондорсе имели узы дружбы; он мог принести их в жертву только своим убеждениям. Араго называет разрыв этот неблагоразумным. С нашей же точки зрения, он является неизбежным. Кондорсе чувствовал, что настал момент действовать; он был огорчен, что не состоял членом конституционного собрания, и считал себя вправе спросить: «Неужели геометр, занимавшийся почти треть столетия политическими науками и почти первый приложивший к ним анализ, не может высказать своего мнения о вопросах, рассматриваемых в конституционном собрании?» В то время во Франции совершался переворот и зрели идеи, имевшие такое важное значение для будущего человечества, что глаза целого мира были устремлены на нее. Понятно, какие чувства волновали в то время грудь каждого француза, а тем более такого человека, жившего исключительно общественными интересами, как Кондорсе. Жажда деятельности пробудилась в нем с необыкновенной силой, но он не принадлежал ни к какой партии и все были против него, потому что все делились тогда на партии.

Для лучшей характеристики Кондорсе как политического деятеля послужит описание отношений его с известными нам деятелями революции. Начнем с Лафайета. Кондорсе был дружен с Лафайетом до тех пор, пока последний, по словам первого, не сделался игрушкой в руках интриганов. Поводом к разрыву послужила кровавая расправа на Марсовом поле, после которой Кондорсе написал Лафайету: «Двенадцать лет вас все считали защитником свободы; если же вы будете продолжать поступать так, вас будут считать врагом свободы» – и с тех пор прекратил свои сношения с ним. Марат своей пропагандой анархии и убийств выводил Кондорсе из состояния обычного равновесия; Кондорсе нападал на него горячо и резко и говорил: «Катон и Брут покраснели бы при мысли оказаться в сообществе Марата».

Об отношениях своих к Дантону Кондорсе говорил следующее: «Меня обвиняли в том, что я содействовал назначению Дантона министром юстиции. Я был убежден, что в министерстве необходим человек, располагающий народным доверием, чтобы сдерживать проявления страстей. К тому же надо было выбрать человека, характер, ум и ораторский талант которого соответствовали бы высоте его призвания. Все эти качества соединял в себе Дантон».

И Кондорсе не жалел, что содействовал возвышению Дантона, хотя ставил ему в вину, что он чересчур подчинялся народу и всегда руководился мнением толпы.

В Дантоне Кондорсе высоко ценил то, что тот не питал ненависти и страха к знаниям, талантам и добродетелям. Это была большая редкость в революционере. С жирондистами Кондорсе сходился во многом, хотя и не принадлежал к их партии, сохраняя свою полную независимость.

«Жирондисты, – говорил он, – требуют от меня, чтобы я разошелся с Дантоном, и Дантон настаивает на моем разрыве с жирондистами; я же стараюсь только о том, чтобы каждая партия поменьше занималась собственными делами и побольше думала об общем благе». К Робеспьеру Кондорсе относился холодно, но справедливо. Робеспьер же ненавидел Кондорсе как противника в политике.

Кондорсе еще в молодости останавливал внимание г-жи Леспинас совмещением в себе по видимости непримиримых контрастов. Действительно, он являлся перед нами то горячим, непреклонным и резким, то мягким, добродушным и чувствительным. Известная г-жа Ролан считала его человеком бесхарактерным и, намекая на двойственность его природы, называла ватой, пропитанной спиртом. И вероятно, многие разделяли это мнение. В сущности все сводилось к тому, что в Кондорсе не было банальных признаков сильной воли, то есть строгих бровей, огненных глаз, громового голоса и т. п., и проявление его железной воли можно было видеть только в поступках. Осуждали его также за изменчивость взглядов. Мы видели, что он сперва был монархистом, потом же, сравнительно поздно, сделался республиканцем. Между тем во всем этом и обнаруживается цельность и последовательность. Все изменения в его взглядах вытекали из одного неизменного желания добра своей родине. Он присматривался к обстоятельствам, изучал факты, и от этого взгляды его постепенно расширялись.

Так, например, одно время Кондорсе стоял за ограничение политических прав одними собственниками. В 1790 году он восставал против ценза для кандидатов в депутаты, но ничего не имел против небольшой и легкой таксы на всех, кто пожелает отправлять обязанности активного гражданина.

Через год Кондорсе счел возможным еще более расширить основы представительства, а при обсуждении закона 10 августа 1791 года он настаивает на предоставлении избирательного права всем тем, кто имеет постоянную оседлость, будь они собственники или нет. В представленном же им в 1793 году проекте конституции право на голосование признается уже за всеми. Это постепенное развитие и придает особую ценность политическим взглядам Кондорсе; они установились тем же путем, каким устанавливаются научные истины в точных науках.

В то время, когда Кондорсе наконец открылся доступ к той практической деятельности, о которой он мечтал еще в молодости, ему было уже около пятидесяти лет. Предшествующие разнообразные занятия дали ему все необходимое для политика. Он сознавал себя как нельзя лучше подготовленным к практической деятельности, но путь его в этом отношении был не широк. Его не выбрали в Генеральные штаты. Заседая вместе с Бальи в муниципалитете, он заявил себя здесь ясно выраженным мнением о необходимости выбирать министров из списка кандидатов в депутаты. Приблизительно в то же время Кондорсе мог сделаться морским министром, но он отказался и указал на математика Монжа, который вскоре и занял это место.

В 1791 году Кондорсе оставил муниципалитет; его выбрали комиссаром национального казначейства; деятельность его, таким образом, несколько расширилась. Ему принадлежала редакция адреса, поданного городом Парижем конституционному собранию, с требованием изменить закон, определявший право граждан пропорционально количеству платимых ими податей.

В конце 1791 года Кондорсе, однако, отказался от должности комиссара, желая во что бы то ни стало сделаться членом Национального собрания. Но здесь философ встретил крайне ожесточенную вражду партий, вооруженных самой черной клеветой, жертвой которой вскоре и сделался этот безупречный человек. Один памфлетист уверял, что секретарь Академии по ночам посещал двор, вел дружбу с братом короля и в то же время высказывался против двора в своих сочинениях. По тем временам это было тяжкое обвинение. К счастью, вскоре оказалось, что ночным посетителем двора был не Кондорсе, а граф Орсей, первый камергер брата короля. Несмотря на сети интриг, Кондорсе, вступив в Законодательное собрание, сделался его секретарем, а вскоре и президентом. Неловкость, застенчивость и слабость голоса лишали его, однако, возможности поражать с трибуны своих противников и выходить победителем в шумных спорах. Но он неизменно представлял собрание, когда оно имело надобность обращаться к народу, к иностранным государствам и к представителям партий. Здесь во всей полноте проявлялись убедительность речи и безграничная справедливость Кондорсе.

Деятельность Кондорсе в Законодательном собрании более отвечала его призванию. Он занимался организацией публичного образования. К этому времени относится издание его знаменитого трактата «Sur l'instruction publique» и многих проектов, содержащих подробности организации народного образования. В последней главе мы будем говорить об этом сочинении подробнее, теперь же ограничимся указанием на ту главную идею, которой оно проникнуто. В воспитании Кондорсе видел незаменимое средство установить между людьми возможное равенство и встать на путь непрерывного и беспредельного совершенствования рода человеческого. Трактат Кондорсе и его проекты отличаются большой оригинальностью и широтой взглядов. Они, как видно, составляли плод долгих размышлений.

Публичные школы, по мнению Кондорсе, должны иметь одну цель – дать возможность образования. Правительство не должно стремиться воспитать будущих граждан по собственному плану, имея в виду какие-нибудь государственные цели, как это обыкновенно было в древности. Заботу же о религиозном воспитании необходимо предоставить семье.

Глава V

Кондорсе – член Конвента. – Участие в заграничной пропаганде. – Протест против осуждения и казни короля. – Общее настроение в то время. – Отношение к нему Кондорсе. – Кондорсе – член комиссии по составлению проекта конституции. – Проект Кондорсе отвергнут. – Кондорсе объявлен вне закона.

В Париже во время революции, когда люди отдавались необузданным страстям, Кондорсе выводил их из терпения своей последовательностью и сдержанностью; якобинцам он так мозолил глаза, что они требовали удаления его из Национального собрания; но в провинции люди были не настолько еще опьянены событиями, – там, в отличие от Парижа, знали цену Кондорсе. И по настоятельному требованию нескольких департаментов он был назначен в Конвент…

«Конвент – это своего рода Гималаи», – говорит Виктор Гюго. В Конвенте толпились и сражались истинные бойцы, отошедшие теперь в область теней. В то время он представлял грандиозное зрелище. Справа Жиронда – легион мыслителей, слева Гора – группа атлетов. К людям, полным страстей, примешивались люди-мечтатели. Одни мечтали о войне, другие – о мире. Среди потоков бешеного красноречия, среди воя и грозного ропота голосов уживалось и плодотворное молчание. Лантено молчал и основывал школы первоначального обучения; Ревельер-Лепо молчал и размышлял о том, как возвести философию на степень религиозного величия. Артисты, ораторы, люди-колоссы, как Дантон, люди-младенцы, как Клотц, гладиаторы и философы – все стремились к одной цели – прогрессу.

Вот в главных чертах картина Конвента, начертанная мастерской рукой В. Гюго. К сожалению, несколько слов, сказанных им о Кондорсе, не дают последнему надлежащего места в этой картине; Кондорсе стоял за долг – это правда, но далеко не всё. Роль его в Конвенте была совсем исключительная; он не принадлежал к числу людей действия, потому что действовать в то время – значило беспощадно истреблять; но мы также не решились бы его поставить не только в ряд мечтателей-утопистов, но и в ряд мечтателей со светлой головой. Утописты – всегда плохие наблюдатели и навязывают действительности свои золотые сны. Кондорсе же отличался большой объективностью и знал жизнь. В то время как другие шли к своей цели, не стесняясь средствами, он взвешивал их поступки и предостерегал от многих последствий, гибельных для чести и свободы французского народа. Кондорсе представлял собой и ум, и совесть Конвента.

В тот промежуток времени, когда Кондорсе состоял членом Конвента, в деятельности этого последнего важнейшими были следующие пункты: влияние Франции на правительства других европейских держав, процесс и осуждение Людовика XVI и составление проекта новой конституции. Для того чтобы дать понятие о действиях Кондорсе как члена Конвента, необходимо охарактеризовать его участие во внешней политике. Замечательно, что мирный Кондорсе в то время постоянно подавал голос за войну и старался всеми силами содействовать успехам французского оружия. Такое поведение философа осталось бы для нас непонятным, если бы Кондорсе тогда же не дал нам объяснения этого явления. Но мы знаем, что он обращался от имени Французской Республики ко всем свободным людям мира, посылал совет испанцам, адрес голландцам, немцам, писал письмо другу в Швейцарию. Одним словом, он хотел братски поделиться со всеми народами тем, к чему пришла Франция. Он желал, чтобы Франция завоевала мир и сделалась защитницей всех угнетенных. Такой энтузиазм обычен для той эпохи; в настоящее время многих удивит своей наивностью мысль Кондорсе о возможности союза республик, состоящих из народов, совершенно к нему не подготовленных. За этот энтузиазм Кондорсе и прослыл главным образом мечтателем. Но в сущности Кондорсе утверждал следующее: «Так как истина, разум, справедливость, права людей, интересы собственности, свободы и безопасности всюду одни и те же, то нет препятствий к тому, чтобы отдельные государства имели общие всем законы – гражданские, уголовные, торговые и так далее. Хороший закон хорош для всех, как правильный вывод для всех обязателен». Такое мнение как будто противоречит бесспорной истине, что государственное устройство народов должно соответствовать их истории. Но ближайшее знакомство с сочинениями Кондорсе, а главное, с его перепиской выставляет это дело совсем в ином свете. Под общими законами Кондорсе разумел вообще законы, обеспечивающие естественные права человека. Философ, признавший только в последние годы жизни возможность республиканского образа правления для Франции, конечно, не мог считать республику удобной и осуществимой для всякого другого государства. Самым ревностным сотрудником Кондорсе по распространению за границей идей братства и равенства был Анахарсис Клотц, – их объединяло одно стремление, но Клотц доходил до крайностей, что приписывалось и Кондорсе; поэтому последний и прослыл мечтателем наравне с первым.

В качестве члена Конвента Кондорсе принадлежал к числу судей Людовика XVI. Нам очень важно выяснить, как он вел себя в этом деле. Как истинный философ он начал с того, что предложил Конвенту ряд вопросов, которые непременно должны были представиться всякому просвещенному уму, не омраченному страстью. Можно ли судить короля? Его неприкосновенность не была ли безусловной по смыслу конституций? Возможна ли свобода в том государстве, в котором положительный закон не принимается за основание суда? Не противно ли основам нравственности преследовать поступки, которые ни в каком законе не названы преступлением? Могут ли справедливо судить монарха низвергшие его подданные? Если бы Людовик XVI не был уверен в своей неприкосновенности, то неужели он принял бы корону?

Само собой разумеется, что эти вопросы, поставленные Кондорсе, были не в духе времени и пришлись не по вкусу другим членам Конвента. На него посыпались обвинения не в одной слабости характера, но и в приверженности монархическому образу правления. Между тем Кондорсе упорно стоял на своем, утверждая, что король не ответствен за поступки, согласные с предоставленной ему властью, и поэтому считал не только наказание, но и самый суд над королем незаконными. Конвент соединял в себе власть законодательную, обвинительную и судебную. Такое соединение строгий ум Кондорсе считал противоречащим всем непреложным понятиям о праве. К тому же король был обвинен и осужден на смертную казнь прежде суда. Благородное сердце Кондорсе возмущалось такой несправедливостью. Он сильно восставал также вообще против смертной казни и в это смутное и кровавое время не боялся говорить перед собранием разъяренных людей: «Смертную казнь я считаю несправедливой…»

Уничтожение смертной казни есть одно из могущественных средств воспитания рода человеческого и смягчения его нравов… Кондорсе допускал наказания только с исправительной целью, приводящие преступника к раскаянию.

Голос Кондорсе, разумеется, был голосом вопиющего в пустыне. Конвент не выслушал как следует его доводов и произнес королю смертный приговор. Человеческие страсти, играющие всегда такую большую роль в жизни, в то время достигли высших пределов. Присутствовавшие в день произнесения приговора над королем в Конвенте рассказывали, что один из депутатов приказал принести себя больного в собрание и, умирая, подал голос за жизнь короля; другой после 36-часового заседания упал на скамью и заснул; когда пришла его очередь подавать голос, его разбудили; он, полуоткрыв глаза, сказал: «Смерть!» – и опять заснул.

Араго не прощает Кондорсе его пребывания в Конвенте после произнесения смертного приговора королю. Но философ мог бы оставить Конвент исключительно под влиянием горячего негодования; последнему же трудно было возникнуть, потому что Кондорсе хорошо понимал невменяемость большинства членов Конвента. Кондорсе считал себя не вправе оставлять Конвент, пока обстоятельства позволяли ему приносить пользу, сколько-нибудь сдерживая дикие страсти. Конвент же при своей изумительной и до крайности многосторонней деятельности несомненно заботился также о лучшей политической организации Франции. Он поручил комиссии, состоявшей из девяти членов, составить программу новой конституции. В числе этих членов был Кондорсе. Проект заключал в себе все меры для обеспечения справедливости и свободы и был представлен Конвенту 15 февраля 1793 года; он состоял из тридцати глав, разделенных на множество параграфов. Одно введение, объяснявшее основание проекта, занимало 115 страниц и целиком принадлежало перу Кондорсе. Этот глубокий и серьезный труд надлежало рассмотреть в самом непродолжительном времени. Кондорсе и сдержанно, и нетерпеливо ожидал этого решительного момента. Он с грустью видел, что в заседаниях все время уходило на бесполезные споры, в которых проявлялись мелкие личные интересы и дух партий. Наконец, видя, что дорогое время уходит, Кондорсе потребовал рассмотрения проекта. В Париже требование это было встречено недружелюбно; проект, представленный Кондорсе, не возбуждал интереса, потому что его трезвые и беспристрастные взгляды в то время были как нельзя более некстати в Париже; но в департаментах обнародования его ждали с большим нетерпением; шаткость временного государственного устройства приводила народ в отчаяние. Конвент отверг план конституции, представленный комиссией, и поспешил успокоить народ, дав ему конституцию, наскоро составленную Геро де Сошелем. Легкомысленные жители Парижа встретили это событие восторгом и пушечными выстрелами. Сиес же метко назвал эту конституцию– неудачным оглавлением пустой книги; но осторожный аббат говорил это потихоньку, между своими; то же самое Кондорсе высказал публично, и это не прошло для него даром. Изменила ли ему на этот раз его обычная сдержанность, или он был убежден, что настал час для смелого, решительного шага?

Мы склоняемся в пользу последнего предположения. Кондорсе напечатал послание к народу и советовал ему не принимать новой конституции. Он откровенно и ясно излагал ее многочисленные недостатки и указывал на их вредные серьезные последствия.

«Неприкосновенность представителей народа, – писал он, – нарушена арестом 27 жирондистов. Это стесняет свободу прений. Инквизиционная цензура, разграбление типографий и закрытие частных школ должны считаться нелепыми препятствиями для выражения общественного мнения. Новая конституция молчит о вознаграждении депутатов; это значит, что все они должны быть богаты или же принуждены будут наживать деньги косвенным путем. Избирательные коллегии раздроблены и доступны для интриг посредственности. Недоверие к общим народным собраниям искажает характер народа и игнорирует его здравый смысл. Исполнительная власть, составленная из 24 членов, будет источником беспорядков и совершенного застоя в делах. Конституция ничего не спасет, если она не охраняет прав и спокойствия граждан. В новой конституции много постановлений, клонящихся к федерализму, к разрыву государственного единства. Предполагаемые же реформы принадлежат к области фантазий… Вам, французы, судить, какой из двух проектов более охраняет неприкосновенность политических прав сограждан и обеспечивает их естественные права». За этим следует подробное сравнение обоих проектов, и Кондорсе обращается к согражданам с просьбой взвесить, который из проектов более гарантирует их в будущем от козней партий и интриг. В этих предостережениях Кондорсе обнаруживает большую предусмотрительность и знание жизни, которые никогда не бывают свойственны мечтателю. Например, говоря о роли исполнительного совета в проекте Геро де Сошеля, он утверждает, что такой исполнительный совет легко заменить властью одного лица. Последующее как нельзя лучше подтвердило его предположение.

Мы знаем, что Конвент был уже сильно раздражен против Кондорсе за его огненные речи во время процесса над Людовиком XVI. Когда же Шабо 8 июля 1793 года донес Конвенту о воззвании философа к народу, Конвент решил тотчас же без всякого следствия и дальнейших рассуждений арестовать Кондорсе и подвергнуть его суду.

Ко всему этому, разумеется, присоединили множество мнимых обвинений; сперва Кондорсе причисляли к партии жирондистов, потом совершенно несправедливо связывали его имя с именем Бриссо. Но Кондорсе, по своей сильно выраженной индивидуальности, никогда не мог сделаться человеком партии; прирожденное же благородство не позволяло ему быть заговорщиком. Он подавал иногда голос вместе с жирондистами, если сходился с ними в убеждениях. Так как против Кондорсе не могло существовать никаких действительных веских обвинений, то решили осудить его заочно; имя его внесли в список эмигрантов, лишенных покровительства законов, и конфисковали все его имущество.

Кондорсе, конечно, знал, что его ожидает после обнародования послания о новой конституции. Он как нельзя лучше замечал признаки приближавшейся бури и грозы. Друзья его, Кабанис и Вик д'Азир, искали для него надежное убежище.

Достойно внимания, что Кондорсе обвиняли в заговоре против единства и нераздельности Французской республики, против свободы и безопасности нации – одним словом, против всего, за что он всегда готов был отдать жизнь.

Глава VI

Последние годы жизни Кондорсе. – Личность г-жи Вернэ и жизнь Кондорсе в ее доме. – Заботы о жене и дочери. – Апология политической деятельности. – Стихотворение, посвященное жене. – Сочинение Кондорсе «Картина прогресса человеческого разума» и его завещание. – Кондорсе оставляет дом Вернэ. – Арест и смерть.

Когда для Кондорсе явилась необходимость скрыться, друзья Кабаниса, доктора Бойе и Пинель, нашли для него приют у вдовы скульптора Вернэ. Это была необыкновенно добрая женщина; она, как мы увидим, оказала такие важные услуги Кондорсе, что заслуживает памяти потомства. Нам придется сказать о ней несколько слов. В достоверности рассказа, который мы намереваемся передать, нельзя сомневаться. Дочь Кондорсе, г-жа Оконорэ, слышала его от своей матери. Г-жа Вернэ родилась в Провансе; она отличалась горячим сердцем, живым воображением, благородным и открытым характером и готова была помочь человеку, к какой бы политической партии он ни принадлежал. С ней можно было говорить прямо. Так и поступили в данном случае друзья Кабаниса. – Сударыня, – сказали они г-же Вернэ, – мы хотим спасти осужденного. – Что он – честный человек? – Да. – Так пусть придет ко мне. – Хотите знать его имя? – После; а теперь не теряйте времени: пока мы здесь говорим, ведь его могут схватить.

В тот же день вечером Кондорсе, не колеблясь ни минуты, вверил свою жизнь женщине, о существовании которой не знал до того времени. Для характеристики г-жи Вернэ приведем следующий случай. Еще до услуги, оказанной Кондорсе, ей удалось дать убежище одному из гонимых. Имя первого своего жильца она никогда никому не хотела открыть, не исключая и семейства Кондорсе. В 1830 году, через тридцать семь лет, на вопрос дочери Кондорсе, кто был этот несчастный, г-жа Вернэ отвечала неопределенно: «Осужденный был враг революции; в нем не было душевной твердости; его пугал всякий шум на улице; после 9 термидора он оставил мой дом, и с того времени я больше его не видала; как же вы хотите, чтобы я вспомнила его имя?» Последние слова она произнесла с загадочной улыбкой и с такой грустью, по которым можно было судить, что как имя осужденного, так и его судьба глубоко врезались в ее память.

Поселившись у г-жи Вернэ, Кондорсе на время спас свою жизнь, но лишился возможности служить своей родине и быть опорой своей семье; у него были отняты все средства к жизни. Сам он в то время не имел надобности в деньгах, потому что г-жа Вернэ доставляла ему все необходимое; бескорыстие этой женщины доходило до того, что она не хотела принять никакого вознаграждения от семейства Кондорсе даже в то время, когда оно сделалось богатым и жило в полном довольстве. Но в те грустные дни Кондорсе сильно беспокоила участь жены и маленькой дочери. Он знал, что тогда каждая чистая, благородная женщина считала своей обязанностью удалиться из Парижа, жене же осужденного было опасно оставаться в этом городе. Он был уверен, что г-жи Кондорсе нет в Париже; но чем же она жила, когда у нее все было отнято? Она осталась с маленькой дочерью, с больной сестрой и старой гувернанткой. Он считал такой беззащитной и беспомощной эту избалованную светскую женщину, аристократку, привыкшую к услугам и поклонению. Но природная энергия и обстоятельства выручили госпожу Кондорсе. В трудные минуты она проявила способность к труду и величие души. Во время террора каждый мог опасаться за жизнь своих близких и друзей, и желание обладать портретами дорогих людей принимало размеры настоящей страсти. Г-же Кондорсе пришла счастливая мысль воспользоваться своим талантом к живописи. Сначала она сделала несколько замечательных портретов просто из любезности, но они вышли так удачны, что ее завалили работой. Вскоре ей пришлось писать портреты в тюрьмах, в убежищах несчастных и в блестящих салонах, владельцы которых подвергались опасности наравне со всеми другими гражданами. В Отейле г-жа Кондорсе списывала портреты даже с революционных солдат и удивляла их своим искусством. Эта работа давала ей и ее семье некоторое время возможность существовать безбедно, несмотря на страшную дороговизну. Узнав о местопребывании своего мужа, она ежедневно вместе с торговками приходила в Париж и тайком посещала его в доме Вернэ. Вскоре она завела лавочку с бельем и барыши от торговли употребляла на содержание старых служащих своего мужа, между которыми находился и прежний его секретарь Кардо.

Бодрое настроение жены и ее безграничная преданность не только мужу, но и его идеям были величайшим утешением для несчастного Кондорсе, в это тяжкое время они возбудили в нем силы приняться за серьезный труд.

Первое его сочинение, написанное в доме г-жи Вернэ, не было в то время напечатано; оно заключало в себе политическую исповедь и начиналось следующими словами: «Не знаю, переживу ли я свое несчастие; но моя жена, дочь и друзья могут пострадать от клеветы моих врагов; во избежание этого я обязан объяснить основания своих поступков в бурные дни революции». Рукопись этого сочинения состоит из сорока одной страницы мелкого письма; оно обнимает всю политическую деятельность Кондорсе и обнаруживает не только ее цельность, но редкое беспристрастие автора в оценке событий. Например, он говорит: «Резня 2 сентября – вечное пятно в наших летописях – была делом немногих злодеев, а не целого народа, который, не имея силы удержать, принужден был допустить и смотрел на все с ужасом. Злодеи умели обмануть и граждан; Национальное собрание им противилось слабо, не единодушно, потому что не имело настоящего понятия о происшествии».

Занятый умственным трудом и успокоившись относительно участи жены и ребенка, Кондорсе бодро переносил свое изгнание до того дня, когда узнал о трагической смерти жирондистов, осужденных Конвентом одновременно с ним. С этого же момента его стала тревожить мысль об опасности, которой он подвергал великодушную г-жу Вернэ; наконец он решился сказать ей: «Ваши благодеяния никогда не изгладятся из моей памяти, но преклоняясь перед вашей самоотверженностью, я не могу более ею пользоваться, – это значило бы злоупотреблять ею. Закон ясен: если найдут меня в вашем доме, вы подвергаетесь одной участи со мной; я вне закона, я не могу долее оставаться у вас». Госпожа Вернэ ответила ему на это: «Конвент может лишать покровительства законов, но не покровительства человеколюбия. Потому вы останетесь у меня». Так говорила эта мужественная женщина в то время, когда над ее домом был учрежден особый надзор, в котором участвовала даже ее собственная привратница! Но г-жа Вернэ знала человеческое сердце, и влияние ее было так сильно, что она сумела расположить в пользу Кондорсе всех окружающих людей; взявшиеся за ним следить вскоре стали его беречь, в числе последних оказалась и упомянутая привратница.

Однажды Кондорсе, поднимаясь по лестнице в свою комнату, столкнулся с гражданином Марко, помощником одного депутата в Конвенте. Марко принадлежал к партии Горы – врагов Кондорсе. К счастью, он не узнал переодетого Кондорсе, но трудно было рассчитывать на то, что и другая встреча сойдет с рук так же благополучно. Марко жил в доме Вернэ. Кондорсе с отчаянием сообщил причину своего беспокойства хозяйке; она сказала: «Подождите, я тотчас же улажу». С этими словами она пошла в комнаты Марко и сказала ему прямо: «Гражданин Кондорсе живет под одной с нами кровлей, если он погибнет, это будет ваш грех. Вы – честный человек, и мне нечего более говорить!» Доверие и прямое обращение к честности произвели желанное действие. Марко, рискуя собственной жизнью, берег Кондорсе и даже старался как-нибудь его рассеять и утешить: в частности, он снабжал его романами; философ, лихорадочно занятый в то время вопиющими вопросами жизни, поглощал их с жадностью. Госпожа Кондорсе, страдая за любимого мужа и боясь его потерять, искала забвения в умственном труде; она принялась за обработку своего перевода сочинения Адама Смита «О нравственных чувствах». То, что переживал тогда сам Кондорсе, выразил он прекрасно в своем стихотворении, известном под названием «Послание поляка, сосланного в Сибирь, к жене»; оно написано в декабре 1793 года.

Это первое и последнее стихотворение, написанное Кондорсе, отличается изящной простотой. Мы приведем здесь в кратких словах его содержание: «Я не воспевал в стихах своего счастья, этим священным кладом жило мое сердце, но когда есть на что жаловаться, тогда является желание высказаться. Мы придаем прелесть своим страданиям, смягчаем их, описывая наши чувства. Не думай, что я не вынесу своего жребия: я выдержу все, совесть моя меня ни в чем не упрекает. Они мне сказали: выбирай – быть палачом или жертвой; я предоставил им преступление и взял на свою долю несчастие. Но я живу далеко от тебя и от нашего дитяти». Затем следует воспоминание о счастливых днях тихой семейной жизни… Но от прошлого Кондорсе быстро переходит к настоящему и снова обращается к жене: «Раздели со мной мои страдания и читай в моем сердце. В утлом челноке печальный пловец несется по воле ветра по бурному морю; в оцепенении он ждет решения своей участи: утонет ли он в бездне или доплывет до пристани? Хорошо, если он может забыться и предаться золотым снам о будущем человечестве. Но каково будет его пробуждение? Перейдем, однако, к тому, к чему влечет меня мое сердце. Как ты думаешь, сохранит ли наш ребенок в памяти черты своего осужденного отца? Скажи ему, что я его любил… И сохрани память о нашей любви. Защищай от врагов моих мою честь и славу. Я служил своей родине, я обладал твоим сердцем. Я в жизни знал счастье…»

Эти раздирающие сердце строки писал Кондорсе в то время, когда, по словам Виктора Гюго, в Париже жили общественной жизнью; пили и ели на улице; женщины, сидя на папертях церквей, щипали корпию и пели «Марсельезу», ружья приготовлялись тут же, на глазах у всех. С лиц не сходила героическая улыбка. В театры ходили, как греки в Афинах во времена Пелопоннесской войны. Каждый видел над своей головой гильотину; все наводило ужас, а между тем никто ничего не боялся. Все куда-то спешили, и никому не хватало времени. Не попадалось ни одной шляпы без трехцветной кокарды. Везде красовались бюсты Франклина, Руссо, Брута, а рядом с ними – бюст Марата. В открытых лавочках торговали бывшие монахини в белокурых париках; в каком-нибудь балагане сидела и штопала чулки графиня; не одна маркиза в то время превратилась в швею, и богатые владетельницы отелей жили на чердаке. Каждую минуту все могли ожидать каких-нибудь важных перемен; по улицам то и дело бегали разносчики газет, предлагая «новейшие известия». Танцевали в монастырских развалинах и на кладбищах. Все было переименовано, начиная с улиц и кончая картами: короля звали гением, даму – свободой, валета – равенством, а туза – законом. Дороговизна была страшная, на все были баснословные цены.

Проявления благородства г-жи Вернэ, великодушие окружающих и влияние жены снова подняли упавшую было энергию Кондорсе; он опять с жаром принялся за работу и начал свое знаменитое сочинение «Картина прогресса человеческого разума». Оправдание своих действий при таком возвышенном настроении казалось ему делом личным; он хотел посвятить остаток своей жизни мыслям о будущем человечестве. Сам Кондорсе определяет цель этого сочинения следующими словами: «По необходимости ограничиваюсь общим взглядом на фазы, через которые проходил род человеческий, то двигаясь вперед, то отступая. Стараюсь выяснить причины совершившихся перемен… Это не отвлеченная наука о человечестве; я стремлюсь только объяснить, каким образом время обогащало ум человеческий новыми истинами, совершенствовало его, укрепляло его способности, научало употреблять их для частного и общего благосостояния». В этом сочинении Кондорсе отчетливо проводит две главные мысли: о необходимости уравнения гражданских и политических прав всех людей и о бесконечном совершенствовании рода человеческого. В начале XIX века модные в то время писатели особенно нападали на вторую мысль, они считали ее несправедливой и опасной. «Journal des Débats» усмотрел в ней даже опору для вредных замыслов. Чтобы искоренить эту идею, так прекрасно высказанную Кондорсе, пытались доказывать принадлежность ее Вольтеру. Погруженный в созерцание будущего, Кондорсе отвлекался от мрачного настоящего и писал: «Придет время, когда корыстолюбие и страсти не будут иметь влияния на нашу волю, как теперь они не имеют влияния на отвлеченную деятельность нашего ума. Все заставляет нас думать, что мы приближаемся к эпохе великих переворотов, ожидающих человека… Современное состояние просвещения служит залогом будущего счастья». Так думал человек, не только несправедливо гонимый, но даже невинно осужденный на смерть.

Упорный, наполняющий душу труд дал Кондорсе силы просуществовать еще несколько месяцев. Когда же богатый запас его памяти истощился и ему, за неимением книг для справок, пришлось прекратить эту работу, он уже не мог отрешиться от мысли, какой опасности подвергает он г-жу Вернэ, оставаясь у нее в доме.

Ничто не могло поколебать его решимости оставить убежище, которое, по его словам, было превращено в рай попечениями добродетельной хозяйки. В то же время Кондорсе как нельзя лучше сознавал, что уйти из дома Вернэ для него значило погибнуть, остаться же – погубить. Он предпочел первое и написал свое завещание, которое назвал «Советами осужденного его дочери». Араго говорит, что никогда не читал завещания более обдуманного и написанного с большим чувством; близость неизбежной смерти не нарушала спокойствия Кондорсе; он почти равнодушно говорит о своей предстоящей кончине. Его смущала только участь жены и, главное, то, что дочери может быть предстояло сделаться круглой сиротой, – что тогда? «Тогда, – писал он, – Элиза (дочь. – Авт.) должна будет считать г-жу Вернэ своей второй матерью; под руководством этой превосходной женщины она выучится женским рукодельям, рисованию, живописи и гравированию, – искусствам, необходимым для обеспечения безбедного существования без непосильного труда и без унижения. В случае необходимости Элиза должна искать покровительства в Англии, у лордов Стангона и Дира, или в Америке, у Баха, внука Франклина, и у Джефферсона. Поэтому ей необходимо познакомиться с английским языком. Впрочем, все зависит от последней воли ее матери. Когда настанет время, пусть прочтут Элизе наставления ее отца, но постараются уничтожить в ней всякое чувство ненависти и мести к врагам отца: от этих чувств она должна навсегда отказаться в память того, кто никогда не питал их сам».

О своей признательности Вернэ Кондорсе говорит в том же завещании: «Пусть она сама представит себя на моем месте, и ее сердце поймет мои чувства».

26 марта 1794 года Кондорсе дописал последние строки своего завещания и решился во что бы то ни стало оставить г-жу Вернэ. Накануне он получил письмо, в котором его предупреждали об обыске, который предполагают сделать в доме Вернэ. Хозяйка дома также получила письмо, в котором ей советовали хорошенько спрятать все драгоценное. Но добрая женщина думала только о том, как спасти превосходного человека; мысль, что Кондорсе уйдет без ее ведома и погибнет, преследовала ее. В роковой день Кондорсе в своем обыкновенном костюме сошел вниз; это показалось подозрительным Вернэ; стоя на лестнице, она не спускала с него глаз. Желая отвлечь как-нибудь ее внимание, Кондорсе затеял длинный разговор с одним из жильцов, но, взглянув на нее украдкой, он заметил в лице ее твердое желание не уходить; тогда, делать нечего, он решился в первый и последний раз обмануть свою благодетельницу, опустил руку в карман и сказал: «Я забыл наверху свою табакерку». Повинуясь привычке услуживать Кондорсе, г-жа Вернэ побежала наверх за табакеркой. Воспользовавшись этой минутой, Кондорсе бросился на улицу. Привратница, привыкшая беречь Кондорсе, отчаянно вскрикнула; услышав ее крик, Вернэ поняла, что все ее неусыпные девятимесячные хлопоты пропали даром, и упала в обморок. Кондорсе в первую минуту, оказавшись за порогом дома Вернэ, почувствовал облегчение и подумал: «Ну, теперь она спасена». Не зная, что госпожа Вернэ лишилась чувств, он пробежал всю улицу Сервандони, боясь погони. На углу улицы Кондорсе встретил двоюродного брата Вернэ, который, сообразив, в чем дело, с участием заметил ему: «Ваш костюм выдает вас, вы совсем не знаете дороги, вас каждую минуту могут схватить; позвольте мне, по крайней мере, проводить вас за город».

Эта во всякое другое время обыкновенная любезность в mom момент была проявлением большого мужества, великодушия, даже отчаянной храбрости. Опасно было провожать Кондорсе в ясный день по многолюдным улицам, мимо тюрем, из которых заключенные выходили только на эшафот, и на каждом шагу читать объявления, что все оказывающие помощь осужденным подлежат смертной казни! Опасность увеличивалась еще оттого, что Кондорсе не мог ходить скоро; его ноги всегда были слабы, а в последние девять месяцев он вообще отвык от ходьбы. В три часа усталые беглецы были за городской заставой, и родственник Вернэ оставил Кондорсе у ворот красивого сельского домика, принадлежавшего людям, которым Кондорсе помогал непрерывно целых двадцать лет. Г-жа Сюор и ее муж, хозяева этого дома, холодно встретили своего благодетеля и не соглашались принять его к себе в дом ранее десяти часов вечера; они обещали ему, впрочем, что калитка будет отперта в это время, пока же посоветовали укрыться в каменоломнях Кламара и, чтобы ему там не было скучно, предложили оды Горация.

Кондорсе машинально взял красиво переплетенный томик Горация и пошел с твердым намерением больше назад не возвращаться. На другой день г-жа Вернэ с удрученным сердцем обыскала все окрестности этого места, но следов Кондорсе не нашла. Она внимательно осмотрела калитку, на которую ей указал ее родственник; перед калиткою лежала куча мусора; было видно, что она не отворялась.

Боясь быть узнанным, Кондорсе оставил большую дорогу и забрался в Медонский лес, но там не было еще никакой тени, листья на деревьях только что развернулись, его легко могли найти. Он шел дальше и блуждал до тех пор, пока в силах был выносить свой голод; наконец он решился зайти в Кламар, деревню, находившуюся у опушки леса, чтобы купить себе табаку. В первом попавшемся кабачке он заказал себе яичницу и на вопрос слуги, из скольких яиц, сказал – из двенадцати; он желал, чтобы его приняли за рабочего, но не имел истинного понятия о нравах последних. В то смутное время, когда подозрением была пропитана вся атмосфера, дюжина яиц произвела сильное впечатление: все обратили внимание на Кондорсе, заметили его беспокойный, рассеянный вид, его длинную бороду с проседью, странную одежду и отказались признать его за простого рабочего. На него посыпались вопросы, кто он. «Вы – не рабочий, – говорили они, – у вас такие белые, нежные руки». Он назвался слугою. Но каменщик, член революционного комитета, заметил ему: «А я так думаю, что вы из тех, которые сами имеют слуг… Где ваши бумаги?» Кондорсе сказал, что не имеет при себе бумаг. Каменщик вызвал жандарма, чтоб доставить Кондорсе в революционный комитет. Кондорсе не сопротивлялся, но вынул из кармана изящное портмоне, желая заплатить хозяйке; это портмоне подтвердило подозрение, что называвший себя слугой и рабочим – не кто иной, как аристократ. Он попросил разменять золотую монету и положил на стол носовой платок, тонкость которого послужила новой уликой; не упустили из вида также томик Горация в зеленом сафьянном переплете с золотым обрезом. Очевидно это был важный преступник; местный революционный комитет решил препроводить его немедленно в тюрьму Бург-ла-Рен. Дорогой Кондорсе повредил себе ногу; он едва мог держаться на ногах и падал в обморок. Препровождавшие его жандарм и каменщик искали тележку, но никак не могли достать. Наконец встречный мужик сжалился над ним, уступив свою лошадь, и это было последним явлением сострадания лучшему человеку…

Заключенный в тюрьму Бург-ла-Рен, Кондорсе чувствовал себя в высшей степени утомленным физически. Предполагают, что он умер от разрыва сердца. Носились также слухи, что он отравился ядом, который постоянно носил в перстне. В последние минуты возле Кондорсе не было близкого человека, который бы мог передать нам, как и отчего он умер, но за несколько дней до этого он писал: «Если я сожалею о своей жизни, то исключительно ради своей жены и Элизы; им она была нужна, и Софи она была так дорога. Что касается моей деятельности, – я свое дело сделал: я боролся за благо человечества, я всю жизнь защищал права человека и последние дни свои посвятил борьбе за свободу. Все мои мысли и чувства принадлежали свободе родного края. Я умираю, как Сократ, служа истине, не принимая ни малейшего участия в интригах и в дикой ненависти партий, готовых погубить все».

Утром 29 марта тюремщик в Бург-ла-Рен пришел в комнату Кондорсе, чтоб сдать его жандармам; но нашел только труп. Кондорсе похоронили на кладбище Бург-ла-Рен под вымышленным именем.

Ламартин в своей «Истории жирондистов» описывает следующим образом причину ухода Кондорсе из дома Вернэ; он говорит: «Если бы Кондорсе имел терпение, то дожил бы до своего освобождения; он погиб от пылкого воображения. При наступлении весны солнце стало заглядывать в его комнату; в нем загорелось желание свободы, ему захотелось увидеть небо и природу, и г-жа Вернэ принуждена была стеречь его, как пленника. Он только и говорил о том, как приятно гулять по полям, сидеть под тенью дерев, слушать пение птиц, шум листьев и журчанье ручейков. Первая зелень, которую он увидел из своего окна на деревьях Люксембургской аллеи, довела его до безумия».

По поводу этого Араго замечает: «Если бы Кондорсе руководило только желание сидеть под деревом и слушать шум листьев, то он мог бы удовлетворить его, не выходя из дома: на дворе г-жи Вернэ росли пять превосходных лип. Люксембургской аллеи не видно с улицы Сервандони».

Наконец, в той местности, куда устремился Кондорсе, нет ни прекрасной зелени, ни живописных ручейков.

Ламартин, очевидно, судил о причинах действий Кондорсе с той наивностью, с какой дети объясняют себе поступки взрослых людей. Следует ли после того удивляться, что Ламартин не понимал сложной личности Кондорсе и считал его честолюбцем. Не избежала клеветы и вдова Кондорсе; в лагерях, враждебных ее мужу, ее изображали женщиной мстительной и честолюбивой, а Марат обвинял даже в неверности мужу. Но все эти обвинения лишены оснований; мы видели, что Кондорсе в самые горькие минуты жизни был счастлив любовью жены.

Единственная дочь Кондорсе вышла впоследствии замуж за генерала Оконорэ. Она питала глубокое уважение к памяти отца и в 1847 году предприняла полное издание его сочинений. Араго упоминает о том, как сильно была огорчена дочь, встретившая в «Истории жирондистов» неверное истолкование действий своего отца.

Через год после смерти Кондорсе, 2 апреля 1795 года, Дону, один из представителей французского народа, от имени комиссии народного образования обратился в Национальный конвент с просьбой дозволить ему приобрести три тысячи экземпляров последнего труда Кондорсе, известного под названием «Исторической картины прогресса человеческого разума», и употребить на это деньги из сумм, которыми располагает комиссия народного образования. Дону заявил Конвенту, что труд Кондорсе есть классическая книга для школ Республики, драгоценное наследство, оставленное несчастным философом своей родине; сочинение Кондорсе способно внушить молодому поколению самую пламенную веру в усовершенствование рода человеческого. Дону утверждал также, что книгу Кондорсе будут читать и в те отдаленные времена, когда забудут о существовании Робеспьера. К тому же, по мнению Дону, Конвент выразил бы этим должное уважение к памяти собрата. В ответ на этот доклад Национальный конвент издал декрет о приобретении упомянутого сочинения Кондорсе для раздачи его по одному экземпляру каждому из представителей народа и для распространения во всех учебных заведениях Республики.

Так скоро наступили лучшие времена для Кондорсе, и все же их не дождался тот человек, для которого самое подходящее название – «Übermensch»[1].

Глава VII

Выдержки из завещания Кондорсе. – Советы дочери. – О сострадании. – О труде и счастии. – О благотворительности. – О значении в жизни различного рода привязанностей и симпатий. – Об осознании своих ошибок. – Об отношении к собственным страстям.

Мы заключим наш очерк жизни Кондорсе выдержками из того завещания, о котором уже упоминалось. В советах дочери Кондорсе высказал все свои мысли о насущных вопросах частной жизни, и они могут служить лучшей характеристикой тех правил, которыми он сам руководился.

«Любезная дочь моя, – говорит Кондорсе, – сохрани всю силу своей природной чувствительности: она одна дает нам возможность разделять страдания всего чувствующего. Не ограничивайся одними людьми; распространяй свое сострадание и на животных. Заботься о том, чтобы им жилось у тебя хорошо; не будь нечувствительна к нехитрому выражению признательности; никому не причиняй бесполезных огорчений».

Далее Кондорсе высказывает свои мысли о значении труда для счастья самого человека. Мы с детства привыкаем не только разделять эти два понятия: труд и счастье, – но считать их противоположными, как бы исключающими друг друга. Кондорсе, очевидно, спешит предупредить это зло по отношению к своей дочери:

«Дитя мое, если мои ласки и заботы в пору твоего раннего детства приносили тебе иногда пользу и утешение, если твое сердце хранит о них память, то эти советы, продиктованные моим сердцем, будут приняты тобой с нежным доверием и послужат твоему счастью.

В каком бы положении ты ни находилась в то время, когда будешь читать эти строки, написанные вдали от тебя мною, равнодушно относящимся к своей собственной судьбе, но занятым твоей участью, подумай, что все, чем ты располагаешь, непрочно…

Привыкай к труду не с единственной целью обходиться без мелких посторонних услуг, но для того, чтобы труд удовлетворял всем твоим нуждам и чтобы в случае крайней бедности ты сохранила свою независимость.

В том случае, если тебе не придется работать для хлеба, уменье трудиться избавит тебя от страха перед бедностью и даст тебе возможность спокойно взирать на перемены счастья. Ты меньше будешь дорожить богатством, хорошо зная, что можешь без него обойтись.

Выбери себе такой труд, который бы не был исключительно ручным, но занимал бы ум, не слишком его утомляя, – труд, окупающийся удовольствием, им доставляемым; без него отвращение, внушаемое трудом, сделает твою жизнь такой же несносной, как и зависимость.

Для людей, которые не ежеминутно заняты и притом одарены деятельным умом, необходимость возбуждения новыми чувствами и мыслями обращается в потребность. Если ты не в состоянии жить одна, если тебе для избежания скуки необходимы другие люди, ты неминуемо должна будешь подчиняться их вкусу и воле.

Удовольствия такого рода скоро перестают занимать, они подобны игрушкам, которые так скоро надоедали тебе в детстве. Пользуясь такими удовольствиями, вскоре приучаешься ценить только их новизну, да и новизна наконец перестает производить впечатление.

Для твоего собственного счастья необходимо запастись находящимися исключительно в твоей воле средствами наполнять свой досуг, прогонять скуку, умерять беспокойства, отвлекаться от горестных чувств. Все это могут дать только занятие искусствами и умственный труд. Навык во всем этом необходимо приобрести в молодости. Если ты не достигнешь известного совершенства в искусстве, не разовьешь, не расширишь и не укрепишь своего разума систематическим ученьем, то эти источники счастья останутся для тебя всегда закрытыми; твое собственное ничтожество будет внушать тебе отвращение, и удовольствие скоро перейдет в скуку. Употреби же часть своей юности на приобретение этих сокровищ, так необходимых для целой жизни. Любовь матери и ее высокоразвитый ум облегчат тебе сопряженные с этим трудности. Счастье есть дар, который дает нам природа: здесь, на земле, пожинаем мы только то, что посеем.

Не думай, чтобы для этого были неизбежно необходимы особенные таланты и дары природы, зависящие больше от нашей организации, чем от воспитания и нашей воли. Если природа отказала тебе во всех этих дарах, поищи занятий более скромных, но чтобы польза, приносимая ими, возвышала их в твоих собственных глазах. Если твоя рука не в силах изобразить на полотне ни красоты, ни игры страстей, то примись за изображение насекомых и цветов и делай это с точностью естествоиспытателя.

То же относится и ко всем иным занятиям; они должны доставлять неиссякаемое удовольствие, притом постоянно возобновляющееся, – это единственное средство, предохраняющее от скуки, которая предшествует тупому отвращению от жизни, беспредметной тоске, этому истинному несчастью жизни, вообще безмятежной и обеспеченной. Я тебе нимало не советую отстранять от себя удовольствия и огорчения, которые вносит в жизнь самолюбие; не давай им только преобладать и избегай того, чтобы эти удовольствия были единственной целью всех твоих усилий.

Привычка делать добро, испытывать нежные чувства есть неисчерпаемый и чистейший источник счастья. Она порождает в душе чувство мира, тихой радости, которая придает известную прелесть всем занятиям и даже простому существованию.

Приучи себя с юных лет к благотворительности, но к благотворительности, просвещенной разумом и направляемой справедливостью. Не ограничивайся материальной, денежной помощью, отдавай свои попечения, свое время, свои знания, доставляй нравственное утешение, которое часто дороже всякой помощи. При таких условиях твоя благотворительность не будет исключительно зависеть от твоего кошелька; для тебя же она будет служить занятием и удовольствием. Никогда не забывай, что нуждающийся в помощи по природе своей равен дающему.

Не ограничивайся глубокими чувствами, которыми ты будешь связана с немногими людьми; дай развиться в твоем сердце мирному расположению к людям, с которыми сведет тебя случай, привычный образ жизни, вкусы, занятия.

Пусть люди, оказавшие тебе услуги, вызывают в тебе чувства, находящиеся посредине между дружбою и простым доброжелательством, вложенным в нас природой ко всем существам, нам подобным.

Эти чувства освежают и успокаивают душу, часто утомленную и потрясенную слишком живыми и сильными привязанностями. Они защищают нас от исключительной любви и тем предохраняют от ошибок и огорчений, сопряженных со всяким излишеством. Судьба может отнять у нас наших друзей, близких родных, все, что есть у нас самого дорогого: нам часто приходится переживать их или страдать от их равнодушия и несправедливой измены; другие не могут нам заменить их; наша душа восстает против этой замены; в то же время чувства в некотором роде второстепенные хотя и не в состоянии заполнить пустоты, образовавшейся в нашей душе, но мешают нам вполне ощутить ужас происходящего. Они нас не излечивают, даже не утешают, но смягчают горе, уничтожают его острый характер, они помогают времени превратить его в ту привычную и мирную грусть, которая может представлять даже некоторую усладу.

Имей храбрость сознавать свои ошибки. Это ощущение собственной смелости послужит тебе поддержкой. К сожалениям и угрызениям совести не будет присоединяться чувство унижения, сопровождающее всякую ложь. Дурные поступки менее вредны сами по себе для счастья и добродетели, чем те пороки, которые они порождают в слабых и испорченных людях. Угрызения совести в душе сильной, прямой и искренней вдохновляют ее на все доброе, честное; ее раскаяние так же плодотворно, как и ее добродетели. Но само собой разумеется, что наслаждения возрожденной души менее чисты и менее нежны, чем радости невинного сердца».

Далее Кондорсе, говоря об отношении к людским слабостям и порокам, приходит к тому, что все люди нуждаются в снисхождении, и советует дочери:

«Не ожидай и не требуй от других, чтобы они делали тебе столько же, сколько ты им делаешь. Если ты будешь приносить жертвы, не преувеличивай их в своем воображении. Ты сама убедишься, изучая общественные условия во всех их подробностях, что самое приятное и, смею сказать, самое удобное – жить для других; только живя для других – живешь, в сущности, и для самого себя».

Особую тонкость обнаруживает Кондорсе в описании различных оттенков симпатий между людьми и их значения в жизни. Например, он говорит о людях, душа которых сделалась недоступной для большого счастья:

«Я не стану тебе давать бесполезных советов избегать страстей, стараться умерить слишком живую восприимчивость, я настаиваю только на том, чтобы ты была искренней сама с собою и ни в коем случае не преувеличивала бы свою чувствительность; бойся ложного энтузиазма страстей. Не всегда возможно быть господином своего сердца, но всегда можно не возбуждать его насильно, и в этом заключается все, что можно сказать против излишней чувствительности».

Эти страницы написаны, как говорит Бёрне, кровью сердца и соком нервов. Кондорсе, очевидно, писал их, переживая свое прошлое. В подтверждение этого предположения приведем следующий отрывок:

«Помни, дитя мое, что самый верный залог счастья – это возможность сохранить уважение к самому себе, окинуть взглядом весь пройденный жизненный путь без стыда и без угрызений совести. Это чувство так чисто и отрадно; оно может успокоить душу. В то время, когда ее ничто не оживляет, ни одна мысль не занимает, она отдается тихому мечтанью, и перед ней одно за другим встают воспоминания прошлого».

Глава VIII

Общие итоги теоретической деятельности Кондорсе в области математики, философии, политической экономии; главные заслуги его как основателя теории прогресса в области социологии. – «Картина прогресса человеческого разума». – «Трактат о публичном образовании»