Оноре де Бальзак. Его жизнь и литературная деятельность

Реалистическое направление. – Честолюбивые мечты. – Выдвижение своей кандидатуры в Бретани, Камбре и Ангулеме. – Г-жа Карро. – Философия в романе. – Герцогиня де Кастри.

В 1830 году вышел в свет роман Бальзака «Шагреневая кожа» («Peau de chagrin»), и место романиста в литературе было прочно завоевано. Хотя в основу этого романа положена фантастическая завязка, сказка о волшебной коже, мистически связанной с судьбою человека, но многие страницы его дышат настоящей, жизненной правдой. Такая же жизненность, такая же реальность проявлялась и в других рассказах его, написанных в этом же году. После этого Бальзак перестал искать вдохновения в драматических эпизодах истории. Он почувствовал, что его сила заключается в изображении современного общества, современной жизни с ее мрачными сторонами, с ее грязными подробностями. И он редко отступал от этой программы, и все отступления его были малоудачны. Публика сразу отнеслась благосклонно к новому направлению. Романы и повести Бальзака быстро раскупались, издатели журналов спешили заручиться его именем для привлечения подписчиков; критика в эти первые годы его литературной деятельности относилась к нему благосклонно; перед ним открылись двери литературных салонов Парижа. Г-жа Жирарден, талантливая поэтесса (M-me Delaborde), жена Эмиля Жирардена, издателя газеты «Presse», называла себя его «ученицей» и считала его желанным гостем своих вечеров, на которых собирались все знаменитости тогдашнего литературного мира Парижа: В. Гюго, Мюссе, Ал. Дюма, Сент-Бёв и другие.

Этого быстрого успеха на литературном поприще оказалось недостаточно для честолюбия молодого писателя: ему захотелось к литературной известности присоединить славу государственного деятеля. Никогда серьезно не занимавшийся общественным вопросами, он вздумал принять участие в политике и влиять на ход государственной жизни страны. В 1831 году, вследствие нового избирательного закона, в нескольких местностях Франции происходили дополнительные выборы в палату депутатов, и он решил выставить свою кандидатуру в Бретани, в той самой местности, где так спокойно прожил несколько недель после своего банкротства. За поддержкой романист обратился к генералу Поммерелю. Он прислал ему свою брошюру политического содержания и просил распространять ее среди лиц, имеющих влияние на выборы.

«Вы знаете мои принципы, – писал он ему, – и, надеюсь, окажете мне протекцию перед вашими избирателями. Кроме прилагаемой брошюры, я напишу еще 4 или 5, чтобы доказать избирателям, что я могу сделать им честь и что я постараюсь принести пользу стране. Что касается парламентской неподкупности, то я стремлюсь доставить торжество своим идеям, достигнув министерства, а люди с широкими, честолюбивыми замыслами никогда не продаются».

Это письмо носит подпись де Бальзак. На дворянское де автор не имел ни малейшего права, так как происходил из вполне буржуазной семьи, тем не менее он с этих пор присвоил его себе и постоянно присоединял к своей фамилии. Попытка вступить на путь парламентской деятельности в Бретани оказалась неудачной: тамошнее население не променяло своего местного кандидата, графа Рибуазьера, на какого-то парижского писателя. Бальзак не унывал и предложил себя кандидатом в двух других местностях: в Камбре и в Ангулеме. В Камбре его энергично поддерживала местная газета, издаваемая одним молодым писателем, страстным поклонником его таланта, а в Ангулеме – г-жа Карро, школьная подруга сестры его, умная, талантливая женщина и приятельница Бальзака, с которым ее соединяла взаимная, вполне платоническая дружба. Он высоко ценил ее ум, ее тонкий критический взгляд, часто советовался с нею по поводу своих произведений и всегда принимал в соображение ее замечания. Она послужила для него моделью «непризнанной женщины», – этого типа, с его легкой руки так долго державшегося во французской литературе. Г-жа Карро была женой артиллерийского коменданта, человека неглупого, даже ученого, но совершенно спокойного, лишенного всякого честолюбия, всяких широких стремлений и вполне довольствовавшегося своим местом инспектора порохового завода в Ангулеме. Он очень любил жену, но не видел в ней ничего особенного и находил, что она должна вполне удовлетворяться той тихой, семейной жизнью, которая нравилась ему. «Никогда еще такой необыкновенный ум не испытывал такого гнета! – говорил Бальзак о своей приятельнице. – Она так и умрет никому не известная, в своем темном углу!» Г-жа Карро, со своей стороны, искренно восхищалась романистом и поощряла его честолюбивые замыслы. Отчасти под ее влиянием он деятельно хлопотал о своей кандидатуре, написал несколько политических статей и брошюр; издал даже свою политическую программу. К сожалению, ни одного экземпляра этой программы не дошло до нас; те же взгляды, которые он высказывал в своих статьях, довольно неопределенны. Выступая кандидатом в Ангулеме, Бальзак принадлежал к умеренно-либеральной оппозиции: он требовал уничтожения сословия мелких дворян и сохранения палаты пэров, независимости французского духовенства от Рима, возвращения Франции ее естественных границ, т.е. расширения ее до Рейна, сокращения государственных расходов и увеличения доходов путем лучшей системы налогов, всеобщего образования и т.п. Программа романиста, очевидно, не произвела впечатления на избирателей, и он потерпел неудачу и в Камбре, и в Ангулеме.

Его призванием была литература, и судьба как бы нарочно не подпускала его ни к какой другой деятельности.

Летом 1832 года Бальзак писал роман «Луи Ламбер» («Louis Lambert»), над которым ему приходилось основательно трудиться. Роман этот изображает несчастную историю гения, не понятого толпой. В первой части, где описывается жизнь коллежа и страдания среди нивелирующей школьной обстановки мальчика, возвышающегося над посредственностью, вероятно, немало черт автобиографического характера; весь же роман переполнен весьма туманными философскими рассуждениями. Бальзак вкладывает в уста своего героя целую оригинальную философскую систему: по мнению Луи Ламбера, человеческая жизнь состоит из двух разнородных движений: действия и противодействия. Действие есть внутренний акт человеческой воли; всякое внешнее выражение этого действия – слово, поступок – есть противодействие. Внутреннее действующее существо не знает ни времени, ни пространства, ставящих преграды внешнему, видимому существу, подчиненному его воле. Мысль есть движение внутреннего существа; идеи суть проявления его жизни, как поступки – проявления внешнего существа. События, «проявляющие» жизнь человечества, имеют свои причины, которыми они были предопределены, подобно тому, как наши поступки совершаются в наших мыслях, прежде чем проявиться во внешнем мире. Факты не существуют, после нас останутся только идеи... Рядом с такими идеалистическими положениями мы наталкиваемся в том же романе на чисто материалистическое объяснение психических явлений, например: «Гнев есть электрический ток; удар при разряжении его действует на присутствующих, хотя и не относится к ним непосредственно». «Почти всё есть проявление эфирной субстанции, основы электричества. Это великий принцип всех изменений материи». Чтобы создать своего гениального мыслителя с его сбивчивыми теориями, Бальзак много работал, много читал, сильно напрягал ум. Он придавал громадное значение своему произведению.

«„Луи Ламбер“, – писал он сестре, – откроет новые пути для науки. Если бы я сделал из него чисто научное сочинение, оно привлекло бы внимание мыслителей, которые теперь не посмотрят на него. Но если случайно „Луи Ламбер“ попадет им в руки, они, может быть, заговорят о нем! Мне кажется, что „Луи Ламбер“ – прекрасная книга! Наши здешние друзья хвалят ее, а ты знаешь, что они меня не обманывают».

Этими друзьями были г-жа Карро и ее муж. После утомительной работы в Париже романист приехал к ним в их имение Фрапель, недалеко от Ангулема, с неоконченной книгой, страдая сильными головными болями, уверяя, что сходит с ума. Г-жа Карро окружила его чисто материнской заботливостью, устроила ему здоровую обстановку, успокоила его нравственно. Романист отдохнул, не торопясь, закончил своего «Луи Ламбера» и мог бы снова приняться спокойно за работу, если бы не одно обстоятельство, которое на несколько лет нарушило мирное течение его жизни.

С приобретением известности отшельническая жизнь его поневоле должна была измениться. Ему приходилось не только вести знакомство со своими собратьями по профессии и посещать литературные салоны, но и посещать светское общество, в котором он имел успех благодаря живости своего ума, веселости и остроумию. Светские дамы искали знакомства с романистом и осыпали его любезностями в тайной надежде попасть в его роман в роли какой-нибудь «непонятой героини» и «несчастной жертвы». Бальзак беспрестанно получал письма, написанные женским почерком, в которых прославлялись его произведения и его тонкое понимание женского сердца. Осенью 1831 года, живя в Турени у одного из своих приятелей, он получил подобное письмо и сильно заинтересовался им. Анонимный автор (явно женщина) описывала, какое поразительное впечатление производят все его романы, и в то же время делала несколько тонких критических замечаний по поводу «Физиологии брака» и «Шагреневой кожи». Бальзак ответил, остроумно опровергая все критические замечания своей корреспондентки, и между ними началась переписка, продолжавшаяся несколько месяцев, пока Бальзак не потребовал настоятельно, чтобы она сняла маску и открыла свое настоящее имя. Оказалось, что это герцогиня де Кастри, одна из звезд Сен-Жерменского предместья и одна из героинь скандальной хроники Парижа. В то время ей было лет 36. Года за четыре перед тем она имела роман с Виктором Меттернихом, сыном знаменитого министра, и так открыто афишировала свои отношения с ним, что муж принужден был развестись с ней. Красавица, кокетка, остроумная женщина, она собирала в своем аристократическом салоне все литературные и артистические знаменитости того времени. Бальзак был очень польщен, узнав имя своей анонимной корреспондентки и получив приглашение посещать ее. Он не устоял против чар красавицы и скоро стал одним из ее поклонников. Пренебрегая другими знакомствами, он не пропускал вечеров в салоне герцогини. Она шутливо заметила ему, что он слишком мало заботится о своем туалете, и этого было достаточно, чтобы произвести полный переворот в его внешности. Знакомые едва узнавали его, встречаясь с ним на улице: вместо потертого, безобразно сшитого сюртука и смятой грязноватой рубашки он стал носить голубой фрак с золочеными пуговицами и великолепные белые жилеты, а в руках его появилась трость с дорогим бирюзовым набалдашником. В опере его постоянно видели в ложе рядом с разными светскими денди. Несмотря на то, что долги его еще далеко не были уплачены, он купил себе экипаж и пару лошадей, нанял двух слуг, меблировал заново свою квартиру и превратил ее в настоящий музей разных произведений искусства и мелких украшений.

Салон герцогини оказал и в другом отношении влияние на Бальзака: он значительно изменил его политические убеждения. В этом салоне собирались сливки аристократии, сторонники старшей линии Бурбонов, противники буржуазной монархии. Им было выгодно привлечь на свою сторону модного, талантливого писателя, и они не жалели для этого любезностей и лести. Не прошло и года, как Бальзак стал искренним сторонником легитимистской оппозиции, заговорил об уважении к духовенству, о необходимости сильной власти. Осенью 1832 года герцогиня отправилась в Экс на воды, и Бальзак последовал за ней туда же. Вот что он писал по этому поводу г-же Карро.

«Я очень жалею, что выбор пал не на Пиренеи, тогда я мог бы заехать к вам; а теперь мне придется лазать по Савойским горам в Эксе. Я бегу за женщиной, которая, может быть, смеется надо мной, за одной из тех аристократок, которых вы ненавидите, за ангелом красоты, за женщиной, которой, на основании ее наружности, приписывают прекрасную душу, за истинной герцогиней, презрительной, любящей, изящной, остроумной, кокетливой, ничего подобного которой я не видал в жизни. Это один из феноменов, исчезающих с лица земли, женщина, которая говорит, что меня любит, что хочет поселить меня в глубине Венецианского дворца (вам я все могу сказать), которая хочет, чтобы я писал для нее одной; женщина, которую надобно обожать, стоя на коленях, если она позволит, и которую так приятно победить! Женщина мечты, ревнивая до последней степени! Ах, лучше бы мне было сидеть в Ангулеме, на пороховом заводе тихо, мирно, слушать шум мельниц, лакомиться трюфелями, учиться у вас загонять шар в лузу и смеяться, и болтать, чем здесь терять время и губить жизнь».

В Эксе герцогиня приготовила Бальзаку комнату рядом со своим помещением и продолжала выказывать ему самое лестное внимание. Бальзак был совершенно очарован, но все-таки не мог отдавать красавице все свое время. У него было начато несколько работ, продолжения которых требовали издатели; «Revue de Paris» и «Revue des Deux Mondes», в которых он в то время сотрудничал, напоминали ему об обещанных статьях. Чтобы не нарушить своих обязательств, он вставал каждый день в 5 часов утра и работал до половины шестого вечера, отрываясь от занятий только для легкого завтрака. В 6 часов он, тщательно принарядившись, отправлялся в комнаты герцогини. Они вместе обедали, вместе совершали экскурсии по окрестностям и проводили вместе все вечера. Бальзак читал герцогине то, что писал утром, и она с восхищением слушала его. Кроме набрасывания мелких статей, он работал в это время над двумя вещами совершенно противоположного характера: он начал своего «Деревенского доктора» («Le Médecin de Campagne») – книгу, которую стремился сделать в высшей степени нравственной, «достойной Монтеневской премии», как сам говорил, и писал второй десяток своих «Contes Drolatiques» (смешных сказок) – малоудачного подражания Боккаччо на старом французском языке. Герцогиня от души смеялась над этими сказками, не смущаясь пикантными сценами и довольно циничными описаниями, наполняющими их. Ограничилось ли все между аристократкой и романистом одними приятными разговорами и взаимными любезностями или дело зашло дальше, сказать труд но. Г-жа Карро не верила в платонизм их отношений и прямо обвиняла своего друга в том, что он ради милостей герцогини перешел в лагерь легитимистов, но Бальзак с негодованием отвергал это обвинение. Впоследствии он часто жаловался, что герцогиня не поняла его чувств, а она говорила о нем с некоторой досадой, как бы обвиняя и его в недогадливости.

Зиму герцогиня намеревалась провести в Италии вместе с семьей своего родственника, герцога Фиц-Джемса, известного легитимиста, сторонника герцогини Беррийской. Герцог отнесся к Бальзаку очень любезно и предложил ему ехать с ними. Путешествие по Италии было давнишней мечтой романиста, он с радостью согласился и писал по этому поводу восторженные письма матери, сестре и г-же Карро. Решено было посетить Женеву, Геную, Неаполь и Рим. Но Бальзак доехал с аристократической компанией только до Женевы и оттуда, под предлогом неотложных литературных дел, вернулся прямым путем в Париж. Никакой явной ссоры между герцогиней и ее обожателем не произошло, но, вероятно, что-нибудь в ее обращении задело его самолюбие. По возвращении ее в Париж он снова стал частым посетителем ее отеля, хотя уже в 1834 году нарисовал явно нелестный портрет ее во второй части своей «Histoire des Treizes» («История тринадцати»), озаглавленной «Duchesse de Langeais». Г-жа де Кастри не узнала или не захотела узнать себя в этом портрете и осыпала похвалами рассказ, который Бальзак нарочно прочел ей в рукописи.

Несколько лет спустя, вспоминая о своих отношениях с герцогиней, Бальзак говорит в одном из своих писем:

«Я страдал пять лет от ран, прежде чем моя нежная душа отвязалась от другой железной натуры; это была прелестная женщина, герцогиня, приблизившаяся ко мне под маской инкогнито, которую она, впрочем, сняла по первому моему требованию. Наша связь, которая, – что бы ни говорили, – осталась по воле этой женщины вполне безупречной, была одной из великих горестей моей жизни; тайные страдания моего теперешнего положения происходят от того, что я ради малейшего ее желания всем ей жертвовал, а она никогда ни о чем не догадывалась... Вы мне говорите о сокровищах. Увы! Знаете ли вы все сокровища, которые я растратил, гоняясь за безумными надеждами! Я один только знаю, как много ужасного лежит в основе „Duchesse de Langeais“.»

Глава V

Первая идея «Человеческой комедии». – Отношение к действующим лицам романов. – Палач Самсон. – Имена. – «Серафима». – Способ писания. – Жалобы редакторов. – Процесс. – Отношение к прессе и к критике. – Новое банкротство.

«Поздравьте меня! Я положительно становлюсь гением!» – заявил однажды Бальзак, вбегая в квартиру сестры, которая после 1833 года жила в Париже. И он взволнованным голосом, прерывая самого себя, принялся излагать блестящую идею, только что пришедшую ему в голову. Все романы и отдельные рассказы, которые он писал до сих пор, должны составить одно грандиозное целое, всесторонне изображающее жизнь современного общества. «Всё это камни, камни большого здания, оно уже сидит у меня в мозгу, и я не успокоюсь, пока не доведу его до конца! – говорил он, прохаживаясь большими шагами по комнате с лицом, сияющим радостью. – Как это будет замечательно хорошо! Теперь пусть меня называют „сочинителем повестушек“, мне все равно, я буду спокойно обтесывать свои камни, и как удивятся мои близорукие критики, когда увидят, какое величественное здание выйдет из этих камней!»

Задавшись целью связать таким образом в одно целое все свои произведения, Бальзак стал создавать им и внешнюю связь. Он несколько переделал свои первые романы и переменил имена действующих в них лиц с тем, чтобы следующие являлись как бы продолжением их истории. Таким образом, для него сделалось возможным охватывать более продолжительные периоды жизни создаваемых им личностей, а судьба этих личностей часто занимала его едва ли не больше, чем судьба живых людей. Один из его приятелей, известный Жюль Сандо, рассказывает, что один раз он говорил с ним о своей сестре, которую оставил на родине больною. Бальзак сочувственно слушал его несколько минут, а затем сказал: «Отлично, друг мой, но вернемся к действительности, поговорим об Эжени Гранде».

О героях своих романов он обыкновенно толковал как о близких знакомых: «Такой-то – заведомый негодяй, он никогда не может сделать ничего порядочного!» – «Такой-то – добросовестный работник и добрый малый, у него чудесный характер, он, наверно, разбогатеет и составит себе счастье!» – «Такие-то имеют на душе немало грешков, но они очень умны, хорошо знают людей, они дойдут до высокого положения в обществе!» Ему возражали, что он слишком снисходителен к своим героям, что их «грешки» – самые подлые мерзости. «Ну, что делать! – отвечал он. – Добродетельные люди редко умеют пробиться в жизни; я не виноват, я не сочиняю человеческую природу, я наблюдаю ее в настоящем и в прошедшем и стараюсь изобразить ее такой, как она есть».

Чтобы расширить круг этих наблюдений, Бальзак заводил самые разнообразные знакомства. Так, он упросил директора тюрьмы, знавшего знаменитого Самсона, палача Людовика XVI, познакомить его с этой личностью. Директор исполнил его желание, и, придя к нему один раз, Бальзак застал у него пожилого человека с благородным и печальным лицом. По костюму, по разговору и манерам его можно было принять за какого-нибудь ученого. Этот человек оказался Самсоном. Бальзак раз говорился с ним, сумел вызвать его доверие, и Самсон рассказал ему, что чувствует себя страшно несчастным. Он – роялист и после казни Людовика XVI не перестает мучиться раскаянием. На другой день после этой казни он заказал обедню за упокой души короля, вероятно, единственную, которая была в этот день отслужена в Париже. Рассказ «Un épisode sous la Terreur» [5] записан Бальзаком со слов палача. Другой рассказ, «Une passion dans le désert» («Страсть в пустыне») внушен ему знакомством с укротителем зверей Мартином, с которым он разговорился после одного из его представлений в цирке.

Если действие его романа должно было происходить в каком-нибудь незнакомом ему уголке Франции, он непременно старался съездить туда и подробно изучить местность. Благодаря этому он объездил чуть не всю Францию.

Бальзак жил в фантастическом мире своих вымыслов, как в реальном. Он рассказывал разные происшествия из своих романов, словно они случились в действительности: «Знаете, на ком женится Феликс Ванденес? – спрашивал он у приятелей. – На одной из Гранлье. Это очень хорошая партия. Гранлье богаты, хотя г-жа Бельфель страшно дорого стоила этой семье!» Он долго придумывал, за кого бы выдать Камиллу Гранлье, и не соглашался взять ни одного из тех женихов, которых предлагала ему сестра его. «Нельзя, – говорил он, – это люди из другого общества: чтобы ей выйти за одного из них, нужна какая-нибудь случайность, а мы, писатели, не можем злоупотреблять случайностью». После долгих колебаний он объявил сестре, что выдает Камиллу за молодого графа Ресто, и ради этого совершенно переделал весь рассказ «Гобсек». Предпринимая какое-нибудь путешествие по Франции, он часто говорил: «Я еду в Алансон, где живет г-жа Кормон» или: «Я буду в Гренобле, где живет Бенасси». Бальзак придавал большое значение именам своих действующих лиц и находил, что между именем и человеком всегда есть известное соотношение, что для действующих лиц романов непременно надобно брать имена настоящих людей, что только они придают жизненную правду личности. Он радовался, как ребенок, когда ему удавалось встретить где-нибудь имя, подходящее к тому типу, который он создавал в данное время: «Матифа! Кардо! Какие прелестные имена», – восхищался он. «Я нашел своего Матифа на улице Перль. Он мне представляется как живой! У него будет бледное кошачье лицо, и толстенькая фигурка; Матифа не может иметь ничего величественного, само собой разумеется. Кардо, напротив, будет маленький, сухенький человечек, живой, веселый». Леон Гозлан, один из близких приятелей Бальзака, рассказывал, что раз романист вызвал его к себе письмом «по очень важному делу». Он нашел Бальзака сильно озабоченным. Романист по обыкновению подробно рассказал ему план своего нового произведения и обрисовал характер героя. Это должен был быть человек гениальный, но в высшей степени непрактичный, которого постоянно эксплуатируют разные проходимцы, который способствует обогащению других, а сам умирает на чердаке в нищете и горе. Образ этого человека ярко рисовался Бальзаку. «Ему не хватает только одного – имени. Помогите мне найти это имя! – просил он приятеля. – Но вы понимаете, имя должно подходить к нему вполне, как десна к зубу, как ноготь к пальцу; оно должно соответствовать его росту, фигуре, голосу, его прошедшему и настоящему, его несчастьям и его славе». Гозлан предложил помочь ему сочинить имя, но от этого Бальзак наотрез отказался. По его мнению, имя так же нельзя сочинить, как нельзя сочинить язык. Тогда приятели решили ходить по улицам и читать все вывески на домах в надежде, что они дадут им искомое. Несколько улиц прошли они совершенно напрасно: имен на вывесках было множество, но ни одно из них не соответствовало идее Бальзака. Гозлан устал, потерял всякое терпенье и собирался бросить неугомонного романиста, когда тот вдруг вздрогнул, схватил его за руку и закричал:

– Вот оно! Читайте, читайте!

Гозлан прочел над узенькой дверью в стене слово «Марка».

– Марка, Марка, – повторял Бальзак в восторге, – больше мне ничего не нужно; моего героя будут звать Марка! В этом слове слышится и философ, и писатель, и непризнанный поэт, и великий политик, – все! Я только прибавлю к его имени Z., это придаст ему огонек, искру!

Оказалось, что обладатель имени, так восхитившего Бальзака, был просто скромный портной. Это несколько огорчило романиста.

– Бедняга! – вскричал романист, – он заслуживает лучшей доли! Впрочем, не беда: я дам ему бессмертие! Это уж мое дело!

В предисловии к рассказу, носящему заглавие «Z. Маrcas», Бальзак поместил целое рассуждение об этом имени.

«Марка! – говорит он. – Повторите это имя, состоящее всего из двух слогов, не находите ли вы в нем таинственного значения? Не кажется ли вам, что человек, носящий его, должен быть мучеником? Между фактами жизни и именами людей существует необъяснимое соотношение или, наоборот, очевидное противоречие, вызывающее удивление. В нашем мире нет пустоты, все связано между собой. Рассмотрите хорошенько это имя: Z. Marcas. Вся жизнь человека заключается в фантастическом соединении этих семи букв. 7! Самое знаменательное из каббалистических чисел! Этот человек умер 35 лет, его жизнь состояла из 7 пятилетий! Марка! Не напоминает ли вам этот звук падения чего-то дорогого, что разбивается с шумом или без шума?..»

Воображение нередко уносило Бальзака за пределы реального мира, в область каких-то полумистических, полуфантастических измышлений. Мать его увлекалась сочинениями разных философов-мистиков, вроде Сен-Мартена, Сведенборга. У нее была целая коллекция их сочинений, и Бальзак читал их с захватывающим интересом. От матери же заразился он поклонением магнетизму и сомнамбулизму, бывшим в то время в большой моде. Г-жа Бальзак была знакома со всеми известными магнетизерами и постоянно рассказывала сыну о тех чудесах, свидетельницей которых была. Бальзак и сам охотно лечился магнетизмом, присутствовал на сеансах разных сомнамбул, и непонятные явления, происходившие на этих сеансах, приобретали в его пылком воображении гигантские размеры, мировое значение. Под влиянием этого увлечения он написал свой роман «Серафима», изданный им вместе с романом «Луи Ламбер» под общим заглавием «Мистическая книга», – произведение, в котором, как и в «Луи Ламбере», рядом с мистическими рассуждениями попадаются чисто материалистические объяснения всего, что происходит в духовном мире.

Бальзак очень редко работал над каким-нибудь одним романом. По большей части в голове его зарождались одновременно планы двух, трех, даже четырех произведений. Многие из этих произведений так и остались в виде идеи, никогда не увидев света. Обыкновенно всякий новый план, пришедший ему в голову, приводил его в восторг; он спешил поделиться им с сестрой, с друзьями, с приятельницами, уверяя, что начинает писать замечательное произведение, которое превзойдет все предыдущие и будет перлом французской литературы. Затем он начинал писать; с лихорадочной быстротой набрасывал в общих чертах первые главы и бежал с ними к издателям журналов, в которых считался сотрудником. Он отдавал им написанные страницы, рассказывал на словах содер жание всего романа, обещал в самом скором времени дать продолжение его и непременно требовал денег вперед.

Нужда в деньгах преследовала его постоянно. Старые долги его еще не были уплачены, а ему приходилось делать новые, чтобы вести тот образ жизни, который вызывался его стремлением войти в аристократический круг герцогини Кастри. Единственным источником дохода была для него литературная деятельность. И он писал, писал без устали и в Париже, и во время своих поездок к друзьям в разных частях Франции. Нельзя не удивляться той интенсивности, с какой работал его мозг, создавая всё новые образы, новые комбинации отношений, то выхваченных из действительной жизни, то фантастических до невероятности. Редакторы упрекали его в неаккуратности, когда он, несмотря на десять обещаний, не приносил им продолжения начатого романа, а он, несмотря на все усилия, не мог сосредоточиться на старой идее, не мог удержаться от увлечения какой-нибудь новой. Просматривая историю его сочинений, мы сплошь да рядом видим между первыми и последними главами его романов промежуток в один, в два года, и этот промежуток обыкновенно заполнен другими романами, рассказами, статьями.

Редакции журналов никак не могли примириться с такой беспорядочностью романиста, и он беспрестанно ссорился с ними. Масса упреков сыпалась на его голову, его обвиняли в нарушении обещаний, в недобросовестности, чуть ли не в мошенничестве. Такого рода обвинения раздались публично в зале суда, когда Бальзак начал дело против журнала «Revue de Paris», в котором сотрудничал последние годы, за то, что журнал этот без его ведома послал в один петербургский журнал корректурные листы первой части его романа «Le lys dans la vallée»; таким образом эта первая часть появилась в России раньше, чем во Франции, и притом появилась в неотделанном виде, без тех поправок, которые автор всегда делал в корректуре. Защитником редакции явился талантливый, красноречивый адвокат Ше д'Эст-Анж, речь которого можно назвать жестоким памфлетом против Бальзака и как романиста, и как человека. В этой речи вся история сотрудничества Бальзака с «Revue de Paris» является длинным рядом неисполненных обещаний и недобросовестных поступков. В мае 1834 года, когда редакция журнала перешла в новые руки (со старой редакцией он был в ссоре), Бальзак предложил ей свое сотрудничество, принес первую часть романа «Серафима», взял 1700 фр. и обещал немедленно доставить продолжение; вторую часть «Серафимы» он представил в конце июля, а в ноябре, вместо ожидаемого окончания этого романа, дал редакции «Le père Goriot» («Отец Горио»), за который взял 3500 фр. В марте 1835 года он запродал журналу за 1000 фр. «Les meméires d'une jeune Mariée» («Записки новобрачной»), которые обещал доставить через месяц и которые редакция совсем не получила. В июле того же года Бальзак предложил редакции «Le lys dans la vallée» («Лилия в долине»), – роман, который, по его словам, был совершенно окончен. Редакция согласилась принять его и уплатила автору 2000 фр., но требовала от него окончания «Серафимы». Через некоторое время Бальзак пришел рано утром, разбудил редактора и сообщил ему, что наконец справился с «Серафимой»: он открыл путь на небо, обсерватория будет крайне удивлена, он объяснит вознесение Богородицы. В половине августа он прислал в редакцию начало и конец последней части, а середины ее все не было: вознесение Богородицы оставалось необъясненным. В течение двух месяцев редакция неотступно требовала у автора этой несчастной середины, а он назначал всё новые сроки доставки ее. Наконец 18 ноября Бальзак объявил, что роман вполне готов и что в номере от 22 ноября может быть напечатано его окончание. Но через два дня он принужден был признаться редакции, что не может написать этого конца. Тогда редакция согласилась печатать «Le lys dans la vallée», с тем чтобы этот роман шел уже без перерывов и чтобы взамен конца «Серафимы» автор дал в журнал какой-нибудь свой рассказ. Первые две части «Le lys...» были напечатаны 22 и 29 ноября, а третью автор прислал только в конце декабря вместе с заявлением, что не желает более сотрудничать в «Revue de Paris», так как, во-первых, редакция недостаточно ценит его талант и так как, во-вторых, она послала начало «Le lys...» в Петербург. Эти обвинения были, очевидно, одним пустым предлогом: Бальзак много раз поступал и с другими редакторами точно так же, как с «Revue de Paris». При прежней редакции «Revue de Paris» он дал начало своей «Histoire des Treizes» («История тринадцати»), а продолжение поместил в другом журнале, потому что редактор «Revue» не согласился увеличить его гонорар, как он того требовал. Начало «Евгении Гранде» напечатано в «Europe littéraire», и автор взял за роман вперед 1200 фр., но затем отказался давать продолжение, пока ему не заплатят 2000 фр. «Вот обычный образ действия г-на де Бальзака, – заключил оратор. – Отказываясь от сотрудничества в „Revue de Paris“, он имел в виду не отстаиванье своего личного достоинства, а просто спекуляцию, аукционную продажу своих произведений. Я не хотел прибегать к оскорбительным выражениям, я не хотел, чтобы знаменитый писатель вышел из этой залы с запятнанным челом, но пусть не упрекает нас в недобросовестности и нарушении доверия тот, кто, продав и дорого продав в одном месте свои произведения, перепродает их в другом под новым заглавием. Нечего вам кричать о низком барышничестве, нечего свысока относиться к презренному металлу, когда вы не брезгуете никакими средствами для его приобретения; нечего говорить о нарушенном слове и неисполненных обещаниях, когда я напомнил вам, сколько слов вы нарушили, сколько обещаний не исполнили!»

Суд решил дело в пользу Бальзака, но процесс этот нанес ему громадный вред. Враги и завистники его воспользовались разоблачениями противной стороны, что бы очернить его репутацию. «Revue de Paris», один из влиятельных журналов того времени, превратился во враждебный ему орган, многие издатели журналов отказывались иметь с ним дела, кроме того, он поссорился с несколькими видными представителями прессы. Начиная свой процесс против «Revue», он считал, что защищает не только свой личный интерес, но и интерес всей пишущей братии, всех сотрудников журналов, эксплуатируемых редакторами. И что же? В числе оправдательных документов редакция представила на суд свидетельство, подписанное несколькими выдающимися литературными именами и доказывающее, что отсылка корректурных листов французских сочинений в Россию – вещь обычная, не нарушающая ровно ничьих интересов. Бальзак был вне себя от гнева. Много времени спустя он делил всех литераторов на подписавших и неподписавших и преследовал первых самыми едкими сарказмами.

Бальзак высказывал свое невысокое мнение о представителях печати не только в разговорах, но и в некоторых своих произведениях. В романе «Illusions perdues» («Погибшие мечты») он дал самую неприглядную картину закулисной стороны журнального дела, – картину, в которой немало шаржа, но которая задевала за живое издательский и редакторский персонал. В своей «Monographie de la presse» («Монография печати») он перебирает по очереди всех сотрудников газеты – «передовика», репортера, фельетониста, популяризатора научных сведений – и не без остроумия доказывает, какое растлевающее влияние на ум и сердце оказывает работа по каждой из этих специальностей. Журнальная критика, конечно, не оставалась в долгу у романиста, и в то время как публика нарасхват покупала его сочинения, как имя его, помещенное в объявлении о выходе журнала, сразу увеличивало число подписчиков, его преследовал целый град насмешек, придирчивых замечаний, обвинений, направленных не только против его произведений, но и против его личности. Иногда он падал духом или злился, читая эти едкие статьи, но чаще относился к ним совершенно спокойно. «Смотрите-ка, – говорил он, показывая друзьям какую-нибудь критическую статью, направленную против него, – как эти господа беснуются! Ничего, стреляйте, мои дорогие враги, у меня крепкая броня! Благодаря вам моим издателям не надобно тратиться на рекламы! Ваши похвалы усыпили бы публику, ваша брань будит ее! Как они стараются! Если бы я был богат, можно бы подумать, что я их подкупаю; а впрочем, тише, не надобно об этом говорить, они, пожалуй, замолчат, узнав, какую выгоду приносит мне их крик». «Чего вы огорчаетесь? – утешал он своих родных, принимавших близко к сердцу нападки на него. – Разве критика может сделать мои произведения лучше или хуже? Пусть действует время, этот великий судья; если эти люди ошибаются, публика со временем заметит их ошибку, и несправедливость окажется, как всегда, выгодной тому, кто от нее страдает; кроме того, эти гверильяросы искусства иногда попадают метко, и, исправляя указанные ими ошибки, я совершенствую свои произведения. В конце концов я должен быть им благодарен!»

Денежные дела романиста также сильно пострадали в результате этого процесса. Рассорившись с «Revue de Paris» и с несколькими другими большими журналами, он должен был издавать свои романы отдельными книгами, а это было для него очень неудобно, так как он привык брать из журналов деньги вперед под только что начатые произведения. Кроме того, у него выходили постоянные ссоры из-за денежных расчетов со всеми издателями его сочинений. Только один из них, Верде, оставался до конца дружен с ним, но, как нарочно, именно в это время его дела запутались, и он не только сам принужден был прекратить все платежи, но и Бальзака запутал в свое банкротство. Снова пришлось романисту прятаться от кредиторов, снова пришлось ему узнать почти нищету. Он оставил свою изящно убранную квартиру на улице Кассини и перебрался на улицу Батайль, в мансарду, которую раньше занимал Жюль Сандо.

«Не без сожаления покинул я улицу Кассини, – пишет он одной из своих корреспонденток, – не знаю, удастся ли мне уберечь от кредиторов часть мебели и библиотеку. Я решился на время отказаться от всякого комфорта, чтобы только иметь удовольствие сохранить их. Они не могли бы удовлетворить жадность моих кредиторов, а могут утолить мою жажду среди той песчаной пустыни, куда я нынче вступаю. Двух лет работы достаточно, чтобы покрыть долг, но я не знаю, вынесу ли я два года такой жизни. Чтобы вы знали, как я мужественно борюсь, скажу вам, что „Le secret des Ruggieri“ („Тайна Руджери“) написан мною в одну ночь; подумайте об этом, читая его. „La vieille Fille“ („Старая дева“) написана в три ночи; „La Perle brisée“ („Разбитая жемчужина“), служащая окончанием „L'Enfant Maudit“ („Проклятый сын“), – в несколько часов нравственной и физической пытки. Это мои Бриено, Шампобер, Монмирайль, это моя французская кампания! Что меня убивает, так это корректуры... Надобно превзойти самого себя, чтобы победить равнодушие покупателя, и надо превзойти себя среди долговых взысканий, деловых огорчений, самых жестоких денежных затруднений...»

Впрочем, уныние ненадолго овладевало Бальзаком. Через несколько недель после этого печального письма он пишет сестре:

«Я устроил выгодную сделку с „Эстафетой“, и другие большие журналы, наверно, также вернутся ко мне, я им нужен. Кроме того, разве кто-нибудь отнял у меня мои мозговые поля, мои литературные виноградники, мои интеллектуальные леса? Потом, я ведь могу вести дела прямо с книгопродавцами: они еще не понимают своей настоящей выгоды и предпочитают сочинения, не появлявшиеся в журналах; я их не разубеждаю, хотя несомненно, что при издании уже печатавшегося произведения они выгадывают на объявлениях и что чем вещь известнее, тем она лучше продается. Не огорчайтесь же, опасности пока нет. Я, правда, устал, даже болен, но я принял приглашение г-на М. и проведу месяца два в Саше; там я отдохну и полечусь. Я попытаюсь написать что-нибудь для театра, а вместе с тем закончу „Le père Goriot“ и переправлю „Le Recherche de l'Absolu“. Я думаю написать „Marie Touchet“, это будет славная пьеса, в которой я выведу во весь рост несколько удивительных характеров. Я решил побольше спать, не беспокойся насчет моей боли в боку. Послушай, надобно быть справедливым, если неприятности порождают болезнь печени, то я имею на нее полное право! Но постойте, г-жа Смерть! Если вы явитесь, то явитесь только для того, чтобы помочь мне нести мою ношу, я еще не кончил своей задачи! Итак, не беспокойся! Если Бог продлит мою жизнь, я добьюсь хорошего положения, и мы все будем счастливы! Давай же смеяться, дорогая сестра, фирма Бальзака восторжествует! Кричи это погромче вместе со мною, чтобы Фортуна услышала нас, и, ради Бога, не тревожься!»

Глава VI

Собственные журналы. – Мечты. – Бумага из нового материала. – Поездка в Сардинию. – Кольцо Великого Могола. – Корректуры и переделки.

Несмотря на видимое спокойствие, постоянная борьба с редакторами и журналистами очень волновала Бальзака, и он мечтал о том, чтобы стать совершенно независимым от них. Для этой цели ему казалось всего лучше основать свой собственный журнал. Тогда он имел бы, как сам выражался, кафедру, с высоты которой он мог бы каждый день или хоть раз в неделю свободно высказывать свои мнения о всех политических, общественных и литературных злобах дня. В начале 30-х годов, обремененный долгами, часто сидевший впроголодь и принужденный работать, как вол, он строил планы о создании журнала, который бы сразу убил и «Revue des Deux Mondes» и «Revue de Paris». Он в блестящих речах развивал эти планы перед своими молодыми друзьями, и некоторые из них с полной готовностью обещали ему свое сотрудничество. Имена этих писателей (Шарль Бернар, Жюль Сандо, Теофиль Готье, Леон Гозлан) ручались за успех издания, не хватало одного – денег для начала дела. Бальзак обращался к разным капиталистам, объяснял им все свои шансы на успех, они выслушивали его сочувственно и обещали «подумать». Недели и месяцы проходили, а дело ни на шаг не подвигалось вперед. Отчаянье овладело будущим редактором! Вдруг в одно прекрасное утро к нему явился изящно одетый молодой человек и стал проситься в число сотрудников журнала. Бальзак сразу сообразил, что имеет дело не с бедняком: действительно, молодой человек оказался сыном богатого банкира, скромно заявил, что в будущем надеется располагать состоянием в 22 млн. франков, что он очень любит литературу и желал бы в новом журнале руководить отделом мод. Бальзак пришел в восторг. Он не сомневался, что молодой человек даст необходимые средства для открытия журнала, и в мечтах уже видел себя издателем органа, который уничтожит все существующие «Revues». Он самым любезным образом обещал молодому человеку принять его в состав редакции и, как только тот ушел, созвал всех своих будущих сотрудников, чтобы поделиться с ними своей радостью. Молодые люди вполне увлеклись его надеждой, и на общем совете решено было в ознаменование открытия журнала устроить роскошный обед, на котором за бокалами шампанского разузнать у банкирского сынка, сколько именно сотен тысяч франков он намерен пожертвовать на общее дело. Но беда была в том, что у молодых писателей, богатых идеями и талантом, не хватало денег на устройство обеда. Бальзак и тут нашелся: он знал, что один из присутствовавших заложил серебро своей матери в ссудной кассе, и составил такой план: занять на один день 800 франков, выкупить серебро, украсить им столовую, пригласить хорошего ресторатора и заказать ему обед: увидев великолепный серебряный сервиз, ни один ресторатор не откажет в кредите. Задумано – сделано. В назначенный день столовая Бальзака блестела серебром, вокруг стола, уставленного тонкими блюдами, сидела группа молодых, одушевленных надеждой писателей, а среди них розовый, нарядный, несколько смущенный банкирский сынок. В конце обеда, когда бутылки были до половины пусты, Бальзак произнес яркую речь, в которой нарисовал светлое будущее нового журнала и ту почетную роль, какую будет играть его великодушный покровитель, а в заключение попросил этого великодушного покровителя точно определить, что именно он намерен сделать для журнала.

– Я поговорю о вашем деле с папенькой! – был неожиданный ответ молодого человека.

Бальзак побледнел, все присутствовавшие остолбенели. Дурачок провел их, талантливых людей, и даром съел дорогой обед! Пришлось отнести серебро в кассу, остаться с новым долгом на шее и опять отложить открытие журнала.

Впрочем, несколько месяцев спустя Бальзаку удалось осуществить свою мечту, и новый журнал – «Chronique de Paris» – увидел свет. Мать ссудила его деньгами, необходимыми на первые расходы по изданию. Несмотря на имена сотрудников, журнал не имел успеха. Сам Бальзак помещал в нем только небольшие статьи и не мог отдавать ему своих крупных произведений: ему постоянно нужно было как можно скорей получать деньги за каждую написанную строку, а писать в своем журнале значило затрачивать труд, ожидая платы за него через несколько лет. Журнал просуществовал два-три года и погиб из-за недостатка денежных средств.

Несколько лет спустя Бальзак затеял новый ежемесячный журнал «Revue Parisienne». Он вел его почти совсем один, без постоянных сотрудников, и посвящал ему массу времени и труда. Этот журнал существовал всего три месяца. Бальзак поместил в нем два своих романа и несколько критических статей, но скоро убедился, что не в силах продолжать его. Журнальная работа приковывала его к Парижу, требовала усиленных занятий по строго определенной программе и притом давала слишком незначительное вознаграждение. Все это скоро надоело ему, и он отказался от ведения журнала.

Отличительную черту характера Бальзака составляла изменчивость его настроения, его способность от уныния быстро переходить к веселости и от всех житейских невзгод находить утешение в мире несбыточных мечтаний; это придавало ему что-то ребячески-наивное и подкупало окружающих в его пользу.

«Брат часто приходил ко мне читать свои корректуры, – рассказывает г-жа Сюрвиль. – Иногда, вследствие дурной погоды, которая сильно влияла на него, денежных затруднений, усталости от работы или от бессонных ночей, он являлся еле передвигая ноги, мрачный, подавленный, желтый. Я старалась развлечь его, но он падал в кресло и говорил слабым голосом: „Не утешай меня, это напрасно, я мертвый человек!“ Этот мертвец начинал слабым голосом рассказ о своих новых неудачах, но мало-помалу оживлялся, и скоро голос его доходил до самых высоких нот; затем, развертывая корректуры, он снова принимал умирающий вид и объявлял: „Я иду ко дну, сестра!“ – „Полно, разве можно идти ко дну с теми произведениями, которые ты теперь корректируешь!“ – Он поднимал голову; лицо его прояснялось, мертвенный цвет понемногу исчезал: „Ты права, ей Богу! Такие книги дают жизнь! К тому же отчего не рассчитывать на слепой случай: он может помочь Бальзаку, так же как первому встречному дураку! И знаешь, такой случай совсем нетрудно представить себе. Один из моих друзей-миллионеров (у меня такие есть) или просто какой-нибудь банкир, не знающий, что делать со своими деньгами, может прийти ко мне и сказать: „Я знаю ваш громадный талант и ваши неприятности; вам нужна такая-то сумма, чтобы быть свободным, возьмите ее у меня без всякого опасения, вы расплатитесь со временем, ваше перо стоит моих миллионов“. Вот ведь этого и довольно, больше мне ничего не нужно!“ Сочинив эту сказку, он придумывал всевозможные основания, чтобы придать ей вероятность. „Эти люди тратят так много на свои прихоти! Доброе дело может также явиться прихотью, которая доставляет продолжительное удовольствие. Ведь это не шутка сказать самому себе: „Я спас Бальзака!“ У людей иногда являются такие благородные порывы, и не одни только англичане способны на подобные эксцентричности. Если бы я был миллионером или банкиром, я непременно сделал бы это!“ Поверив своей собственной сказке, он весело ходил по комнате, размахивая руками. „А, Бальзак свободен! Вы увидите теперь, мои милые друзья и мои милые враги, как он пойдет вперед! Во-первых, его выбирают в Академию; оттуда в палату пэров один шаг. Почему ему не сделаться пэром? Ведь такой-то и такой-то сделались же! Из пэров он сделается министром, что же тут необыкновенного? Мы имеем немало прецедентов этому! Разве не правда, что именно те люди, которые в мыслях переработали весь круг идей, всего способнее управлять людьми. Странно будет, если станут удивляться, что он получил портфель!“ Будущий министр развивал целую программу управления Францией; он открывал и уничтожал массу зло употреблений, проводил в жизнь массу прекрасных идей. Потом, приведя в порядок все дела в министерстве и во всем королевстве, он возвращался к тому банкиру или другу, который был виновником его возвышения; оказывалось, что и тот же совершенно счастлив: „Его ждет слава в будущем: наши потомки скажут: „Этот человек понял Бальзака, он поверил в его талант, он ссудил его деньгами под обеспечение этого таланта, он доставил ему вполне заслуженное высокое положение!“ Это будет его славой, – славой, которая не всякому достается в удел. Это лучше, чем сжечь храм, чтобы оставить потомству свое имя!“ После длинной экскурсии в этот мир золотых грез он возвращался к действительности: мечты развлекли и утешили его. Он исправлял свои корректуры, с одушевлением читал нам их и уходил, смеясь сам над собою. „Прощайте! Побегу домой посмотреть, не ждет ли меня мой богач, – говорил он со своим громким, добродушным хохотом. – Если его нет, я во всяком случае найду там работу, это мой неизменный банкир!“»

Постоянная нужда в деньгах, постоянные неприятности со стороны кредиторов, необходимость входить в разные сделки с издателями и работать с лихорадочной поспешностью, без отдыха, на срок, – все это мучило Бальзака и заставляло его постоянно изобретать какие-нибудь средства для быстрого обогащения. Средства эти были по большей части совершенно фантастические, но он вполне верил своим фантазиям, носился с ними, утешался ими, а когда одна из них оказывалась неосуществимой, быстро заменял ее другой. Одно время он всем и каждому толковал, что изобрел новый способ приготовления бумаги и подробно высчитывал, какие получит от этого барыши. Произведенные опыты оказались полностью неудачными, и друзья боялись, что это сильно огорчит его. Не тут-то было!

– Э, что бумага, пустяки! – вскричал Бальзак в ответ на выражение их соболезнования, – у меня в виду гораздо лучшее дело: я уезжаю в Сардинию!

Оказалось, что у него уже готов новый, не менее фантастический план: ему случайно вспомнилось, что у Тацита говорится о римских серебряных рудниках на острове Сардиния; он слышал, что один химик, знакомый его зятя, изобрел новый недорогой способ добывания металлов из шлаков, и вот он решил взяться за эксплуатацию старых римских рудников в полной уверенности, что это сделает его миллионером. Прежде всего надобно было лично осмотреть местность. Он занял несколько сот франков и отправился в путь.

«Я провел четыре дня и пять ночей на имперьяле дилижанса, – пишет он матери с дороги. – Руки у меня до того опухли, что я с трудом могу писать. Завтра, в среду, я буду в Тулоне, в четверг выеду в Аяччо; в пятницу приеду туда и в одну неделю окончу всю свою экспедицию».

По обыкновению мечты и расчеты романиста не осуществились на деле. Правильного сообщения между островами в то время не существовало, погода стояла бурная, и ему пришлось прожить на Корсике больше недели, ожидая переправы на Сардинию. Путешествие по Сардинии тоже не представляло никаких удобств. Бальзаку пришлось пробираться верхом среди дикой, частью пустынной, частью плохо обработанной местности в тот округ, где в древности находились серебряные рудники. Приключения, случавшиеся с ним в пути, послужили для него канвою многих рассказов, которыми он приводил в изумление своих парижских слушателей и в которых никто, даже сам рассказчик не мог бы отличить истины от вымысла. Мужественно преодолев все затруднения и опасности, он вернулся в Париж с образцами шлаков. Образцы поступили в руки химиков, которые должны были исследовать их, чтобы определить процент содержащегося в них металла, а Бальзак снова засел за свой письменный стол: ему приходилось усиленно работать, чтобы нагнать время, потраченное на путешествие, и заработать денег на вторичную поездку. Целый год жил он мечтами о богатстве, которое даст ему Сардиния. Он рассчитывал, что расплатится со всеми долгами, купит себе в Турени замок и будет там жить благодетельным помещиком, изредка наезжая в Париж, чтобы набраться свежих мыслей. В Париже у него будет салон, где станет собираться цвет интеллигенции, все выдающиеся деятели литературы и артистического мира.

Через год Бальзак отправился в Пьемонт хлопотать у сардинского короля о концессии на разработку старых рудников. Но, увы! Он так много говорил всякому встречному и поперечному о выгодности задуманного предприятия, что какой-то генуэзец упредил его и уже успел получить концессию, о которой он только еще мечтал. Сообщая о своем разочаровании г-же Карро, романист пишет: «Я был в Сардинии и остался жив! Я нашел в действительности те 120 тысяч франков, существование которых предугадывал. Но генуэзец овладел ими посредством „biglietto reale“, полученного им за три дня до моего приезда. В первую минуту мне сделалось дурно, но потом все прошло». Несколько дней спустя он пишет сестре о своей неудаче совершенно спокойным тоном и предупреждает ее, что имеет в виду новое, гораздо более выгодное предприятие.

Постоянная забота о деньгах, постоянная мечта – как бы избавиться и от долгов, и от всяких материальных лишений – доводили Бальзака чуть не до галлюцинаций. Один из его приятелей, Лоран Жан, рассказывает, как однажды Бальзак пришел к нему ночью, перебудил своими громкими звонками всех жильцов в доме и стал уговаривать его как можно скорее встать, чтобы отправиться с ним вместе в путь, в Монголию. Приятель не на шутку испугался, думая, что романист сошел с ума. Но Бальзак показал ему какое-то кольцо, которое носил на пальце, и рассказал целую историю: «Это кольцо, – уверял он, – я получил в Вене от известного историка Гаммера. На его камне выгравированы какие-то арабские буквы. Вчера на вечере у неаполитанского посланника я обратился к турецкому посланнику с просьбой объяснить мне, что значили эти буквы. Я показал ему кольцо. Он осмотрел его и вскрикнул так громко, что все обратили на нас внимание. „У вас кольцо Пророка, – сказал он и поклонился мне до земли. – Это кольцо носил Пророк, на нем начертаны его буквы. Оно было украдено у Великого Могола лет сто тому назад и продано такому-то немецкому князю. Великий Могол обещал целые бочки золота и алмазов тому, кто возвратит ему священное кольцо; отправляйтесь к нему, и вы вернетесь богачом!“» Лоран Жан отнесся с полным недоверием к этому фантастическому рассказу и, смеясь, уверял, что не даст за священное кольцо и четырех су. Бальзак страшно рассердился, осыпал приятеля ругательствами, кричал, топал ногами, а в конце концов растянулся на ковре в его комнате и заснул крепким сном. На следующее утро он уже не заикался о путешествии к Великому Моголу, и впоследствии, когда приятели напоминали ему о священном кольце, он старался замять разговор.

После всех этих экскурсов в область грез или фантастических предприятий он еще прилежнее засаживался за свой письменный стол, чувствуя, что одна только работа может дать ему ту независимость, к которой он стремился всю жизнь. Читая длинный список его произведений, нельзя не удивляться необыкновенной плодовитости его таланта. И эта плодовитость шла рука об руку с изумительной добросовестностью, с кропотливостью в работе. Едва ли можно найти писателя, который полнее применял правило Буало о том, что каждое литературное произведение следует исправлять и переделывать несколько раз, прежде чем выпустить в свет. Когда ему приходил в голову сюжет какого-нибудь нового романа, он сразу увлекался им, быстро набрасывал на бумагу первые страницы и бежал печатать их в одном из журналов, сотрудником которых считался. Ему присылали корректурные листы, и тут только начиналась для него настоящая работа. Через несколько часов корректуры возвращались в типографию, но в каком виде! Все было зачеркнуто, испещрено значками, все поля исписаны вставками. Наборщики вздыхали: «Набирать Бальзака» – faire du Balzac – считалось у них тяжелой работой, и они исполняли ее по очереди, каждый не более часа. Вторая, третья корректуры оказывались ничуть не лучше первой. Мало-помалу первоначальный текст совершенно исчезал, страницы превращались в целые листы, появлялись новые действующие лица, новые сцены, новые осложнения в самой фабуле. Некоторые романы его выдержали по 12 и более подобных корректур! Напечатав свое произведение в журнале, Бальзак через несколько месяцев издавал его отдельной книгой, и при этом опять шли новые переделки и исправления. При втором, при третьем издании – то же самое. Такая манера писанья требовала от романиста не только большого труда, но и материальных издержек: издатели ставили ему в счет ту лишнюю работу, которую он задавал типографии, и нередко весь его гонорар – 200 франков за лист – уходил на уплату этого счета. Переделки Бальзака иногда касались содержания романов, но главным образом – формы, которой он придавал громадное значение. Слог не давался ему так легко, как некоторым другим, например, Александру Дюма, который исписывал своим ровным, четким почерком целые страницы без одной помарки. Бальзак вел ожесточенную борьбу с фразой, стараясь достигнуть как можно большей яркости и картинности выражений. Борьба оканчивалась в большинстве случаев победой, но эта победа доставалась ему дорогой ценой.

Глава VII

Трудовая жизнь. – Жарди. – Гости. – Работа. – Посещение В. Гюго. – Удивительный орешник. – План драматических пьес. – Выгодный сотрудник. – «Вотрен». – «Кинола». – Другие пьесы. – Процесс Пейтеля.

«Я вернулся к своей обычной трудовой жизни, – пишет Бальзак сестре в 1835 году. – Я ложусь спать тотчас после обеда, в 6 часов. Животное переваривает пищу и спит до 12 часов ночи. Август вливает в меня чашку кофе, благодаря которой мой ум может бодро работать до 12 часов дня. Затем я бегу в типографию, отношу рукописи и забираю корректуры; это дает возможность сделать моцион животному, которое на ходу строит разные планы. В течение 12 часов много белой бумаги покрывается черными буквами, и в течение месяца такой жизни много дела оказывается сделанным. Бедное перо! Ему надобно быть алмазным, чтобы не иступиться от этой работы! Прославить своего хозяина, дать ему возможность со всеми расплатиться, добыть ему со временем покойную жизнь – вот какая задача предстоит ему!»

Надобно сознаться, что тот образ жизни, который вел Бальзак, значительно усложнял эту задачу его пера. Способный переносить всевозможные лишения, отказывать себе в самом необходимом комфорте, он был вполне неспособен к какой бы то ни было расчетливости в денежных делах. В практической жизни воображение увлекало его точно так же, как и при создании романов. Едва расплатившись с наиболее назойливыми долгами, он вздумал купить землю в окрестности Парижа, около Виль д'Авре, и выстроить на ней дачу. «Ты совершенно напрасно отговариваешь меня, – писал он сестре, старавшейся доказать ему всю нелепость этой затеи. – Разве ты не понимаешь, что эта недвижимая собственность должна служить для матери обеспечением моего долга». Вместо этого знаменитый «Жарди», как Бальзак окрестил свою дачу, оказался для него источником новых и новых долгов. «Жарди» был не более не менее как крутой холм, спускавшийся на дорогу между Севром и Виль д'Авре, в нескольких верстах от Парижа. На вершине этого холма Бальзак выстроил дом странной архитектуры, узкий и высокий, в три этажа, по одной комнате в каждом. Этажи соединялись крутой наружной лестницей, а вокруг первого этажа шла крытая галерея. Около дома не было ни деревца, ни кустика, но из окон его открывался чудный вид на долину Виль д'Авре, на Севр, на Париж. Отсутствие растительности вокруг дома нисколько не огорчало Бальзака: он был твердо убежден, что через год разведет великолепный сад, где будут красоваться магнолии, высокие липы, тенистые клены. А между тем, чтобы развести самый жалкий цветничок и устроить несколько дорожек, удобных для ходьбы, пришлось бороться с величайшими трудностями. После всякого сильного дождя почва холма ползла вниз и увлекала за собой растительность. Пришлось устроить несколько террас и подпирать каждую из них камнями, которые все-таки плохо противостояли осенним дождям. С одной стороны владения Бальзака соприкасались с чужой усадьбой, и, чтобы отгородиться от соседа, Бальзак воздвиг стену в сажень высотой. Стена эта явилась для него источником бесконечных неприятностей. По оплошности строителей или по странной прихоти судьбы, она никак не стояла на месте. После всякого сильного ветра или дождя она валилась, и непременно в огород соседа, на его репу и капусту, за которые Бальзаку приходилось платить втридорога.

Наконец романист потерял терпение и купил соседнюю дачу. «Хоть дорого пришлось заплатить, – говорил он, – да не беда, пусть моя несчастная стена умирает на своей собственной земле».

Внутреннее убранство дома было еще фантастичнее, чем его «наружность». Ни ковров на полу, ни занавесей на окнах, ни комодов, ни шкафов там не было. Простые, голые, выштукатуренные стены, на которых красовались надписи углем: «Отделка из Паросского мрамора. Плафон расписан Эженом Делакруа. Обои д'Обюсона. Мраморный камин. Двери вроде Трианонских. Мозаичный паркет из разных сортов редких деревьев с островов». Вся эта «роскошь» должна была украсить «Жарди» в отдаленном будущем, а пока романист утешался тем, что во всех комнатах устроил звонки собственного изобретения, так остроумно скрытые в стенах, что их трудно было заметить. В «Жарди» Бальзак не жил постоянно: когда у него была спешная работа, он запирался в своей маленькой парижской квартире, ни с кем не виделся и писал, почти не отрываясь от стола, часов по 18 в сутки. В сравнительно свободные промежутки времени он переселялся на свою дачу и очень любил принимать там друзей. Гости собирались обыкновенно к обеду, часам к шести, Бальзак ел всегда с большим аппетитом; особенно фрукты составляли его любимую пищу. Вино подавалось за его столом в изобилии, гости пили, разговоры велись самые непринужденные, со всех сторон сыпались пикантные анекдоты, шутки, остроты. Бальзак не любил сам говорить за обедом, но с величайшим удовольствием слушал своих собеседников, весело хохотал каждой удачной остроте, приходил в восторг от удачного каламбура. После обеда он угощал присутствовавших особенным кофе собственного приготовления и каким-то удивительным желтым чаем, о происхождении и свойствах которого он рассказывал самые фантастические истории. Затем Бальзак уходил в свою комнату и ложился спать, с тем чтобы ночью встать и работать. Он находил, что одна только ночная тишина природы и жизни возвращает ему спокойствие, необходимое для его творчества. Часто он обдумывал свои произведения, бродя машинально ночью по лесам Виль д'Авре и Сен-Клу. Не раз случалось ему очнуться утром в Париже, на площади Согласия, в халате, в туфлях, без шляпы на голове; он не помнил, по каким местам ходил несколько часов сряду, и спешил влезть на имперьял дилижанса, чтобы скорей вернуться в Виль д'Авре. Кондуктор знал его и не пытался требовать с него платы: известно было, что у него в кармане никогда нет ни одного су.

Апогей известности Бальзака совпал по времени с расцветом славы Виктора Гюго. Оба писателя знали и взаимно ценили друг друга, но никакой близости между ними не существовало. Тем более приятно и лестно было Бальзаку, когда глава романтической школы выразил желание посетить его на даче. Леон Гозлан дает нам характерное описание этого свидания двух светил тогдашней литературы:

«Бальзак был одет в живописные лохмотья. Его панталоны без подтяжек по обыкновению расходились с его широчайшим жилетом, его поношенные башмаки не сходились с панталонами; бант его галстука торчал около уха; четыре дня не бритая борода густо разрослась. На Гюго была серая шляпа сомнительного цвета, выцветший синий фрак с золотыми пуговицами в виде кастрюль, черный, истрепанный галстук и большие зеленые очки. Пока подавали завтрак, Бальзак предложил гостю погулять по его владениям. В. Гюго хвалил дачу очень сдержанно. Напрасно Бальзак уверял его, что об этой местности упоминается в мемуарах Сен-Симона; он, видимо, в душе подсмеивался над странной прихотью хозяина, нетвердо ступая по узеньким дорожкам садика, залитым асфальтом. Одно вызвало его восхищение – это огромное ореховое дерево, возвышавшееся почти у подножия холма. Бальзак просиял при восторженном восклицании гостя.

– Да, это чудное дерево, – сказал он, – я недавно купил его у общины. Знаете, что оно дает?

– Так как это орешник, то, вероятно, дает орехи! – ответил Гюго.

– Нет, оно даст 15000 франков дохода! – вскричал Бальзак и, увлекаясь своей фантазией, тут же экспромтом сочинил целую историю: оказалось, что, в силу древнего обычая, остатка феодального права, все жители соседней общины обязаны свозить нечистоты к подножию этого дерева; из этих нечистот выйдет превосходное удобрение, которое Бальзак будет продавать соседним землевладельцам чуть не на вес золота.

– Одним словом, – закончил он, – у меня тут гуано, то самое гуано, которое мириады птиц оставляют на пустынных островах Тихого океана.

– Понимаю, – с олимпийским спокойствием заметил Гюго, – у вас, мой милый Бальзак, гуано, но без птиц.

– Гуано без птиц! – подтвердил Бальзак, громко смеясь этому определению его удивительного феодального удобрения и его неслыханного источника дохода.

Никогда нельзя было решить, насколько Бальзак сам верит тем сказкам, которыми он угощал других. Во всяком случае, увлечение, с которым он рассказывал, было так искренно, что никому не приходило в голову сердиться на него, подозревать его в умышленном обмане. Между прочими разговорами в этот день Гюго рассказывал ему о постановке на сцене своих драм, о тех мучениях, какие приходится выносить драматическому писателю, и о тех выгодах, какие приносят пьесы, которые часто даются в театрах. Воображение Бальзака воспламенилось. Как, он, романист, таким тяжелым трудом зарабатывает свои сантимы и франки, а Гюго, написав пьесу, может спокойно сложить руки: со всякого представления ее в каком бы то ни было театре он получает премию, и сумма этих премий доходит в иной вечер до 400 франков. Бальзак не был жаден к деньгам, но он всегда мечтал о богатстве, которое дало бы ему возможность отдохнуть, не мучиться на обязательной работе. После визита Гюго он решил, что исполнит намерение, и прежде часто приходившее ему в голову, – сделается драматическим писателем. Масса сюжетов для пьес и комического, и трагического содержания сразу зародилась его в голове.

– У меня великолепная идея! – толковал он своим друзьям, – блестящая и солидная, настоящий розовый гранит. Из этого гранита мы выдолбим замечательную пьесу в несколько картин для театра Порт Сен-Мартен. Фредерик (Фредерик Леметр, известный актер того времени) обещал мне взять в ней роль. С Фредериком в главной роли, вы понимаете, у нас будет не меньше 150 представлений по 5 тысяч франков каждое; это со ставит 750 тысяч франков. Теперь считайте: 12 % авторского гонорара составляют более 80 тысяч франков; затем билеты, за которые можно получить еще тысяч пять-шесть; а кроме того, текст пьесы, который мы напечатаем в виде брошюры и будем продавать по 3 франка; 10 тысяч экземпляров дадут 30 тысяч франков; кроме того...»

По обыкновению воображение увлекало автора в мир фантазии, и, не написав еще ни строчки, он уже аккуратно высчитывал все громадные барыши от своих будущих драм.

Одной из фантастических затей Бальзака было приглашение к себе сотрудника, который должен был за стол и квартиру в «Жарди» помогать ему во всех его драматических сочинениях и находить ему всегда, когда потребуется, сюжет, завязку или развязку драмы. На роль этого сотрудника Бальзак выбрал одного болезненного и бездарного молодого писателя. В течение нескольких месяцев он добросовестно кормил и поил его, но без всякой пользы для себя: никакая драматическая идея не приходила в голову молодому человеку. К довершению его неприятного положения, Бальзак требовал у него обыкновенно этих идей ночью, когда сам работал. Встревоженный, полусонный прибегал он в ночном костюме на громкий звонок своего патрона и, зевая, объявлял, что еще не вполне придумал драму, что хотел бы прежде послушать, не сочинил ли чего-нибудь сам Бальзак, может быть, можно соединить две идеи, слить их в одну пьесу...

– Вы спите, любезный друг, – прерывал его Бальзак, – ложитесь, через час я вас позову!

Иногда случалось, что он его звал раз по шести в ночь, и наконец молодой человек не выдержал, сбежал и после не мог без содрогания вспоминать самое имя Бальзака.

Стремление к драматическому писательству охватывало обыкновенно Бальзака приступами и часто проходило бесследно. Но во время одного из таких приступов судьба столкнула его с директором театра, таким же мечтателем, каким был он сам. Г-н Гарель, директор театра Порт Сен-Мартен, несколько раз в жизни разорялся и снова выпутывался из затруднений, а в это время, испробовав на своей сцене и классическую трагедию, и романтическую драму, и ученых обезьян, и прирученных слонов, был снова накануне банкротства. Когда Бальзак предложил, что даст ему пятиактную драму в прозе, он ухватился за него, как утопающий за соломинку, и решил как можно скорее начать репетиции. Между тем драма существовала пока только в мечтах Бальзака. Но дав слово поставить ее, он считал себя обязанным во что бы то ни стало и написать ее. Он бросил на время «Жарди», заперся в своей парижской квартире вдвоем с переписчиком, не видался ни с кем из знакомых и принялся за работу. Пьеса писалась и в то же время репетировалась в театре. Заметив, что у автора еще ничего не готово, актеры заставляли его переделывать каждую сцену, каждую фразу, мучили его своими противоречивыми требованиями, своими критическими замечаниями. Бальзак исправлял, добавлял, сокращал, по несколько раз изменял каждое действие, каждый диалог, а директор театра умолял его спешить, уверял, что не может более держаться. Два с половиной месяца тянулись эти репетиции, эта ежедневная пытка Бальзака. Он похудел, пожелтел, друзья боялись, что он серьезно расхворается. Наконец на афишах появилось объявление о первом драматическом произведении знаменитого романиста, о пьесе «Вотрен», в которой главным действующим лицом является беглый каторжник Вотрен, уже фигурировавший в «Отце Горио» и в других романах Бальзака. Рядом с ним должны были появиться герцоги и маркизы, принцессы и герцогини. Публика заинтересовалась. Ходили слухи, что цензура запретит пьесу. Театр был полон. Первые три акта прошли довольно холодно; в четвертом произошел скандал: Фредерик Леметр, игравший заглавную роль, должен был явиться в каком-то странном костюме мексиканского генерала; многим показалось, что его головное украшение и гримировка напоминают короля, раздались свистки, смех, и пьеса закончилась среди общего шиканья. Друзья Бальзака объясняли провал пьесы случайностью, недоброжелательством публики, завистью журналистов, но это не совсем справедливо: пьеса была действительно слаба, мелодраматична, неестественна. Цензура запретила ее, но совершенно напрасно: безнравственного она в себе ничего не заключала и, вероятно, через несколько представлений перестала бы. привлекать публику.

Вторая попытка Бальзака выступить на поприще драматического писателя оказалась не более удачной. Через два года после падения «Вотрена» он предложил директору театра «Одеон» только что написанную им пятиактную комедию «Les ressources de Quinola» («Проказы Кинолы»). Директор согласился поставить пьесу и пригласил артистов театра послушать ее в чтении автора. Бальзак читал с большим одушевлением и так заразительно хохотал на всех смешных местах, что и слушатели не могли удержаться от смеха. После четвертого акта он остановился, вытер лоб, привел в порядок свой туалет, несколько пострадавший во время оживленного чтения.

– Ну, что же пятый акт! Читайте! – просили актеры.

– Пятый акт у меня еще не написан, друзья мои, – ответил Бальзак, – если хотите, я вам его расскажу!

Он принялся рассказывать, сбиваясь, повторяясь, поправляя самого себя. Слушатели остались недовольны развязкой, тем не менее пьеса была принята театром и репетиции ее начались. Бальзак выговорил себе весь сбор с первых трех представлений и, еще не дописав пятого акта, уже по своему обыкновению строил самые фантастические расчеты. На первое представление он хотел пускать только отборную публику: в партер – кавалеров ордена Св. Людовика; в оркестр – пэров Франции; в ложи 1-го яруса – посланников и дипломатический корпус; во 2-й ярус – депутатов и высших сановников государства; в 3-й – денежную аристократию; в 4-й – богатую буржуазию.

«Скажите всем вашим русским, – пишет он одной своей знакомой русской барыне, – что мне нужны имена и адреса с их личной и письменной рекомендацией для их друзей-мужчин, которые захотят иметь места в оркестре. Ко мне являются по пятидесяти человек в день под ложными именами и не говорят своего адреса, это всё враги, желающие провалить пьесу».

Он сам стал продавать билеты с большим разбором, мечтая о том, чтобы ложи первого и второго ярусов были заняты красавицами, и, чтобы поднять цену, с первого же дня объявлял, что все билеты распроданы, что их можно получить только с большой премией. Первые два-три дня эта хитрость имела успех, и многие заплатили за билеты двойную цену, но затем публика поняла, что не стоит гоняться за билетами непременно на первое представление, лучше подождать второго. В конце концов оказалось, что на первом представлении зал «Одеона» был более чем наполовину пуст. Первый акт прошел весело. Главный герой пьесы Кинола, подражание Фигаро, понравился публике. После второго стали заметны признаки скуки. Действие пьесы разворачивалось медленно, вяло, затемненное разными вставочными эпизодами. После пятого акта занавес упал при свистках публики. После этого Бальзак написал еще три-четыре пьесы, имевшие некоторый успех на сцене; в особенности понравилась публике одна из них, драма из семейной жизни «La Marâtre» («Мачеха»). Его комедия «Mercadet» до сих пор не снята с репертуара «Comédie Franсaise», но она была поставлена на сцене уже после его смерти, со значительными переделками против первоначального текста. Задумано и начато было Бальзаком более двадцати пьес, одна, между прочим, из русской истории: «Pierre et Catherine» («Петр и Катерина»), где на сцене появлялись Петр Великий и Екатерина I, – должна была изображать жизнь Екатерины до ее приезда в Россию и женитьбу Петра. К числу фантастических предприятий Бальзака нельзя не причислить его намерения выступить адвокатом в одном уголовном процессе, наделавшем много шуму во Франции зимой 1838 – 1839 года. Нотариус маленького городка Белей, г-н Пейтель, обвинялся в предумышленном убийстве своей жены и лакея. Бальзак был немного знаком с Пейтелем, который, прежде чем избрать карьеру нотариуса, пытался проявить себя в литературе. Может быть, это личное знакомство заставило его сомневаться в преступности подсудимого, может быть, он был искренно убежден в пристрастности судебного следствия, а может быть, его честолюбию льстила надежда присоединить к лаврам писателя лавры адвоката, во всяком случае, при первом известии об аресте Пейтеля он объявил, что выступает его защитником. Дело было сложное и тонкое. Преступление было совершено на большой дороге, на мосту, в одной версте от города; лакей убит несколькими ударами молотка, жена – двумя выстрелами из револьвера. Пейтель сознался в убийстве слуги, объясняя его минутной запальчивостью, но утверждал, что не имел намерения убить жену, что его выстрел случайно задел ее. Прокурорский надзор обвинял его в двойном убийстве с корыстною целью воспользоваться наследством жены. Эта корыстная цель была недостаточно доказана, но весь город знал, что Пейтель женился по расчету, что супруги жили весьма недружно, и случайность убийства представлялась слишком маловероятной. Друзья Бальзака советовали ему не мешаться в это темное дело, юристы заранее злорадствовали, предвкушая все промахи, какие может наделать романист, взявшийся за чуждую ему специальность, но это не остановило Бальзака. Правда, он не решился явиться со своей защитительной речью на суд в Бург, где рассматривалось дело, но, когда приговор был произнесен, когда суд, признав обвинение доказанным, приговорил подсудимого к смертной казни, он взялся хлопотать о кассации и в то же время поместил в газете «Siècle» длинную и горячую «Записку», которая должна была представить обстоятельства дела в совершенно новом виде. В этой записке он следит за всей жизнью Пейтеля и объясняет показания свидетелей, обвинявших его в корыстолюбии и нечестности, исключительно ненавистью провинциалов к парижанину, который не мог разделить их интересов, их взгляда на жизнь. На основании отчасти личного знакомства с подсудимым, а главным образом своей романтической фантазии, он воссоздает личность убийцы совершенно не в том невыгодном свете, в каком она явилась на суде перед присяжными. Он упрекает следствие в пристрастности, в недостаточной тщательности и высказывает твердое убеждение, что в случае кассации другой состав присяжных наверняка вынесет подсудимому оправдательный приговор. Враги Бальзака уверяли, что именно эти слова «Записки» и погубили Пейтеля; что кассационный суд утвердил приговор Бургского суда именно потому, что побоялся, как бы другой состав присяжных случайно не оправдал человека, преступление которого возмущало общественную совесть. Кроме того, Бальзаку ставили в вину, что в пылу своей защиты он не слишком деликатно отнесся к жертвам преступления и позволил себе некоторые инсинуации, затрагивавшие честь покойной г-жи Пейтель. Как бы то ни было, Бальзаку не удалось спасти Пейтеля от казни, и вся эта попытка подражания знаменитому защитнику Калласа не увеличила славы Бальзака, а, напротив, доставила ему только неприятности.

Глава VIII

Отношение к женщинам. – Г-жа Ганская. – Поздняя любовь. – Путешествие в Рим. – «Человеческая комедия». – Дом на улице Фортюне.

«Писатель не должен иметь связей с женщинами, – говорил Бальзак своему приятелю, Теофилю Готье, – это слишком большая потеря времени; с ними можно позволять себе только одно – переписку; это изощряет слог».

Следуя этой программе, Бальзак всю свою жизнь вел очень деятельную переписку с женщинами, но по тону и содержанию его писем ясно видно, что они писались не ради слога. Напротив, большинство их дышит самым искренним чувством, откровенностью, доходящей иногда до наивности. Первой и главной корреспонденткой его была сестра, г-жа Сюрвиль, потом мать, а затем целый ряд женщин, с которыми его связывали или прочные привязанности, или мимолетные увлечения, или просто тщеславие писателя, которому приятно получать раздушенные послания, наполненные самыми восторженными отзывами о его произведениях. В своих отношениях с женщинами Бальзак всегда был скромен, деликатен и несколько сентиментален. У него чувство преобладало над чувственностью; он считал унизительной для себя связь исключительно физическую, не освященную взаимной любовью. Он пользовался успехом у женщин, но это не был успех Дон-Жуана, покорителя сердец. Женщины любили в нем остроумного собеседника, добродушно-веселого фантазера, ценили его тонкую наблюдательность, его способность понимать и прощать женские слабости и женские увлечения. Его привычка хвалить себя и свои произведения, рассказывать все подробности своей домашней жизни и своих денежных затруднений не возмущала их, а скорей трогала, как ребяческая наивность. Даже самая наружность Бальзака располагала скорей к дружбе, чем к страстной любви: он был маленького роста, коренастого сложения, к 40 годам сильно растолстел; большая голова его была покрыта шапкой густых темных волос; полные красные щеки и толстые губы придавали всей его физиономии выражение добродушия; это же добродушие светилось и в его умных, необыкновенно выразительных глазах. Манеры у него были, скорее, свободные, чем изящные, он говорил громким голосом, размахивал руками, бегал по комнате из угла в угол, громко хохотал. Своей внешностью он занимался только в тот короткий период, когда хотел понравиться герцогине де Кастри; вообще же он, за редкими исключениями, одевался небрежно, носил «толстое» белье, неуклюжую обувь, нелепые шляпы. В рассказах современников, в его письмах мы находим мало следов любовных приключений, но зато находим несколько имен женщин, с которыми его соединяла прочная дружба: г-жи Берни, Карро, Ж. Санд, Эм. Жирарден, герцогини д'Абрантес и, наконец, Ганской, которую он знал и любил 16 лет, прежде чем сделаться ее мужем.

Первое знакомство Бальзака с г-жой Ганской началось с переписки. Графиня Эвелина Ржевусская происходила из семьи обедневших польских аристократов и в 16 лет вышла замуж за богатого киевского помещика Венцеслава Ганского, который был гораздо старше ее и почти безвыездно жил в своем имении. В деревенской глуши молодая женщина пристрастилась к чтению, преимущественно произведений французской литературы.

Романы Бальзака производили на нее сильное впечатление, особенно пленили ее «Scène de la vie privée» («Сцены из частной жизни»). В «Шагреневой коже» и в особенности в «Физиологии брака» ее неприятно поразили некоторый цинизм и скептицизм автора, и она решила высказать ему свое мнение. Вести открыто переписку с французским писателем было немыслимо для русской помещицы, находившейся под бдительным надзором хотя и добродушного, но ревнивого мужа и разных местных кумушек. Г-жа Ганская писала тайком, пользуясь для пересылки своих писем услугами своей гувернантки-швейцарки, скрывала от Бальзака свое имя и адрес, просила его только помещать в журнале «Quotidienne» извещения о получении ее писем. В этих письмах выражалось такое наивное поклонение и романисту, и человеку, они были написаны так умно и изящно, личность корреспондентки, окутанная покровом тайны, являлась в них настолько привлекательной, что Бальзак сразу заинтересовался ими.

В сентябре 1833 года он получил извещение, что «иностранка» находится в Невшателе и может повидаться с ним. Он немедленно отправился в Швейцарию. Первое свидание произошло в саду гостиницы «Сокол», и подробности его пересказываются совершенно по-разному: одни говорят, что, увидав г-жу Ганскую среди многочисленного общества, Бальзак сразу узнал ее, что она страшно взволновалась при его приближении, и они почти упали в объятия друг друга, восклицая: «Ева!» – «Оноре!» Другие утверждают, что знакомство произошло более общепринятым способом, что г-жа Ганская была даже несколько разочарована при виде толстенькой, коротенькой фигуры предмета своего заочного обожания. Во всяком случае, Бальзак скоро заставил ее забыть это мимолетное разочарование и явился перед ней тем тонким, увлекательным собеседником, который умел внушать доверие женщинам и пленять их сердца. На Бальзака это первое свидание с его анонимной корреспонденткой произвело сильное впечатление. Вот что он пишет по этому поводу сестре: «Мне очень хотелось рассказать тебе о моем путешествии. Я нашел там все, что может льстить беспредельному тщеславию животного, называемого человеком, и тщеславию поэта, который, несомненно, самый тщеславный из всех людей. Но что я говорю – тщеславие! Нет, не в том дело. Я просто счастлив, идеально счастлив и пока en tout bien, tout honneur[6]. Увы! В течение пяти дней ее проклятый муж ни на шаг не отходил от нас, постоянно вертелся между юбкой жены и моим жилетом. Притом же в маленьком городке никакая женщина, тем более иностранка, не может ступить шагу, чтобы ее не заметили. Я был вне себя, всякое стеснение для меня мучительно. Самое главное, что ей всего 27 лет и что она чудно хороша; у нее самые роскошные на свете черные волосы, нежная, очаровательно тонкая кожа брюнетки, восхитительная, маленькая ручка и наивное 27-летнее сердечко; это настоящая m-me de Линвелос, неосторожная до того, что бросилась мне на шею при всех. Не стану говорить тебе о ее громадном богатстве, оно ничего не значит при подобной красоте. Глаза у нее темные, но когда оживляются, то принимают чудно-сладострастное выражение. Я почувствовал себя опьяненным любовью. Тебе одной, милая сестра, тебе, старому товарищу моих печалей и слез, могу я рассказать о своей радости, и эта тайна должна умереть в твоем сердце. Я никогда не позволяю себе ни малейшего фатовства в отношениях с женщинами; исключение составляет разве маркиза де Кастри, но она не боится громкой известности. Я не хочу, чтобы моя нескромность была причиной какого-нибудь несчастья. Сожги же это мое письмо. Господи, как прекрасны Val de Traners[7] и Бьенское озеро! Мы отправили туда ее мужа приготовить завтрак, а сами остались сидеть под тенью большого дуба и там обменялись тайком первым поцелуем. Так как ее мужу без малого 60 лет, то я поклялся ждать ее, а она поклялась сохранить для меня руку и сердце».

Г-жа Ганская действительно обладала привлекательной внешностью; она была среднего роста, стройная, грациозная; черные глубокие глаза ее блестели умом, необыкновенно маленькие розовые губки мило улыбались, выдающейся особенностью ее лица был большой, открытый, красиво очерченный лоб. Она была хорошо образована, знакома с европейскими литературами, интересовалась вопросами искусства. По натуре спокойная, более нежная, чем страстная, она отличалась наклонностью к мистицизму и сильно развитыми аристократическими пристрастиями. Муж ее, не подозревавший коварных замыслов Бальзака, полюбил его как веселого собеседника и настойчиво звал к себе в деревню. Бальзак с радостью принял это приглашение и обещал непременно приехать, как только ему позволят дела, а пока просил и получил от Ганской позволения писать ей. Между ними завязалась переписка, тянувшаяся много лет и скрепившая их взаимные отношения. Бальзак пишет ей обо всем: о своих литературных планах, о своих денежных затруднениях, о своих надеждах и своих разочарованиях. Он рассказывает ей и о своем путешествии в Сардинию, и о своих успехах в аристократическом салоне принцессы Бельджиозо, и о своих ссорах с журналистами и издателями. Ганская высказывает беспокойство по поводу дошедших до нее слухов о его сближении с герцогиней де Кастри, и он спешит разубедить ее: «Вы говорите мне о г-же Кастри, – пишет он, – я с ней в отношениях изысканной любезности, в таких отношениях, которые и вы не могли бы не одобрить».

В 1835 году Бальзаку, несмотря на денежные затруднения и усиленную работу, удалось повидаться с Ганской: она гостила некоторое время в Вене, и он два раза приезжал к ней туда. Г-жа Ганская была тронута этим доказательством расположения романиста, встретила его самым радушным образом и окружила той любезной заботливостью, к которой он был всегда очень чувствителен. Вернувшись в Париж, он писал ей:

«Не воображайте, что я перестаю думать о вас, даже когда я так занят, как теперь; в часы утомления и отчаянья, в те часы, когда энергия падает, когда сидишь в кресле с опущенными руками, с поникшей головой, с ослабевшим телом и вялым умом, крылья воспоминания невольно переносят к тем минутам, когда наслаждался отдыхом под свежей, зеленой тенью, к тому дню, когда спешил на свиданье с женщиной, которая улыбается мне издали, несмотря на разделяющее нас расстояние, с женщиной, сердце которой – сама чистота, сама искренность, с женщиной, которая возбуждает, одушевляет, дает душевные наслаждения и восстанавливает силы так называемого таланта. Вы для меня все это! Вам это хорошо известно, так не смейтесь же над моими чувствами, как вы это иногда делаете!»

Г-н Ганский часто подтрунивал над отношением жены к Бальзаку, говоря, что писатели – народ опасный для женского сердца. Ганская передала эти слова своему другу, который отвечал ей с грустью: «Г-н Ганский слишком добр, воображая, будто писатели воспламеняют сердца женщин. Мне этого нечего бояться, я безопасен для других, и сам не подвергаюсь опасности».

В начале 1843 года Ганская овдовела. Между нею и ее мужем никогда не существовало горячей любви, они жили мирно, соблюдая всю видимость счастливых супругов, но его смерть не была для нее тяжелым ударом. Она оплакала его, сколько требовали приличия, и занялась устройством дел по богатому наследству, доставшемуся ей и ее единственной дочери, опекуншей которой она была назначена. Ради этих дел она отправилась в Петербург. Бальзак давно не видался с нею, даже переписка их стала менее оживленной в последнее время вследствие болезни г-на Ганского. Теперь, узнав, что она свободна и в Петербурге, он поспешил к ней. Два месяца провел он около нее, и в это время любовь превратилась в настоящую страсть. Работа призывала его обратно в Париж, но он не решался уехать до тех пор, пока Ганская не дала ему слова, что на будущий год приедет для свидания с ним в Дрезден.

«Дорогая графиня, – писал он ей из Берлина, – я приехал сюда в 6 часов и отдохнул в дороге только раз, 12 часов в Тильзите. Пока я был на русской земле, мне казалось, что я все еще подле вас, и, хотя я не чувствовал особенной веселости, вы должны были видеть по моей записочке из Таурогена, что я еще имел силы смеяться над собственным горем. Я ощущаю в себе громадную пустоту, которая все увеличивается и от которой ничто не может избавить меня».

В Берлине его посетил Александр Гумбольдт, который передал ему лестные отзывы о его произведениях короля и королевы прусских; французский посланник убеждал его погостить несколько дней в столице Пруссии, где в его честь готовилось празднество, но он спешил в Париж к своей работе.

«Я более чем когда-нибудь сознаю, – писал он Ганской, – что без вас мне ничего не нужно, и чем больше пространство, разделяющее нас, тем сильнее чувствую я соединяющие нас узы».