Замогильные записки Пикквикского клуба

— Давно ли здѣсь проѣхала почтовая карета? — спросилъ м-ръ Уардль.

— Чего?

Уардль повторилъ свой вопросъ.

— То-есть, вашей милости, если не ошибаюсь, угодно знать, какъ давно по этому тракту проскакалъ почтовый экипажъ?

— Ну да.

— A я сначала никакъ не мотъ взять въ толкъ, о чемъ ваша милость спрашивать изволитъ. Ну, вы не ошиблись, почтовый экипажъ проѣхалъ… точно проѣхалъ.

— Давно ли?

— Этого заподлинно не могу растолковать. Не такъ чтобы давно, а, пожалуй, что и давно… такъ себѣ, я полагаю, часа два или около того, а, пожалуй, что и слишкомъ!

— Какой же экипажъ? карета?

— Да, была и карета. Кажись, такъ.

— Давно ли она проѣхала, мой другъ? — перебилъ м-ръ Пикквикъ ласковымъ тономъ. — Съ часъ будетъ?

— Пожалуй, что и будетъ.

— Или часа два?

— Немудрено, что и два.

— Ступайте, ребята, чортъ съ нимъ! — закричалъ сердитый джентльменъ. — Отъ этого дурака во сто лѣтъ ничего не узнаешь?

— Дурака! — повторилъ старикъ, оскаливая зубы и продолжая стоять среди дороги, между тѣмъ какъ экипажъ исчезалъ въ отдаленномъ пространствѣ. — Самъ ты слишкомъ уменъ: потерялъ ни за что, ни про что цѣлыхъ пятнадцать минутъ и ускакалъ какъ оселъ! Если тамъ впереди станутъ тебя дурачить такъ же, какъ и я, не догнать тебѣ другой кареты до апрѣля мѣсяца. Мудрено ли бы догадаться старому хрычу, что здѣсь получено за молчокъ малую толику? Скачи себѣ: ни лысаго бѣса не поймаешь! Дуракъ!

И долго почтенный старичокъ самодовольно скалилъ зубы и почесывалъ затылокъ. Наконецъ, затворилъ онъ ворота и вошелъ въ свою будку.

Карета между тѣмъ безъ дальнѣйшихъ остановокъ продолжала свой путь до слѣдующаго станціоннаго двора. Луна, какъ предсказалъ Уардль, скоро закатилась; многочисленные ряды мрачныхъ облаковъ, распространяясь по небесному раздолью, образовали теперь одну густую черную массу, и крупныя капли дождя, постукивая исподволь въ окна кареты казалось, предсказывали путешественникамъ быстрое приближеніе бурной ночи. Противный вѣтеръ бушевалъ въ неистовыхъ порывахъ по большой дорогѣ и печально гудѣлъ между листьями деревъ, стоявшихъ по обѣимъ сторонамъ. М-ръ Пикквикъ плотнѣе закутался шинелью, забился въ уголъ кареты, и скоро погрузился въ глубокій сонъ, отъ котораго только могли пробудить его остановка экипажа, звонъ станціоннаго колокола и громкій крикъ старика Уардля, нетерпѣливо требовавшаго новыхъ лошадей.

Встрѣтились непріятныя затрудненія. Ямщики спали на сѣнныхъ сушилахъ богатырскимъ сномъ, и станціонный. смотритель едва могъ разбудить ихъ черезъ пять минутъ. Потомъ — долго не могли найти ключа отъ главной конюшни, и когда, наконецъ, ключъ былъ найденъ, сонные конюхи вынесли не ту сбрую и вывели не тѣхъ лошадей. Церемонія запряжки должна была начаться снова. Будь здѣсь м-ръ Пикквикъ одинъ, погоня, безъ всякаго сомнѣнія, окончилась бы этой станціей; но старикъ Уардль былъ неугомоненъ и упрямъ: онъ собственными руками помогалъ надѣвать хомуты, взнуздывать лошадей, застегивать постромки, и, благодаря его хлопотливымъ распоряженіямъ, дѣло подвинулось впередъ гораздо скорѣе, чѣмъ можно было ожидать.

Карета помчалась опять по большой дорогѣ; но теперь передъ нашими путешественниками открывалась перспектива, не имѣвшая въ себѣ никакихъ привлекательныхъ сторонъ. До слѣдующей станціи было слишкомъ пятнадцать миль; ночь темнѣла больше и больше съ каждою минутой; вѣтеръ завылъ, какъ голодный волкъ, и тучи разразились проливнымъ дождемъ. Съ такими препятствіями бороться было трудно. Былъ часъ за полночь, и прошло слишкомъ два часа, когда карета подъѣхала, наконецъ, къ станціонному двору. Здѣсь однакожъ судьба, повидимому, сжалилась надъ нашими путешественниками и оживила надежды въ ихъ сердцахъ.

— Давно ли воротилась эта карета? — закричалъ старикъ Уардль, выпрыгивая изъ своего собственнаго экипажа и указывая на другой, стоявшій среди двора и облѣпленный свѣжей грязью.

— Не больше четверти часа, сэръ, — отвѣчалъ станціонный смотритель, къ которому былъ обращенъ этотъ вопросъ.

— Леди и джентльменъ?

— Да, сэръ.

— Пожилая леди, желтая, дурная?

— Да.

— Джентльменъ сухопарый, высокій, тонконогій, словно вѣшалка?

— Да, сэръ.

— Ну, Пикквикъ, это они, они! — воскликнулъ м-ръ Уардль.

— Они, жаловались, что немножко запоздали, — проговорилъ станціонный смотритель.

— Они, Пикквикъ, ей Богу они! — кричалъ м-ръ Уардль. — Четверку лошадей — живѣй! Мы ихъ настигнемъ, прежде чѣмъ доѣдутъ они до станціи. Гинею на водку, ребята, пошевеливайтесь!

И въ состояніи необыкновеннаго возбужденія физическихъ силъ пожилой джентльменъ засуетился и запрыгалъ по широкому двору, такъ что его суетливость электрическимъ образомъ подѣйствовала на самого Пикквика, который тоже, приподнявъ подолъ длинной шинели, перебѣгалъ отъ одной лошади къ другой, кричалъ на ямщиковъ, махалъ руками, притрогивался къ дышлу, хомутамъ, въ несомнѣнномъ и твердомъ убѣжденіи, что отъ всѣхъ этихъ хлопотъ приготовленія къ поѣздкѣ должны сократиться по крайней мѣрѣ вполовину.

— Влѣзайте, влѣзайте! — кричалъ м-ръ Уардль, впрыгивая въ карету и захлопывая дверцу съ правой стороны. — Живѣй, Пикквикъ, живѣй!

И прежде, чѣмъ м-ръ Пикквикъ сообразилъ, о чемъ идетъ рѣчь, дюжая рука одного изъ ямщиковъ втолкнула его въ карету съ лѣвой стороны, захлопнула дверцу, и экипажъ стремглавъ помчался со двора.

— Вотъ мы и пошевеливаемся! — сказалъ пожилой джентльменъ одобрительнымъ тономъ.

Они точно шевелились, и м-ръ Пикквикъ чувствовалъ всю силу исполинскихъ движеній, когда его начало перебрасывать съ одной стороны на другую.

— Держитесь крѣпче! — сказалъ Уардль, когда м-ръ Пикквикъ толкнулся однажды своей головой объ его плечо.

— Въ жизнь никогда я не чувствовалъ такой встряски, — отвѣчалъ бѣдный м-ръ Пикквикъ.

— Ничего, ничего, мы ихъ нагонимъ! Держитесь крѣпче.

М-ръ Пикквикъ забился въ утолъ. Карета помчалась еще быстрѣе.

Такъ промчались они около трехъ миль. Наконецъ, м-ръ Уардль, наблюдавшій изъ окна минуты двѣ или три, обратилъ на м-ра Пикквика свое лицо, обрызганное грязью и вскричалъ нетерпѣливымъ тономъ:

— Вотъ они!

М-ръ Пикквикъ высунулъ свою голову изъ окна. Гакъ точно: карета, заложенная четверкой лошадей, мчалась во весь галопъ не въ дальнемъ разстояніи отъ нихъ.

— Живѣй, ребята, живѣй! — По гинеѣ на брата!

Быстроногіе кони первой кареты мчались во весь опоръ; кони м-ра Уардля вихремъ летѣли по ихъ слѣдамъ.

— Я вижу его голову! — воскликнулъ раздражительный джентльменъ. — Вонъ она, чертова башка!

— И я вижу, — сказалъ м-ръ Пикквикъ. — Вонъ онъ, проклятый Джингль!

М-ръ Пикквикъ не ошибся. Лицо кочующаго актера, совершенно залѣпленное грязью, явственно выставлялось изъ кареты, и можно было различить, какъ онъ дѣлаетъ неистовые жесты, ободряя ямщиковъ ускорить бѣгъ измученныхъ коней.

Завязалась отчаянная борьба. Деревья, заборы и поля пролетали передъ ними съ быстротой вихря, и черезъ нѣсколько минутъ путешественники наши были почти подлѣ первой кареты. Они слышали даже, какъ дребезжалъ охриплый голосъ Джингля, кричавшаго на ямщиковъ. Старикъ Уардль бѣсновался и выходилъ изъ себя. Онъ дюжинами посылалъ впередъ энергическія проклятія всѣхъ возможныхъ видовъ и родовъ, сжималъ кулаки и грозно обращалъ ихъ на предметъ своихъ негодованій; но м-ръ Джингль отнюдь не позволялъ себѣ выходить изъ предѣловъ джентльменскихъ приличій: онъ исподволь бросалъ на своего преслѣдователя презрительную улыбку и отвѣчалъ на его угрозы торжественнымъ крикомъ, когда лошади его, повинуясь убѣдительнымъ доказательствамъ кнута, ускоряли быстроту своего бѣга.

Лишь только м-ръ Пикквикъ усѣлся на свое мѣсто, и м-ръ Уардль, надсадившій свою грудь безполезнымъ крикомъ, всунулъ свою голову въ карету, какъ вдругъ страшный толчокъ заставилъ ихъ судорожно отпрянуть отъ своихъ относительныхъ угловъ. Раздался сильный трескъ, крикъ, гвалтъ, — колесо покатилось въ канаву — карета опрокинулась на бокъ.

Черезъ нѣсколько секундъ общей суматохи — барахтанья лошадей и дребезжанья стеколъ — м-ръ Пикквикъ почувствовалъ, какъ высвободили его изъ-подъ руинъ опрокинутаго экипажа и какъ, наконецъ, поставили его на ноги среди грязной дороги. Высвободивъ свою голову изъ капюшона шинели и поправивъ очки на своихъ глазахъ, великій мужъ поспѣшилъ бросить орлиный взглядъ на окружающіе предметы.

Старикъ Уардль, въ изорванномъ платьѣ и безъ шляпы, стоялъ подлѣ м-ра Пикквика, любуясь на обломки опрокинутаго экипажа. Ямщики, ошеломленные паденіемъ съ козелъ и облѣпленные толстыми слоями грязи, стояли подлѣ своихъ измученныхъ коней. Впереди, не дальше какъ въ пятидесяти шагахъ, виднѣлся другой экипажъ, придержавшій теперь своихъ лошадей. Кучера съ грязными лицами, обращенными назадъ, ухмылялись и оскаливали зубы, между тѣмъ какъ м-ръ Джингль съ видимымъ удовольствіемъ смотрѣлъ изъ окна кареты на пораженіе своихъ преслѣдователей. Темная ночь уже смѣнилась разсвѣтомъ, и вся эта сцена была совершенно видима для глазъ при блѣдномъ утреннемъ свѣтѣ.

— Э-гой! — заголосилъ безстыдный Джингль. — Перекувырнулись, господа? Жаль. Какъ ваши кости?… Джентльмены пожилые… тяжелые… съ грузомъ… очень опасно!

— Ты негодяй! — проревѣлъ въ отвѣтъ м-ръ Уардль.

— Ха, ха, ха! Благодаримъ за комплиментъ… сестрица вамъ кланяется… благополучна и здорова… проситъ не безпокоиться… ѣхать назадъ… поклонъ олуху Топману. Ну, ребята!

Ямщики взмахнули бичами, отдохнувшіе кони помчались съ новой быстротой, м-ръ Джингль махнулъ на прощанье бѣлымъ платкомъ изъ окна своей кареты.

Ничто во всей исторіи, ни даже самое паденіе, не могло поколебать невозмутимаго и плавнаго теченія мыслей въ крѣпкой головѣ президента Пикквикскаго клуба. Но отчаянная дерзость шарлатана, занявшаго сперва деньги y его любезнаго ученика и потомъ въ благодарность осмѣлившагося назвать его олухомъ… нѣтъ, это было невыносимо, нестерпимо! М-ръ Пикквикъ съ трудомъ перевелъ свой духъ, покраснѣлъ чуть не до самыхъ очковъ и произнесъ весьма медленнымъ, ровнымъ и чрезвычайно выразительнымъ тономъ:

— Если я гдѣ-нибудь и когда-нибудь встрѣчу этого человѣка, я… я… я…

— Да, да, все это очень хорошо, — возразилъ м-ръ Уардль, — но пока мы здѣсь стоимъ и говоримъ, они успѣютъ выпросить позволеніе и обвѣнчаться.

М-ръ Пикквикъ пріостановился и крѣпко закупорилъ мщеніе въ своей богатырской груди.

— Далеко ли до станціи? — спросилъ м-ръ Уардль одного изъ ямщиковъ.

— Шесть миль или около того: такъ, что ли, Томми?

— Нѣтъ, братъ, врешь: слишкомъ шесть миль. Онъ вретъ, сэръ, до слѣдующей станціи будетъ гораздо больше шести миль.

— Дѣлать нечего, Пикквикъ; пойдемте пѣшкомъ.

— Пойдемте, пойдемте! — отвѣчалъ этотъ истинно-великій человѣкъ.

Одинъ изъ ямщиковъ поскакалъ верхомъ за новыми лошадьми и экипажемъ; другой остался среди дороги караулить усталыхъ коней и разбитую карету. М-ръ Пикквикъ и м-ръ Уардль бодро выступали впередъ, окутавъ напередъ свои головы и шеи огромными платками для предохраненія себя отъ крупныхъ капель дождя, который лилъ теперь обильнымъ потокомъ на грязную землю.

Глава X. Чудное безкорыстіе и нѣкоторыя другія весьма замѣчательныя черты въ характерѣ м-ра Альфреда Джингля

Есть въ Лондонѣ нѣсколько старинныхъ гостиницъ, служившихъ нѣкогда главными квартирами для знаменитыхъ дилижансовъ, — въ тѣ счастливые дни, когда дилижансы играли главную и существенную роль въ исторіи сухопутныхъ путешествій. Въ настоящее время, послѣ всесильнаго владычества желѣзныхъ рельсовъ, осиротѣлыя гостиницы превратились въ скромныя подворья для сельскихъ экипажей, и столичный житель почти знать не хочетъ о ихъ существованіи, исключительно полезномъ для однихъ провинціаловъ.

Въ модныхъ частяхъ города ихъ нѣтъ и быть не можетъ при настоящемъ порядкѣ вещей, и путешественникъ, отыскивая какой-нибудь изъ подобныхъ пріютовъ, долженъ забраться въ грязныя и отдаленныя захолустья, оставшіяся здравыми и невредимыми среди всеобщаго бѣшенства къ нововведеніямъ всякаго рода.

Въ кварталѣ Боро за Лондонскимъ мостомъ вы можете, если угодно, отыскать полдюжины старыхъ гостиницъ, въ совершенствѣ удержавшихъ свою физіономію давно прошедшихъ временъ. Это большія, длинныя, закоптѣлыя кирпичныя зданія съ галлереями и фантастическими переходами, способными доставить цѣлыя сотни матеріаловъ для страстныхъ и страшныхъ повѣстей въ сантиментальномъ родѣ, и мы не преминули бы обратиться къ этому обильному источнику, еслибъ намъ пришло въ голову разсказать фантастическую сказку.

Поутру на другой день послѣ событій, описанныхъ въ послѣдней главѣ, на дворѣ гостиницы "Бѣлаго Оленя", что за Лондонскимъ мостомъ, на соррейской сторонѣ, долговязый малый, перегнутый въ три погибели, ваксилъ и чистилъ щеткой сапоги. Онъ былъ въ черной коленкоровой курткѣ съ синими стеклянными пуговицами, въ полосатомъ нанковомъ жилетѣ и сѣрыхъ брюкахъ изъ толстаго сукна. Вокругъ его шеи болтался красный платокъ самаго яркаго цвѣта, и голова его украшалась бѣлою шляпой, надѣтой набекрень. Передъ нимъ стояли два ряда сапоговъ, одинъ вычищенный, другой грязный, и при каждомъ прибавленіи къ вычищенному ряду, онъ пріостанавливался на минуту отъ своей работы, чтобъ полюбоваться на ея блестящій результатъ.

На дворѣ "Бѣлаго Оленя" не было почти никакихъ слѣдовъ кипучей дѣятельности, составляющей обыкновенную характеристику большихъ гостиницъ. Три или четыре громоздкихъ воза, которыхъ верхушки могли бы достать до оконъ второго этажа въ обыкновенномъ домѣ, стояли подъ высокимъ навѣсомъ, распростертымъ по одну сторону двора, между тѣмъ какъ другой возъ, готовый, повидимому, начать свою дальнѣйшую поѣздку, былъ выдвинутъ на открытое пространство. Въ главномъ зданіи трактира помѣщались нумера для пріѣзжихъ, раздѣленные на два длинные ряда темной и неуклюжей галлереей. Изъ каждаго нумера, какъ водится, были проведены по два звонкихъ колокольчика, одинъ въ буфетъ, другой въ кофейную залу. Два или три фіакра, одинъ шарабанъ, двѣ брички и столько же телѣгъ покатывались, безъ всякой опредѣленной цѣли, по различнымъ частямъ широкаго двора, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, тяжелый лошадиный топотъ и храпъ давалъ знать кому слѣдуетъ о присутствіи отдаленной конюшни съ двумя дюжинами пустыхъ стойлъ, по которымъ безпечно разгуливалъ самодовольный козелъ, неизмѣнный другъ и совѣтникъ усталыхъ коней. Если къ этому прибавить еще съ полдюжины людей, спавшихъ на открытомъ воздухѣ подъ навѣсомъ сарая, то читатель получитъ, вѣроятно, довольно полную картину, какую дворъ "Бѣлаго оленя" представлялъ въ настоящее достопамятное утро.

Раздался громкій и пронзительный звонокъ, сопровождавшійся появленіемъ смазливой горничной на верхнемъ концѣ галлереи. Она постучалась въ дверь одного изъ нумеровъ, вошла, получила приказаніе и выбѣжала на противоположный конецъ галлереи, откуда было открыто окно во дворъ.

— Самъ!

— Чего? — откликнулся голосъ человѣка въ бѣлой шляпѣ.

— Двадцать второй нумеръ спрашиваетъ сапоги.

— Скажите двадцать второму нумеру, что сапоги его стоятъ смирно и ждутъ своей очереди.

— Не дурачьтесь, пожалуйста, Самъ: джентльменъ говоритъ, что апоги нужны ему сейчасъ, сію минуту! Слышите ли?

— Какъ не слышать васъ, соловей мой голосистый! Очень слышу, ласточка вы моя. Да только вотъ что, касатка: здѣсь, видите ли, одиннадцать паръ сапоговъ да одинъ башмакъ, который принадлежитъ шестому нумеру съ деревянной ногой. Одиннадцать сапоговъ, трещетка вы моя, должны быть приготовлены къ половинѣ девятаго, a башмакъ къ девяти. Что за выскочка двадцать второй нумеръ? Скажите ему, сорока вы моя, что на все бываетъ свой чередъ, какъ говаривалъ одинъ ученый, собираясь идти въ кабакъ.

И, высказавъ эту сентенцію, долговязый малый, перегнувшись въ три погибели, принялся съ новымъ рвеніемъ за свою работу.

Еще раздался звонокъ, и на этотъ разъ явилась на галлереѣ почтенная старушка, сама содержательница "Бѣлаго Оленя".

— Самъ! — вскричала старушка. — Куда онъ дѣвался, этотъ пучеглазый лѣнивецъ. Вы здѣсь, Самъ. Что-жъ вы не отвѣчаете?

— Какъ же мнѣ отвѣчать, сударыня, когда вы сами кричите? — возразилъ Самъ довольно грубымъ тономъ. — "Молчи и слушай", говорилъ одинъ философъ, когда…

— Молчи, пустой болтунъ! Вычистите сейчасъ же вотъ эти башмаки для семнадцатаго нумера, и отнесите ихъ въ гостиную, что въ первомъ этажѣ, пятый нумеръ.

Старушка бросила на землю башмаки и ушла.

— Пятый нумеръ, — говорилъ Самъ, поднимая башмаки и вынимая кусокъ мѣла изъ своего кармана, чтобъ сдѣлать замѣтку на ихъ подошвахъ. — Дамскіе башмаки въ гостиной. Это, видно, не простая штучка!

— Она пріѣхала сегодня поутру, — сказала горничная, продолжавшая стоять на галлереѣ,- пріѣхала въ почтовой каретѣ вмѣстѣ съ джентльменомъ, который требуетъ свои сапоги. И вамъ лучше прямо приниматься за свое дѣло и не болтать всякаго вздора: вотъ все, что я вамъ скажу.

— Что-жъ вы объ этомъ не объявили прежде? — сказалъ Самъ съ великимъ негодованіемъ, отдѣляя джентльменскіе сапоги отъ грязной группы ихъ товарищей. — Я вѣдь прежде думалъ, что онъ такъ себѣ какой-нибудь скалдырникъ въ три пени за чистку. Вишь ты, джентльменъ и леди въ почтовой каретѣ! Это, авось, пахнетъ двумя шилингами за разъ.

И подъ вліяніемъ этого вдохновительнаго размышленія м-ръ Самуэль принялся за свою работу съ такимъ пламеннымъ усердіемъ, что менѣе чѣмъ въ пять минутъ джентльменскіе сапоги и башмаки знатной леди сіяли самымъ яркимъ блескомъ. Полюбовавшись на произведеніе своего искусства, онъ взялъ ихъ въ обѣ руки и немедленно явился передъ дверью пятаго нумера.

— Войдите! — воскликнулъ мужской голосъ въ отвѣтъ на стукъ Самуэля.

Онъ вошелъ и отвѣсилъ низкій поклонъ, увидѣвъ предъ собой леди и джентльмена, сидѣвшихъ за столомъ. Затѣмъ, поставивъ сапоги y ногъ джентльмена, a башмаки y ногъ знатной дамы, онъ поклонился еще разъ и попятился назадъ къ дверямъ.

— Послушайте, любезный! — сказалъ джентльменъ.

— Чего изволите, сэръ?

— Не знаете ли вы, гдѣ… гдѣ выпрашиваютъ позволеніе на женитьбу?

— Есть такая контора, сэръ.

— Ну, да, контора. Знаете вы, гдѣ она?

— Знаю, сэръ.

— Гдѣ же?

— На Павловскомъ подворьѣ, сэръ, подлѣ книжной лавки съ одной стороны. Мальчишки покажутъ, сэръ.

— Какъ мальчишки?