Искатель. 1964. Выпуск №6

— Ты, Гриша, вперед иди, а я машину поведу.

— Нет, давай уж я. За нее я в первую голову в ответе.

— Зато глаз у тебя верный. А у меня что-то плохо с глазами.

— Я тоже, пожалуй, выйду, — сказал Потапов.

Двигаю машину осторожно. Каждый камешек будто не гусеницами, а своими пальцами ощущаю. Вправо не гляжу. Там обрыв, торосы, бугры. Слева скребет о борт плиточный песчаник. С Гриши глаз не спускаю. Он пятится, уставившись на правую гусеницу, ту, что едва за край цепляется, и показывает руками повороты. Потапов рядом суетится.

Вдруг машину тряхнуло. То ли она левым бортом ударилась о камень, а может, под тяжестью гусеницы обрыв закрошился. Увидел только, Гриша что-то закричал, бросился навстречу. Меня от рычагов оторвало и ударило обо что-то.

Очнулся, как показалось, сразу же. Голова мокрая, тяжелая. Обмотана бинтом. В палатке лежу, в спальнике. В глазах мутно. Постепенно Гришу различаю. Фонарик горит.

И слышу какую-то чужую речь. Говорят по-английски. В школе и в армии я английский учил, разбираю торопливые слова. Где-то в тропиках шхуна «Августина» терпит бедствие. Налетел тайфун. Передают открытым текстом.

— Где я?

— О-очнулся! — обрадовался Гриша. — В па-а-алатке т-ты.

— Шхуна откуда?

Слышу голос Потапова:

— Рацию я с вездехода снял и батареи. Приемник работает, но у передатчика все лампы полетели. Труба — наше дело.

— А шхуна в тропиках?

— В тропиках, — ворчит Потапов.

В Арктике хорошая слышимость. Эфир чистый. Можно ловить Австралию и Перу. Надо же! Терпит бедствие шхуна «Августина». Начинен бедой мир…

— Н-накрепко засели, — говорит Гриша. — В-вездеход не перевернуло, но мотор не работает.

Встал я. Голова, правда, кружится, но, видно, отделался по мелочам. Вылез из палатки. Ночь. Вездеход боком скатился и не перевернулся. Чудом. Стоит между торосов. Луна. И жуткая тишь. Торосы голубые. Тени от них. Будто мы на Луне, а Луна над нами — это Земля. Потом шорох слышу — замерзает дыхание.

Утром обнаружили, что часть бензина из запасного бака вылилась на продукты. Сухари, сахар и концентраты пропитались им насквозь. Только консервы уцелели. Конечно, нас станут искать. Если пурга не задует, то по следу легко доберутся. Но хватятся, по всей вероятности, через три дня после того, как мы выехали, то есть послезавтра. Пять банок консервов на троих — только бы ноги не протянуть. Сварили из одной банки мяса бульон.

Мотор надо чинить основательно. От удара лопнул бензопровод, отлетел маслофильтр, глушитель, в радиаторе дыра.

Потапов говорит:

— Я пойду до Эккая пешком. Сколько осталось?

— Далеко. Километров тридцать-сорок.

— Не с вами же сидеть теперь. Возьму мешок, палатку, консервы.

— А нам?

— Вы на месте. Вам калорий надо меньше. А мне два дня идти. Кроме того, у вас остаются сухари и концентраты.

Все предусмотрел.

— Ну, иди, — говорю, — может, встретишь Николая…

Сложил он в рюкзак спальник, палатку, консервы, взял карабин и ушел.

Мы развели костер из пакли и сучьев. Под мотором тоже горит пакля. Но руки не чувствуют ни огня, ни ожогов, наши руки, как огнеупорный кирпич. Мы торопимся. Я отвинчиваю патрубок, держа «накаленную» морозом отвертку. Делаю один оборот, другой, третий… Отвертка прилипает к ладони. Держу руку над огнем до тех пор, пока отвертка не упадет в костер. И снова кручу…

Гриша возится с маслофильтром. Масло загустело, как вар. На огне оно размягчается и стекает в пламя, чадя дымом.

Работа подвигается очень медленно.

Сумерки. На некоторое время зажигаем переноски, но потом тушим их, надо беречь аккумуляторы.

Забираемся в кузов вездехода. Металлический борт в мохнатом белом инее. Гриша пытается залезть в спальный мешок. Но спальник задубел, стал жестким и тяжелым, как чурбан. Горе-полярники… Истинный полярник утром, как только вылез из спального мешка, вывернул бы его мехом наружу и выстудил от влажного тепла. Чукчи, например, так делают тысячу лет. Выворачивают полог яранги и вытряхивают иней палкой или большой оленьей костью. Теперь-то многое мне кажется простым и ясным.

Кое-как мы раздираем спальные мешки и втискиваемся в них не раздеваясь, совершая еще одну ошибку. Надо обязательно раздеться, снять хотя бы унты, верхнюю одежду. Но этого мы сделать не в силах. Желудки стягивает от голода, пальцы ноют, будто их топтали ногами.

Я все-таки пересилил себя. Вылезаю из звенящего ледяного мешка, прыгаю на снег, разжигаю паяльную лампу и направляю ее синее пламя на котелок со льдом. Пока вода не закипает, бегаю вокруг, приплясывая как шаман. Вода кипит. Я трясу Гришу и пою его, еще сонного, кипятком.

— Ты пей и жуй.

— Чего жевать?

— Бублик. Прямо с пылу! Жуй!

Гриша таращит на меня глаза и тихонько отодвигается.

— Я не спятил. Просто где-то слышал, что так вырабатывается в желудке сок и голод проходит.

Гриша двигает челюстями.

Потом мы разжигаем поярче костер и принимаемся за работу. Спать нельзя. Если уснем снова, то замерзнем.

Когда от голода начинала кружиться голова, Гриша бросал в котелок смерзшийся ком концентратов, перемешанных с сухарями и сахаром. Мы заставляем себя думать, что едим изумительно вкусное блюдо — жирный гороховый суп или кашу, но глотаем сплошной бензин с отвратительным кисло-сладким варевом. Мы изо всех сил сдерживаем тошноту и уверяем друг друга, что это варево вполне съедобно, мы можем продержаться хоть неделю.

За день мы перебрали весь мотор, запаяли радиатор. Но если мы справились с этим делом, то отчаялись в попытках завести двигатель Мы заливали в радиатор кипяток, жгли на моторе целый костер и бешено крутили ручкой. Но мотор не заводился. Мы поспешно сливали из радиатора уже ледяную воду, снова нагревали ее до кипятка и начинали все сначала.

В полночь мотор смилостивился над нами.

Эккай кочевал с колхозным стадом. Еще издали мы увидели его палатки. Рядом олени вырывали из снега черный мох. Навстречу выскочила собака и за ней вышел сам Эккай. Этот парень учился в Магадане и работал бригадиром-ветеринаром. На нем была сшитая из брезента кухлянка с капюшоном, рыжие унты, пыжиковая шапка — смесь чукотской одежды с нашей.

— Нетти![1] — приветствовал он меня.

— И, — ответил я. — Привозил почту Николай?

— Второй спрашивает. Вчера Потапов спрашивал.

— А где Потапов?

— Взял у меня оленей, домой уехал. А Николая нет, давно жду.

— Куда Потапов уехал?

— Домой.

— В поселок?

— Домой. В поселок.

Мы посмотрели друг на друга. Гриша и я. Помолчали. Потом зашли в, палатку с двумя стенками, теплую, специально для севера. Жена Эккая усадила на шкуры, стала кормить. Мы набросились на чай и сахар, потом на мясо.

— А Потапов не собирался ехать к домику геологов?

— Нет, он торопился домой, — ответил Эккай. — Бесполезно, сказал. Рукой махнул.

После еды нас едва не сморил сон. Но мы не хотели терять ни минуты. На дорогу Эккай дал нам хлеба и мяса. За руль сел Гриша. Я спал под грохот мотора. Потом настала моя очередь сидеть за рулем.

Иногда я сверял направление по компасу, мне нужно ехать на северо-северо-восток. Кругом лед: на шарфе, на веках, на рукавицах, на стекле и в небе. Мороз, наверное, нажал к шестидесяти. Хорошо хоть ноги не мерзнут. От мотора идет тепло, и кабину наполняло бы паром, если бы я не опускал время от времени боковое стекло.

Постепенно замечаю, что мне все трудней двигать рычагами. Веки тяжелеют, хотя я тщательно сдираю с них лед.

Бужу Гришу и с трудом переползаю на его место.

Бьюсь о стекло лбом. Солнце высоко. Вездеход остановлен. Гриша с карабином бежит по равнине. Я вываливаюсь из кабины, увидев ярко-красные пятна. На истоптанном снегу — клочья шерсти, кусок брезента, раздробленная ложа ружья и вокруг песцовые следы. Они, видно, жрали снег, пропитанный кровью. Здесь была какая-то схватка.

Прибавляю газу и гоню вездеход следом за Гришей. Он запыхался от бега, вскакивает на подножку.

— Б-быстрей!

Мы снова видим клочья меховой одежды и широкие следы с длинными, острыми когтями. Через километр поднимаем растерзанный унт.

— Это Н-николай! Он п-полз к домику…

На снегу чернеет какой-то ком. Мы подъезжаем, вспугнув целую стаю песцов. По остаткам бурой шкуры и длинному грубому волосу догадываемся, что это росомаха — хоть небольшой, но вредный и опасный хищник. Она жрет падаль, телят, оленей, живет чаще в тайге, но черт знает, кто ее загнал в тундру!

У самого домика мы видим и кровавую дорожку, протянувшуюся к двери. Николай лежит у печки. Его одежда вся в клочьях. Печку он топил, в домике сравнительно тепло. Я заталкиваю в печь весь остаток дров и зажигаю огонь: Гриша спиртом из аптечки растирает тело Николая.

Николай открыл глаза и вдруг дико закричал:

— Убейте их, быстрей убейте!

— Все в порядке, Коля. Это я, Гриша Степанин, а это Леша Кузьмин. Мы приехали за тобой.

Николай уснул. Мы переодели его, перевязали, закутали в два спальных мешка и повезли. К счастью, в домике мы нашли полканистры бензина. Заботливый же народ эти геологи! Мы благополучно доехали до дома.

В медпункте Николая перевязали еще раз. Он немного обморозил руки и ноги. Перевязали и нас. Мы тоже немного подмерзли. Из медпункта завернули на радиостанцию.

— Я уже тревогу поднимаю! — заюлил Потапов. — Вас искать.

Я и Гриша молча подошли к нему. Он прикрыл лицо рукой, как будто мы собирались его бить.

— Не бо-ойсь, — сказал Гриша и, глядя в глаза, спросил: — Что же нам всем с тобой делать?

В. СМИРНОВ

ОДНА МИНУТА

Рисунки П. ПАВЛИНОВА

Бывают обыденные, ничем не примечательные минуты, песчинки, из которых складывается жизнь, и бывают мгновения, которые вырастают до размеров пирамид. И разве не случается так, что человек, которого мы знаем много-много лет, благодаря какому-то мгновению вдруг предстает перед вами в новом и неожиданном свете?

Однако хватит отвлеченных размышлений.

Я расскажу о трех минутах в жизни троих людей. Речь пойдет о гидростроителях. Профессия героев, разумеется, не имеет особого значения. Просто эти гидростроители — мои знакомые…

— Дементьева «занесло», — говорили ребята в общежитии.

Коля Дементьев был милым, застенчивым человеком двадцати трех лет. Со стройки он приходил поздно. Снимал очки и, растирая переносицу, глядел на ребят близорукими, несколько растерянными глазами. Он не сразу приходил в себя после сутолоки рабочего дня.

Ребята пили чай, или пиво, или еще что-нибудь — смотря по настроению и финансам. «Коля, иди умойся, — говорили они. — Скоро Маша придет».

Коля, словно подстегнутый, поворачивался и уходил, громыхая сапогами, в умывальник. Плескаясь, Коля громко пел «Аве Мария».

— Вот чокнутый, — говорили ребята.

Не каждая комната общежития могла похвастаться таким уникумом. Дементьев появился на стройке год назад, с новеньким синим дипломом. В отделе кадров посмотрели на его «корочки» и предложили инженерскую работу в отделе. Дементьев отказался. «Мне бы простым рабочим, — сказал он. — Я должен поучиться жить с людьми». В отделе кадров хмыкнули и послали его к арматурщикам. Теперь Коля бригадирствовал у верхнего бьефа. Бригада не сразу привыкла к нему — там до него был горлопан и матерщинник. Приходилось только удивляться, как это Коля с его тихим голосом и осторожными манерами удерживается среди арматурщиков. Парни в бригаде были ухватистые.

В восемь к Коле заходила Маша, бетонщица с третьего участка. Они шли в кино или на танцы. С того дня, как Дементьева с Машей увидели вместе, само собой подразумевалось, что они жених и невеста.

Коля подарил своей подруге великолепный красный кашемировый платок, который был привезен кем-то из его друзей после заграничной поездки. На платке были изображены Собор Парижской богоматери, Колизей, пирамида Хеопса, башня Карлова моста, пагода Дракона, небоскребы и прочее. Яркий платок был еще тем хорош, что теперь Коля всегда отличал Машу среди других бетонщиц даже на большом расстоянии. Маша работала наверху, на эстакаде, на высоте пятидесяти метров.

Подошла зима, и стройку стал окутывать густой туман: вода, клокочущая у плотины, не замерзала. Коля задирал голову и старался разглядеть Машу сквозь клубы подсвеченного прожекторами пара. Он следил за бункером, который, вращаясь, плыл ввысь, подхваченный крюком могучего крана. Там, на самой крыше будущего здания ГЭС, бетонщицы должны были опорожнить бункер и развезти раствор по всей эстакаде.

Кран мог дотянуться только до самого края эстакады, и остальную работу нужно было проделать вручную. Бетонщицы толкали вагонетки с раствором по рельсам и опрокидывали их где нужно в опалубку. Раствор быстро мерз, им приходилось спешить. Коля мог увидеть Машу разве что на секунду.

Но даже от этого ему становилось легче: он немного нервничал, что Маша работала на такой высоте, над водой, которая с ревом втягивалась в водосливные отверстия, крутя льдины, пену и щепки.