Иудино племя

                                               * * *

- Черт, они нас видели! – побледнела Вероника, прижав руку к губам. От быстрого шага она слегка задыхалась.

- Не ссы! Светка шла от дома и видеть нас не могла. А мужик ее за кустами сидел и тоже ничего видеть не мог. Разве что по голосам узнал, но это вряд ли. Он нас сегодня первый раз видел. И слышал. Как он тебе, кстати?

- Кто, Никита? – скривилась Вероника. – Да ужас! Тупой, как пробка. Типичный солдафон. «Есть, никак нет, так точно». Сидит, глазами хлопает, бродит везде, как привидение. Не знаю, что там у Светки за предыдущий муж был, но вряд ли этот может быть лучше. Хотя какой еще болван на нее позарится, такое пугало.

- Предыдущий муж, если не изменяет память, был ее одноклассником. Пил все, что горит, и трахал все, что шевелится. Большим спросом у женского пола пользовался. По пьяни чуть дочку на машине не угробил. Она теперь инвалид, на костылях. И машина всмятку. А ему – хоть хрен, ни царапины.

- Ужас! – поежилась Вероника. – Ну да ладно, все это фигня. Так что насчет нас?

- А что насчет нас? Все будет путем.

- А как же Димка?

- Ну… Тут есть два варианта. Либо мы оставляем все как есть и ждем естественного развития событий…

- Это как? – не поняла Вероника.

- Ну и глупая же ты бываешь, Ника! Ждем, пока бабка не скопытится. Все получат свою долю. Либо…

- Либо… - Вероникин голос изменился, она замурлыкала, как сытая кошка. – Либо мы… решаем вопрос с Димулей, а ты ждешь это самое драгоценное наследство.

- Что, так невмоготу с Зименковым спать? – смех был сочным, как антоновское яблоко.

- Не говори! – Вероника всхлипнула, отбрасывая со лба упавшие пряди.

- Но тогда ведь ты от бабки ничего не получишь.

- Ну и хрен с ней. Мне хватит Димкиных бабок. И…

- Моих? Ну-ка, глянь со всех сторон, нет ли еще какого шпиона в кустах.

Вероника послушно заглянула за кусты с обеих сторон дорожки.

- Никого.

- Тогда слушай. Слушай внимательно. Я много думал после нашего последнего разговора. И понял, что был не прав. Прости меня.

- Ну что ты, - еще раз всхлипнув, Вероника уткнулась лицом в пахнущее табаком, потом и скошенным сеном плечо.

- У тебя карманы есть?

- Есть.

- На, держи.

- Что это? – Вероника взяла в руки маленький пузырек из-под пенициллина с бесцветной прозрачной жидкостью и, приподняв, посмотрела сквозь него на свет.

- Убери скорей! Ты знаешь, что у Димки язва желудка?

- Разумеется. Он просто плешь переел с этой язвой. То ему есть нельзя, это тоже нельзя, лекарство такое, лекарство сякое, котлеты эти паровые проклятущие, видеть их больше не могу.

- Ничего, больше не увидишь.

- Так это?… - она во всю ширь распахнула глаза.

- Пардон, дорогая, а ты имела в виду что-то другое, когда говорила, что надо… как это? А-а, «решить вопрос с Димулей»?

- Н-нет, - слегка запнулась она. – Но я не думала, что ты… Я думала, что…

- Что меня придется уговаривать? Видишь, Ника, мы с тобой одной крови – ты и я. Кстати, насчет крови. За ужином ты выльешь это Димке в вино.

- Но как?

- Элементарно, Ватсон. Я тут посмотрел мимоходом распределительный щит. Там кое-что можно сделать. Свет погаснет, буквально на несколько секунд. Думаю, этого будет вполне достаточно.

- Это яд?

- Ну, не совсем так. Эта штука… Как бы тебе объяснить, чтобы попонятней? Она понижает свертываемость крови, стенки сосудов становятся ломкими. Если в сочетании с алкоголем, то резко повышается кровяное давление. Если у человека, к примеру, туберкулез, гемофилия или цирроз печени, гарантировано сильнейшее кровотечение. С летальным исходом. И если язва – тоже. Получается прободение. Может спасти только немедленная операция. А здесь до ближайшей больницы – три лаптя по карте. Естественная смерть, комар носа не подточит.

- А это никак нельзя обнаружить? – Вероника напряженно покусывала губу. – Ну там, анализы какие-нибудь?

- Теоретически обнаружить можно. Только нужно специальное оборудование, редкие реактивы, которых в волховской больнице нет и быть не может. Да и в голову никому не придет какие-то еще анализы делать. Прободная язва – вот она. Алкоголь, жирная пища, что еще надо.

- Ты ничего не слышишь? – насторожилась Вероника.

- Нет. А что?

- Да нет, показалось, - она перевела дух. – Шорох какой-то за кустами.

- Но ты же смотрела. Кто там может быть еще. Ладно, брильянтовая вдовушка, удачи тебе.

- Ой, сглазишь! – хихикнула Вероника.

                                               * * *

Сыграв с теткой Женей партию в теннис, Дима вернулся в свою комнату. Фыркая, как морской лев, он принял душ, натянул свежую майку и упал на кровать. Играть в теннис в такую жару – на такое способна только тетка. Вот ведь старая перечница! Другие в ее годы держатся за все места и еле ползают. Мать вон в сорок девять от инфаркта умерла, а эта скачет, как молоденькая. Да и сам он на двадцать три года моложе, а после трех сетов еле дышит. Продул, разумеется, в сухую, позорище. Хорошо хоть Ника не видела, сказала, что пойдет посидит где-нибудь в беседке, в тенечке. А то засмеяла бы.

Ника, Ника, ох и капризная же стерва! И сдалась же она ему? Что же было такое в этой наглой и глупой суке, что он, как мальчишка, пустил слюни до земли? Как мальчишка – или как похотливый старикашка? Он, убежденный холостяк! Несмотря на неказистую внешность, ему никогда не приходилось жаловаться на отсутствие женского внимания: добрый, веселый, нежадный. И карман не пустой, и язык хорошо подвешен, и в постели умеет… много гитик. Отец, такой же мелкий и страшненький, умудрился жениться на матери – невероятной красавице. Он всегда говорил, что мужчине для успеха нужно быть чуть-чуть красивее обезьяны. И что мышь копны не боится. Дима и не боялся, а девки так к нему и липли. Так зачем же ему понадобилась эта бессовестная дрянь, которая даже не дает себе труда притвориться, что ей от него нужны не только деньги?

А собственно, почему она должна притворяться? Ведь он сам тоже не притворяется, что любит ее. Ника – просто один из экспонатов его коллекции. Красивый экспонат, который захотелось иметь всегда под рукой. И в какой-то момент это желание пересилило здравый смысл и трезвый расчет. Вот, например, здорово иметь огромного говорящего попугая. Забавно. Особенно когда он начинает ругаться матом при гостях. Но ведь его надо кормить, поить, чистить клетку, лечить, если заболеет. Вот так и с этой куклой, назвать которую женой можно только номинально. Кроме удовольствия выйти в свет с красивой дамой (да и то все вокруг шепчутся, что купил), пользы, как от молотка из говна. Хозяйка никакая, в постели – мореный дуб, нервы треплет, а денег на нее уходит… К тому же потаскуха страшенная, разве что под паровозом еще не лежала, только и следи, чтобы заразу домой не притащила, благо хоть, что в семье есть свой венеролог.

Короче, терпение у Димы стало уже подходить к концу, но тут Ника заявила, что ждет ребенка. Вернее, не ждет и ждать не желает, а поэтому просит благословения и материальной помощи на аборт. Он сначала опешил, а потом наложил на аборт вето.

Еще чего! Убить его ребенка!

Или не его?

Нет, так думать нельзя!

С тех пор он обращался с Никой не как с женой, а как с живым инкубатором. Она чего-то там хочет? Перебьется! Будет делать только то, что полезно для ребенка. Она его за это ненавидит? Плевать! Пусть только родит и выкормит, а там уж он найдет способ, чтобы ребенка этого самого у нее отобрать. Его дядя Кирилл точно так же отсудил у своей жены Светку, а он чем хуже?

Под окном раздался шорох, что-то мягко стукнуло и покатилось по ковру. Дима приподнялся на локте, посмотрел. Под тумбочку закатился какой-то маленький светлый предмет. Прежде чем поднять его, Дима выглянул наружу. Их с Никой комната, расположенная на первом этаже в задней части дома, выходила единственным окном в сад, прямо в заросли сирени. Плотные кожистые листья закрывали его сплошным занавесом, создавая в комнате прохладный узорчатый полумрак.

Никого. Да и попробуй еще продерись сквозь густо растущие кусты.

Пожав плечами, Дима нагнулся и достал из-под тумбочки что-то маленькое, завернутое в бумагу. Он развернул листок и увидел самый обыкновенный кусочек гравия, из тех, что покрывали садовые дорожки. Хмыкнув сердито, Дима уже хотел выбросить камень обратно за окно и тут заметил на скомканном листке буквы. Крупные печатные буквы, написанные черной гелевой ручкой.

«Будь осторожен! Смотри по сторонам!»

                                               * * *

- Да пойми же ты, папа, в конце концов, я о ней беспокоюсь!

Анна ходила по чугунной, увитой диким виноградом беседке – три шага и поворот, три шага и снова поворот – и пыталась доказать что-то сидящему на широкой скамейке отцу.

Месяц назад ей исполнилось сорок пять, но никто не давал и сорока. Яркая голубоглазая блондинка с искусно затененными кончиками коротких волос, она взяла от своих левантийских предков с отцовской стороны лишь едва заметную полоску усиков над полной верхней губой. Они вносили в ее рафинированно славянский облик пряную пикантную нотку, поэтому Анна их не думала выводить их. Она пользовалась у мужчин бешеным успехом, имела молодого, красивого любовника для тела и еще одного, постарше и поумнее, - для души. Жила в свое удовольствие, денег получала немало. Не за работу в районном КВД, разумеется, а от своих «конфиденциальных» пациентов, которые вовсе не торопились нести свои неприличные болячки в государственный диспансер.

Только одно «но» было в ее легкой и радостной жизни. И «но» немаленькое. А именно, дочь Галина, с которой приходилось обитать вместе в двухкомнатной квартире. Пока был жив Михаил, с которым Анна хоть и не развелась, но и вместе давно не жила, все было гораздо проще. Он поселился в квартире своей сестры, и Галина с ним. Но три года назад Михаил утонул на рыбалке. Сестра его к тому времени ушла от мужа, вернулась к себе и выставила племянницу под зад коленом. Михаил в той квартире прописан не был, прав на нее никаких не имел, поэтому пришлось Галине убираться восвояси. Назад к матери.

Вот тут-то и началось самое веселое. Они и раньше не слишком ладили из-за чрезмерного, по мнению Анны, увлечения дочери религией. Нет, Анна не была воинствующей атеисткой, даже ходила на Пасху в церковь святить куличи, но дочь считала какой-то злобной фанатичкой. Уставится своими рыбьими глазами и бубнит замогильным голосом: то не так, и это грех, и ждут тебя, мама, на том свете черти со сковородками. И так без конца. Завесила свою комнату иконами от пола до потолка, денно и нощно жжет свечи да лампады, молится, лбом об пол стучит. А посты! Это есть нельзя и то нельзя. Губишь ты, мама, свою бессмертную душу. Как-то раз она не выдержала, вскипела: «Отвяжись, ради Бога! Я тебе не мешаю жить так, как тебе угодно, так и ты не приставай ко мне. В рай строем из-под палки не ходят». Как тут Галина взвилась, да как заорала: «Я не могу терпеть рядом грех!» Ей даже страшно стало – дочь выглядела совершенно безумной. Наверно, такие, как она, в средние века шли в крестовые походы и сжигали ведьм на кострах.

Анна даже с любовником своим советовалась, психиатром, - тем, который для души. Единственное, что он мог предложить, - это разъехаться. Но как? Разменять квартиру на однокомнатную и комнату в коммуналке? Галина сдвинула свои лохматые, дедовы брови: «На комнату я не согласна!» Вот и весь разговор. Искать деньги на доплату? Значит, урезать себя в расходах, а она уже привыкла к легким тратам. Тетка Фира помочь наотрез отказалась. Галину она просто терпеть не может. Все, что хоть как-то связано с церковью, вызывает у нее нервную почесуху. Вырастила, мол, такую монашку, не помешала – вот и делай теперь с ней что хочешь.

Толик и посоветовал: а что, если бабку вашу через суд и психиатрическую экспертизу признать недееспособной?

Сначала Анну покоробило: как так можно! Но потом она вспомнила, как тетушка Фира с дядей Федей обошлась. Спихнула в дом престарелых и думать о нем забыла. Дядя Федя тихий был, добрый, все его любили. И верующий. Галю крестил, в церковь водил. Кто же знал, что из этого выйдет.

Короче, нисколько тетку не жаль. Сколько она всем зла причинила, не сосчитать. Их с Мишей тоже ссорила. Ее излюбленная тактика: вы друг другу не пара. Одному так скажет, потом другому. По одиночке, разумеется. Раз, другой, третий. А капля, она, как известно, камень долбит.

Деньги? Ей много не надо, себе на жизнь она заработает. Вот только квартиру Галке купить – пусть живет, как хочет.

«С экспертизой я тебе помогу, - обещал Толик. – Но надо, чтобы и другие тебя поддержали, иначе вряд ли что-нибудь выйдет».

И она закинула удочки. Осторожно, не дай Бог перегнуть палку. Первой попалась Зоя. Ну, тут и труда никакого не было. Сидит человек на чужих деньгах, считает их, а получает ой как мало. В сравнении с тем, что считает. «Только Илье пока ничего не говори!» - предупредила она. «Почему? - удивилась Анна. – Вы же как попугайчики-неразлучники». «Не поймет. Да и вообще…» - Зоя как-то очень безнадежно махнула рукой, и Анна поняла: неладно что-то… в датском королевстве. Надо же, а все думали, что у них просто идеальный брак. Или тоже тетушка нагадила? Может, поэтому Зоя так легко и согласилась?

Вторым номером стал брат. С этим пришлось повозиться. «Нет, Аня, порядочные люди так не поступают», - уперся он. Ха, это он-то порядочный? А как он Олечке своей изменял направо и налево, пока та от него не сбежала? А в издательстве своем какой мухлеж с тиражами устроили? А тетеньку Фиру как в попу целовал – чмок-чмок? «Ах, тетя, вот вам ваши конфеты любимые, из Москвы специально для вас привез». Видали мы таких порядочных! Боится просто, как бы чего не вышло. Оборони Создатель, тетенька Фира осерчает, денюжков в завещании не откажет.

«Послушай, Дрюндель, - убеждала его Анна. – Она же старая, как говно мамонта. У нее же с чердаком давным-давно не в порядке. Она уже всех достала своими фокусами. И потом, мы же не собираемся ее убивать. Просто поместим в хороший дом… ветеранов. Платный, разумеется».

«Ага, как она – дядю Федю», - фыркнул Андрей.

В конце концов он сдался. Жадность перевесила. Он в своем занюханном издательстве всего-навсего какой-то там исполнительный директор, а очень хочется не на дядю горбатиться, самому хозяином стать и никому не кланяться. А для собственного дела ой какие большие деньги нужны.

Всего-то двух человек она на свою сторону переманила, а круги по воде уже пошли. Андрей что-то яростно доказывал Валерию, а тот только морщился и руками махал. Вадик с Мариной о чем-то в саду на лавке шептались и на нее поглядывали. Поди узнай, за нее они или против. Да, тяжело приходится заговорщикам. Каждого убеди, перетащи на свою сторону, а потом все равно останешься в дураках и со всех сторон виноватой.

Следующим она решила приняться за отца, как никак он теткин единоутробный брат. И про деньги решила до поры до времени не упоминать, на здоровье сделать упор. Все ж таки он сам инвалид второй группы, должен понять.

Отец выслушал внимательно и, хотя в ее трогательную заботу о теткином благополучии и здоровье вряд ли поверил, генеральную линию в целом принял. Однако оптимизма не выказал.

- Боюсь, Анюта, ничего у вас не выйдет, - своим гулким, как из бочки, басом грохотал он. – Ты же знаешь, Фира за своим здоровьем очень следит, врачи ее постоянно осматривают. И с головой у нее все в порядке. Даже если вы все сговоритесь выставить ее сумасшедшей, прислуга и ее служащие это опровергнут. Ну ладно, прислугу, допустим, можно купить, но на персонал ее фирм явно денежек не хватит. А что касается здоровья, то Фира здоровей всех нас, вместе взятых. Разве что сердце изредка покалывает, но врачи говорят, это не опасно. Я понимаю, хуже нет, чем ждать и догонять…

- Ждать хуже, - перебила Анна. – Когда догоняешь, хоть что-то делаешь. А тут сидишь и ничего сделать не можешь. Только терпеть ее выкрутасы и скрипеть зубами.

- Тьма кромешная и скрежет зубовный, - усмехнулся отец. – Прости, милая, но я в этом участвовать не буду. Стар я уже для придворных интриг. Да и не выйдет ничего дельного, уверен.

Стукнув с досады кулаком по столбику беседки, Анна сбежала по ступенькам.

- Эй, Нюта! – окликнул ее отец.

Анна обернулась.

- Участвовать не буду. Но и мешать тоже не буду. Считай, что я соблюдаю нейтралитет.

«Вот старый лис, - думала она, быстро шагая по дорожке, ведущей к дому. – Нейтралитет у него, видите ли. Тоже мне Швейцария. Самый удобный вариант. Выгорит дело – получит свое. Нет – останется при своих. Да и так ли уж ему нужны эти деньги, в его-то семьдесят восемь!»

Анна прошла еще немного и вдруг как вкопанная остановилась от жуткой мысли. А ведь отец-то прав! Все может получиться. Но кто сказал, что Кирилл, Зоя, Валера и Женя захотят делить деньги матери на всех?

Ведь по закону-то опекунами матери будут только они, а никак не брат или племянники.

                                                        3.

Никита со Светой шли вдоль речки, держась за руки. Купание освежило не слишком. Даже у запруды глубина обмелевшей речки была примерно по пояс. Только в одном месте, «в яме» под камнем можно было окунуться по шею. На мелководье дрызгались ребятишки, у «ямы» толпились солидные матроны средних лет, поторапливая друг друга: «Искупались? Дайте и другим».

Жара немного спала, но духота стала еще сильнее. На горизонте неподвижно стояли страшноватого вида тучи, похожие на манный пудинг с черникой. Густой, вязкий воздух сочился изматывающим ароматом травы и цветов. Сердце билось мелко и часто, словно подпевая стрекоту кузнечиков.

Никиту так и манила к себе часовня на горке. Он словно по-другому пробовал на вкус навязшие в зубах слова «господствующая высота». Вот она – по-настоящему Господствующая Высота. Над всем. Он смотрел на часовню, и почему-то так сладко щемило сердце, что хотелось плакать.

Такие церковки, похожие на рубленные древнерусские терема, он часто видел, когда служил на севере. Узорные венцы деревянных срубов, шатровые скаты вместо привычного округлого купола, окошки в резных рамах. Только эта часовня в отличие от своих северных сестер еще не успела почернеть от дождей и морозов, она была как юная послушница среди суровых монахинь, и необычной яростной синью пылали две ее крохотные главки под золочеными крестами.

- А часовня открыта? – слегка смущаясь, спросил Никита.

- Обычно нет. Но рядом в избушке живет сторож Петрович. Кто попросит, тому и откроет. И свечи продаст. Там и службы идут, правда, редко. Раньше каждое воскресенье священник приезжал, то ли из Лодейного поля, то ли из Волхова, не помню. Только народу почти не было, да и петь некому. Так что теперь только по  большим праздникам служит.

- Давай зайдем?

- Давай, если хочешь, - пожала плечами Света.

- А ты не хочешь?

Она только улыбнулась, чуть растерянно и беспомощно. Света всегда улыбалась так, когда он уходил в церковь, а она оставалась дома. Или когда готовила ему постное, а сама ела котлеты. И столько раз он хотел поговорить со Светой об этом, но никак не выходило – ведь нельзя же так просто, с бухты-барахты. Да и сейчас, наверно, не надо бы, да не удержался:

- Скажи, Свет… Ты совсем в Бога не веришь?

Ее лицо порозовело, глаза странно заблестели. Помолчав, Света тихо сказала, почти прошептала:

- Ну почему же… Скорее, я хотела бы поверить. Особенно когда Маша в реанимации лежала. Только… Не знаю, как объяснить. Словно не дает что-то, не пускает. – Она как будто переступила некую запретную черту, и слова вдруг полились свободно. – Нас ведь всех крестили. Дедушка настоял. Он верующий был. Это ведь его часовня, по завещанию. Его Ангела – Феодора Стратилата. Он, дедушка, у всех своих внуков крестным был. Только вот бабушка… Она… Она как ведьма из сказки, до чего не дотронется, все отравит. Так все высмеивала… Даже не знаю, почему она так ненавидит церковь.