Иудино племя

Дядя был болен, лежал в постели. Елена робко присела на шаткий табурет.

- Там, на столе, письмо от Кости, - заходясь кашлем, сказал старый дьякон. – Возьми, прочти.

- Что?! – прошептала Елена и потеряла сознание.

Оказалось, что Константина, не обвиняя ни в чем серьезном, просто выслали из Петрограда как «потенциальный контрреволюционный элемент». Местом жительства ему определили село Терса под Саратовом, запретив выезжать оттуда. Он писал, что устроился вполне сносно, нашел работу, спрашивал, не слышно ли чего о Елене и дочке.

Захлебываясь слезами, она рассказала дяде о том, как все произошло.

- Не зря ведь Костя ему не доверял, - твердила она. – Ведь он…

- Подлость и предательство, Лена, вне профессии, народности и вероисповедания, - резко перебил ее дядя. – Думаю, ты поняла, что я имею в виду. Но Господь милостив, все еще можно исправить.

Ничего исправлять Елена не стала. Страх оказался сильнее. А еще – комфорт и достаток, которые затягивали, как тина – теплая, вязкая и дремотная…

                                     * * *

Света замолчала, глядя в окно.

- И что было дальше? – не вытерпел Никита.

- Дальше? Смотри, уже почти приехали. Сейчас направо. Дальше у них родился дедушка Изя. Он с рождения очень тяжело болен. Какая-то редкая нервная болезнь. Ничего-ничего, а потом вдруг ни с того ни с сего страшные боли и судороги во всем теле. Жена его умерла молодой, всего тридцать шесть лет было. У них двое детей – Андрей и Анна. У дяди Андрея сын Вадим, он учится в Англии, но должен, вроде, приехать. А у тети Ани дочь Галя. Так, теперь сразу за мостом направо и вдоль речки.

- А твоя бабушка, она знала обо всей этой истории?

- Узнала, но уже взрослой, когда Арон Моисеевич умер. Ей тогда уже около тридцати было. Дед Изя узнал гораздо раньше, мать ему рассказала по секрету. А потом уже от него узнала тетя Женя. И все остальные. Бабушка очень тяжело все пережила, она-то Арона Моисеевича любила, считала родным отцом. А прабабушка Лена так его и не простила, хотя прожила с ним столько лет. Говорят, когда тетя Женя назвала сына Костей, с бабой Фирой просто истерика приключилась, она с ними даже разговаривать не хотела. Вон там видишь часовню на пригорке? От нее до дома ровно полкилометра. И знаешь, Кит, что самое интересное?

- Что? – Никита с интересом взглянул на Свету и тут же перевел взгляд обратно на узкую пыльную дорогу, бегущую по-над речкой, пересохшей до размеров ручья.

- Баба Фира в чем-то повторила судьбу матери. Ее первый муж, кстати, родственник Арона Моисеевича, был очень крупной торговой шишкой, вроде, замминистра или наркома – как там это раньше называлось? Они тогда в Москве жили, у них было две дочки – тетя Женя и тетя Настя, она уже умерла. Так вот муж этот ее нахапал столько, что даже завели уголовное дело. И что ты думаешь, баба Фира как-то уговорила его фиктивно развестись. Мол, если посадят, то хоть имущество не конфискуют. А может, он ее уговорил, точно не знаю. Даже из квартиры выписался. А когда его посадили на пятнадцать лет, она ему даже не написала ни разу. И через год выскочила замуж за деда Федю. Очень богатого и на пять лет моложе ее. И у них было еще трое детей – дядя Валера, тетя Зоя и папа. А когда дедушку после инсульта парализовало, бабушка спихнула его в интернат для хроников. И даже не навещала. Ему, конечно, сиделка нужна была, уход постоянный, но при ее-то деньжищах это и дома можно было организовать. Тетя Зоя и папа предлагали его к себе забрать, но она уперлась, как баран.

- Да-а, приятная у тебя бабушка, нечего сказать, - покачал головой Никита, притормаживая, чтобы не влететь в огромную яму на месте высохшей лужи. – Ты уж извини, но она мне еще тогда, на свадьбе, не слишком понравилась.

- Можешь не извиняться, - жестко усмехнулась Света. – Ты думаешь, ее хоть кто-нибудь любит? У нас в семейке вообще никто никого не любит, за редким исключением. Родители грызутся с детьми, мужья с женами, братья с сестрами. А баба Фира – что-то вроде катализатора, везде лезет и маслица в огонь подливает. Например, мне она без конца зудела, что Женька – просто мерзавец, мало того, что пьет, так еще и по бабам бегает. Я уже потом узнала, что примерно в том же духе она говорила и ему. Сочувствовала.

- Зачем?

- Ну не нравился он ей. Понимаешь, ей никто не нравится. Так она ведь прямо не скажет, начнет исподтишка пакостить. Раз словечко, два словечко – будет песенка. Ко всем разводам в нашей семье баба Фира свою птичью лапу приложила. А кто еще не развелся, тех она к этому пихает. Мы для нее просто марионетки. Она дергает за веревочки и смеется. А мы плачем. Ты подожди, она еще и к тебе подъедет. Кто ты такой, подумаешь, отставной полковник.

- И все терпят ее, потому что надеются на богатое наследство? – ехидно уточнил Никита.

- Вроде того, - нехотя согласилась Света.

- А с чего она вдруг такая богатая?

- С мужа по нитке – бабушке рубашка. Впрочем, что-то еще от Арона Моисеевича осталось. Про первого мужа я уже говорила, дед Федя известный ювелир был, международного класса. Потом удачно деньги вложила, бизнес наладила. Деловая вумэн. Сейчас только сидит и деньги лопатой гребет, ни черта не делая.

- И что же у нее за бизнес?

- Ну, во-первых, каких у нее только акций нет. А во-вторых, своя фирма. Я толком не знаю, как это называется. Короче, суть в том, что она подобрала самых крутых бизнес-ангелов…

- Кого-кого? – удивился Никита.

- Ну, это сленг такой. Есть венчурные компании, которые скупают малоизвестные разработки и раскручивают. А бизнес-ангелы – это обычно одиночки, которые сильно рискуют – подбирают на первый взгляд бредовые идеи или разработки на стадии опытного образца. Четыре из пяти приносят только убытки, зато пятая эти убытки покрывает и дает прибыль. Вот она таких ангелов и собрала вместе. Разработки покупают, чаще всего за символическую сумму, потому что авторы и этим счастливы. А патенты либо сами держат, либо продают за бугор за бешеные бабки. Ну все. Вот он, дом. Машины мы ставим «на выгоне», видишь, площадка огороженная. Кажется, мы первые. А вон и баба Фира на крылечке. Господи, что это на ней за спасательный жилет напялен?

                                               2.

Эсфирь Ароновна, одетая в длинное ярко-оранжевое платье с разрезами по бокам, сидела на крыльце в шезлонге и всматривалась вдаль. Никого. Еще слишком рано. Сбор назначен на три часа, к позднему обеду, а еще только два. Августовская жара давила, не давала вздохнуть полной грудью. Надрывно и тревожно стрекотали кузнечики, удушливо пахло цветами и скошенной травой. Побежденная зноем зелень поблекла, уступив яркостью всем оттенкам синего и голубого – искрящейся речки, бездонного неба и главкам часовни во имя Феодора Стратилата, построенной по завещанию покойного мужа Эсфири Ароновны.

В гостиной работал кондиционер, но она предпочла душноватую тень веранды. Кто знает, сколько еще осталось смотреть на мир. Сегодня ей исполнилось восемьдесят. Никто из родных столько не прожил, разве что брату скоро исполнится семьдесят восемь. Но Изя инвалид, а она по-прежнему до неприличия здорова. Разве что сердце иногда покалывает, если случится сильно понервничать. Но такое редко бывает. Ничего-то ее уже по-настоящему не волнует.

Эсфирь Ароновна встала, потянулась, расправила складки платья, с удовольствием подумала, что такой фасон не каждая молодая девчонка осмелится надеть. Со спины или издали ее все еще принимали за девушку: прямая, стройная, все, что нужно, по-прежнему на месте. Конечно, кое-где поработал скальпель пластика, да какая разница. Вот с лицом сложнее. Тут уж что можно было подтянуть или выровнять, давно подтянуто и выровнено. Но и время на месте не стоит. Как ни старайся, молодость не вернешь. Сколько раз она видела гладкие холеные мордашки на расплывшихся дряблых телесах. А у нее наоборот – на стройной молодой фигуре лицо ухоженной старушки. Ну и ладно, переживать еще из-за этого!

- Эсфирь Ароновна, красное вино уже доставать? – неслышно подошла домработница Полина, высокая полная женщина лет сорока, одетая в тесноватое зеленое платье.

- Попозже, - не поворачиваясь, ответила Эсфирь Ароновна. – А то слишком согреется. Наверно, градусов двадцать восемь, не меньше.

- Тридцать! И ни облачка. Правда, к ночи грозу обещали. Парит сильно, может, и натянет.

Эсфирь Ароновна с удовольствием представила, как ее разлюбезные детки, внуки и племянники потеют в своих консервных банках, которые они гордо именуют автомобилями, и во все корки кроют дорогую бабулю вместе с ее юбилеем. И никто ведь не посмел отказаться, сославшись на неотложные дела или болезни. Вадик даже из Англии приехал, где, впрочем, учится на ее денежки.

Она даже и не пыталась сделать вид, что любит кого-то из своих дорогих наследничков. Может быть, потому, что и мужей своих не любила. Первого, Гришу, ей буквально навязала мать. Ей тогда нравился одноклассник Валера. Ничего у них такого не было, гуляли, целовались украдкой. Он погиб в декабре 41-ого под Ленинградом. Она и поплакать-то толком не успела, а мать ее уже с Григорием познакомила. Ей восемнадцать, ему – тридцать шесть, а на вид и все сорок.

«Что ты себе думаешь, дура, - орала мать. – Ты же за ним будешь, как за каменной стеной. Война идет, что с нами дальше будет – неизвестно. Даже если и победим, мужиков будет по одному на сто баб. Будешь тогда кобениться, за первого встречного безногого пьяницу выскочишь, а то и вовсе в девках останешься вековать. А тут такой человек за тебя сватается. И не чужой нам».

Григорий Шлиманович действительно был каким-то родственником отца. Отчима… Она так и не смогла думать об Ароне Моисеевиче как об отчиме. И мать не простила – за то, что рассказала ей все. Уж лучше бы не знать ничего. Ни об отце, ни о матери, ни об… отчиме.

Тогда они уже жили в Москве – перебрались перед самой войной. Отец шел в гору – к грозно сияющим вершинам НКВД. Возможно, шел по трупам – они об этом не думали.

Эсфирь Ароновна вспомнила их квартиру в знаменитом «доме на набережной» – три огромные комнаты с высоченными потолками, стрельчатые арки дверных проемов, обилие тяжелых бархатных драпировок с кистями. И Григорий – на фоне всего этого великолепия. Буйно кудрявая смоляная шевелюра, влажно блестящие глаза за стеклами очков с прямоугольными стеклами, крупный, словно живущий своей особой, самостоятельной жизнью нос. Он носил защитного цвета тужурки и зеркально сверкающие сапоги. Эсфирь чувствовала себя рядом с ним неуютно, она ежилась под его пристальным, жестким взглядом, как на холодном ветру.

Родители давили на нее, Григорий приезжал почти каждый день с роскошными подарками. Она сопротивлялась, сколько могла, потом устала. Свадьбы по военному времени не было, просто расписались и устроили праздничный ужин. Григорий поселился в их квартире.

Он часто летал в блокадный Ленинград – его должность была связана с продовольственным снабжением.

- Это тебе, - вернувшись из очередной поездки, Григорий достал из портфеля сафьяновый футляр. – Примерь.

На черной бархатной подкладке лежали золотые серьги с каплевидными искрящимися бриллиантами и такая же брошь.

- Какая красота! – восхищенно ахнула Фира. – Откуда это?

- Оттуда! – цинично усмехнулся Григорий. – И всего-то две буханки хлеба.

Бриллианты словно потускнели.

- Но ведь это же… Как ты можешь?

- А что такого? И мне выгодно, и бабе той тоже. В Ленинграде две буханки хлеба без карточек – просто манна небесная.

Он продолжал привозить драгоценные украшения, безделушки, свернутые в трубки картины. Квартира все больше и больше становилась похожей на музей. Фира задыхалась среди этих вещей, которые казались ей мертвыми, как и их хозяева. Почему-то она не сомневалась, что люди, у которых ее муж за жалкую цену скупал их сокровища, уже погибли от голода или бомбежки. Она возненавидела Григория – его сытое, самодовольное лицо, циничную усмешку, его жадные руки с длинными и тонкими, какими-то хищными пальцами.

Однажды Фира ехала куда-то вместе с мужем и неожиданно для себя заметила, как смотрит на нее персональный шофер Григория, молоденький парнишка по имени Кирилл - жадно и восхищенно. Она присмотрелась и увидела, как подрагивают его руки, как алеют из-под пилотки уши. В самой глубине живота вдруг разлилось преступное тепло.

Через некоторое время Кирилл повез ее к матери, жившей с Изей на казенной подмосковной даче. На обратном пути их застала гроза, остановились переждать… Фира отдалась ему легко, без малейших угрызений совести, на заднем сидении автомобиля, где всего несколько часов назад сидел ее важный государственный муж.

Их с Кириллом тайные встречи продолжались несколько месяцев, а потом, несмотря на всевозможные предосторожности, Григорий обо всем узнал. Жену он избил – сильно, но аккуратно, чтобы не осталось синяков. А шофера отправил на фронт – на передовую.

Фира решила, что непременно уйдет от мужа. Но только тогда, когда будет готов запасной аэродром. И надо же такому было случиться – не успел появиться на горизонте подходящий объект, как она поняла, что беременна. Нежеланная дочь словно понимала, что мать не рада ее появлению на свет, росла хилой, болезненной и капризной. И отчаянно некрасивой, что тоже раздражало Фиру. Впрочем, гораздо больше раздражала отсрочка в планах, не говоря уж об их осложнении. А когда родилась вторая дочь, она и вовсе пала духом.

Однако не надолго. Оставив дочерей на попечение няньки, Фира с головой ушла в омут светских удовольствий. Война кончилась. Кто-то жил трудно – но только не она. Григорий менял посты, как перчатки, - один важнее другого. Они становились все богаче и богаче.

Как-то раз, рассказывая жене о сослуживце, от которого ушла жена, Григорий заметил, что, на его месте, не дал бы этой гадине ни копейки. Фира сделала вид, что ее это абсолютно не касается. И в тот же день поехала к отцу на Лубянку. Он и присоветовал ей хитрый план, рьяно приступив к его выполнению. Разумеется, не сразу, а лишь после того, как Фира намекнула, что супруг имеет любовника и тайком нюхает кокаин. Ничего этого, разумеется, Григорий не делал, у него и любовниц-то отродясь не было, но Фира что угодно придумала бы, лишь бы избавиться от надоевшего до смерти мужа, а Арон Моисеевич поверил каждому слову ненаглядной доченьки.

Дальнейшее было делом техники. Когда Григорий понял, что попал в опалу и вряд ли избежит тюрьмы, если не хуже, одного-двух тонких намеков хватило, чтобы он сам заговорил о разводе – фиктивном, разумеется! – не догадываясь, что жена только об этом и мечтает.

Деньги, облигации, драгоценности, роскошная квартира – все осталось ей. Можно было и замуж-то не выходить, так нет, понесла же нелегкая в Питер – погулять, развеяться. И познакомилась в театре с Федором Пастуховым. Ей двадцать семь, ему – двадцать два. Щенок сопливый, с наивными серо-голубыми глазами и розовой кожей, просвечивающей сквозь коротко подстриженные светлые волосы.

Федор пригласил ее в дорогой ресторан, потом они гуляли по ночному городу. Фира не слишком-то прислушивалась к его восторженной, похожей на горный поток болтовне, но все же сумела вычленить, что Федор – сын известного ювелира и сам учится ремеслу. Поэтому и согласилась встретиться еще раз.

А потом Федор вместе с отцом, нестарым еще вдовцом с породистым лицом и удивительно красивыми руками, приехал в Москву – знакомиться с ее родителями и свататься. Фира просто онемела от изумления – ни о чем таком у них с Федором в Ленинграде и речи не шло, всего-то два дня скромного платонического знакомства. Она, разумеется, хотела отказаться, тем более Федор ей не слишком понравился, только слова подбирала, чтобы сделать это повежливее, но Иван Алексеевич отозвал ее в другую комнату.

- Выходи за Федьку, Фирочка, - сказал он, прикрыв дверь. – Совсем парень голову потерял. Не ест, не спит, только о тебе и говорит. А ты и впрямь… красавица.

От его оценивающего, очень мужского взгляда Фира покраснела. Она действительно всего была красива, в мать, но после рождения Насти расцвела настоящей зрелой красотой: стройная фигура с мягкими округлыми формами, сияющая прозрачная кожа, водопад пшеничных волос, с которыми никак не могли справиться шпильки. Глаза с легкой раскосинкой отливали бирюзовой эмалью, нежно-розовые губы всегда чуть приоткрыты, словно готовые к поцелую, а носик пикантно вздернут, и тонкие ноздри подрагивают, как у чистокровной лошадки.

- Но я… - неожиданно робко пробормотала она, отводя глаза.

- Соглашайся! – жарко зашептал Иван Алексеевич прямо ей в ухо, щекоча щеку мягкой светлой бородой. – Будешь жить, как королева. Ну?

Не желая соглашаться, Фира, тем не менее, почему-то никак не могла сказать «нет». От него исходила такая сила, что она задрожала. Колени стали ватно-слабыми, чтобы не упасть, пришлось прислониться к стене.

- Дай руку! – властно приказал он, и Фира безвольно подчинилась.

Иван Алексеевич достал из кармана пиджака и надел ей на палец золотое кольцо с искусно ограненным в виде цветка сапфиром.

- Это я сделал для помолвки, - все так же жарко прошептал он ей в ухо. – Но если бы я знал… Черт подери, если бы не Федька, я бы сам на тебе женился. Пошла бы за меня?

Продолжая мелко дрожать, она молчала не в силах сказать ни слова. Отец Федора смотрел на нее с дерзкой усмешкой. Он был похож на сына – вернее, сын на него, - но только ярче и сильнее. И глаза – пасмурно-серые, с тяжелым, холодным взглядом. Смотреть в них было трудно, а не смотреть, отвернуться – еще труднее.

- Вышла бы! – уверенно сказал Иван Алексеевич и провел пальцем по ее щеке, от чего у Фиры зазвенело в ушах. – Но не могу. Сын есть сын, ничего не попишешь. Но мы эту проблему, думаю, решим как-нибудь. Так что, пойдем порадуем жениха?

Облизнув пересохшие губы, Фира неуверенно кивнула.

Потом была свадьба – бестолковая, с каким-то купеческим размахом. Шампанское рекой, две ее дочки в длинных платьях, с букетиками розовых бутонов и фрезий. Федор – краснеющий и потеющий. И взгляд Ивана Алексеевича, которые преследовал ее везде, каждую минуту – пристальный, чуть насмешливый, сквозь легкий прищур. От этого взгляда внутри все обмирало и наливалось тяжелым теплом.

Оставив Женю и Настю на попечении матери, молодые уехали в Ленинград. И в первую же ночь, когда Федор заснул, Фира пришла в комнату Ивана Алексеевича.

Эсфирь Ароновна зябко передернула плечами, словно перенеслась вдруг в тот длинный темный коридор, по которому – в одной прозрачной ночной сорочке – кралась, ступая на цыпочки, к тонкой полоске света, пробивающейся из-под дальней двери.

Свекор нисколько не удивился – как будто ждал ее. «Что, слабоват Федька? – усмехнулся он, кладя на тумбочку книгу, которую читал. – Да уж, куда ему с такой бабой сладить. Ну, иди сюда».

Зажмурившись, Фира нырнула под одеяло, зная уже, что будет ненавидеть этого человека всю свою жизнь – за власть над собой. Да, будет ненавидеть – и подчиняться. Подчиняться и ненавидеть.

Федор был похож на серенький летний дождь: ровный, монотонный, привычно-раздражающий. Да, он был добр и заботлив, умен и талантлив – Фира не спорила. Но она ни капли, ни капельки его не любила. А при таком раскладе мужчина может быть сплавом Аристотеля, Шекспира и мистера Вселенная, но вызовет лишь глухую досаду. К тому же покойная мать Федора была женщиной верующий, в вере воспитала и сына. К ужасу Фиры, которая, согласно общепринятому мнению, считала, что в Бога верят исключительно старые и убогие, муж захотел венчаться. И даже спросил у приехавшей с девочками тещи, как по ее мнению, не согласится ли Фирочка принять крещение.

Вот тут-то все и открылось. Арон Моисеевич умер за несколько месяцев до свадьбы, поэтому мать и решила обо всем рассказать.

Фира рыдала, кричала и падала в обморок. Федор метался по квартире с нашатырем и сердечными каплями. Мать сычом сидела в углу с видом оскорбленной добродетели. И только Иван Алексеевич хладнокровно наблюдал за скандалом, пряча в бороду усмешку.

К счастью, вопрос о венчании как-то отпал сам собой. Федор по воскресеньям и праздникам исправно ходил в храм, смиренно терпел ее насмешки, молился и соблюдал посты.

- Прости, - говорил он Фире, целомудренно отодвигаясь на край супружеского ложа. – Сейчас нельзя.

- Да-да, я понимаю, - фыркнув, кивала она.

А дождавшись, когда он заснет, уходила к Ивану Алексеевичу. Быть пойманной на месте преступления Фира не боялась: Федор спал так крепко, что вряд ли его разбудил бы даже выстрел из гаубицы.

Через год родился Валера. Кто был его отцом, Фира точно не знала, но подозревала, что не муж. А уж близнецы Зоя и Кирилл и вовсе были копией «деда». С каким-то темным злорадством она думала о том, что Федор считает своими детьми единокровных братьев и сестру.

Иван Алексеевич умер от сердечного приступа в 60-ом, когда близнецам исполнилось всего пять лет, - совсем еще нестарым. Федор оказался единственным наследником изрядного состояния, а талантом он намного обогнал отца. За украшения, выходившие из-под его тонких, легких пальцев, платили очень большие деньги, богатые дамы записывались в очередь и на все были готовы, лишь бы получить колечко или серьги «от Пастухова». Он и для жены делал украшения, но та редко носила их, равнодушно складывая в шкатулку.

Деньги к деньгам – они богатели, и никакие экономические катаклизмы не могли этому помешать. Федор вкладывал деньги с умом, и они неизменно возвращались к нему с прибылью. Даже в те годы, когда понятие «частный капитал» было исключительно ругательным. А уж с началом «перестройки» - и говорить нечего.

Раздражало – особенно! – Фиру то обстоятельство, что Федор огромные суммы тратил на благотворительность. С годами его религиозность стала еще сильнее, и это ее просто бесило. Федор крестил детей, а потом и внуков, пытался водить их на службы, рассказывать о Боге, но Фирины ядовитые насмешки сделали свое дело, ничего у него не вышло. Только из внучатой племянницы Галины, словно в насмешку, получилась отвратительная святоша.

Умирал Федор долго и мучительно, после инсульта его разбил паралич. Фире действовали на нервы его капризы, вонь от испачканных простыней – и, хотя дети были против, она сдала мужа в больницу для хроников. Как досадную помеху. Как старую, не нужную больше вещь. Он и на самом деле давно был ей не нужен. Все дела вот уже несколько лет она вела сама.

Завещание Федора буквально вывело ее из себя. Нет, он все оставил ей, но только с одним условием: истратить определенную – очень даже немаленькую! – сумму на постройку недалеко от их нового загородного дома под Волховом часовни во имя его Ангела – великомученика Феодора Стратилата. И вот теперь она должна терпеть соседство этой уродливой деревянной постройки, где по праздникам приезжий священник служит обедню и поминает «благоустроителей храма сего» - Федора и ее, рабу Божию Глафиру.

Эсфирь Ароновна встала, одернула платье, купленное на прошлой неделе в Стокгольме, куда она летала по делам своего холдинга. От платья – не помялась ли юбка? – мысли плавно перетекли к делам. Самой ей уже не было особой нужды проверять ежеминутно всех и вся. Механизм отлажен, работает прекрасно. Но все равно хозяйский догляд необходим.

А ведь достанется все это одному человеку. Одному единственному.

Эсфирь Ароновна давно уже решила, что будет так – и только так. Такой вот она приготовила своим дорогим наследничкам сюрприз. Эх, жаль, что не увидит она их вытянувшиеся физиономии, не услышит гневно-разочарованных воплей, когда откроют ее завещание.

Ну, допустим, кое-что они все-таки получат. Вся ее недвижимость, антиквариат, драгоценности по завещанию должны быть проданы, а деньги, вместе с теми, которые лежат на ее личных счетах, поровну разделены между пятнадцатью наследниками. А это, честно говоря, такая мелочь! Недвижимости у нее – только этот дом да квартира на Мытнинской, некогда принадлежавшая Ивану Алексеевичу. Мебель, картины, драгоценности – конечно, все это немало стоит, но все равно, по сравнению с имуществом холдинга «Серебряная гора» и компании «Эс-девелопмент», - это капля в море. Все ее пакеты акций, офисные здания, заводы, лаборатории достанутся… Достанутся тому, кто лучше других сможет со всем этим управиться.

Впрочем, она не была уверена, что сделала правильный выбор. Завещание за последние пять лет переписывала раз пятнадцать. Это уже стало своего рода игрой. Дети, внуки, племянники – все знали об этом ее хобби, старались подлизаться, войти в милость, разнюхать о содержании завещания. Друг друга подозревали: вдруг кто-то преуспел в этом занятии больше, стал фаворитом. Старались других выставить перед ней в неприглядном свете. Взаимная неприязнь, интриги, склоки. Она как могла поддерживала их в этой всеобщей нелюбви – то вдруг выделить кого-то, приблизит к себе, то наоборот оттолкнет. Она вмешивалась в их жизнь – жизнь нелюбимых детей от нелюбимых мужей или любовников, находя в этом странное, извращенное удовольствие, особенно когда они терпели неудачи в семье, страдали, винили во всем ее. «Почему, собственно, вы должны быть счастливы, когда у меня этого счастья никогда не было?» - усмехалась про себя Эсфирь Ароновна.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы она совсем ничего не делала для своих родных. Делала, но только то, что необходимо. Давала деньги на лечение, оплачивала расходы на учебу, свадьбы, похороны. На свадьбы, рождение детей даже подарки дарила. Но на жизнь не давала никому ни копейки. «Ничего, - говорила, - подождите уж как-нибудь немного. Вот умру – все ваше будет».

Они ждали. С нетерпением. С плохо скрываемым нетерпением. Пусть ждут. Она еще поскрипит – назло врагам.

В монотонную песню кузнечиков ворвался новый звук – далекий шум мотора. Эсфирь Ароновна привстала на цыпочки, но увидела только тучу пыли. Вот звук приблизился, и она смогла рассмотреть незнакомую машину, темно-зеленую «девятку». Ни у кого из ее родных такой не было. Может, не к ней, может, в деревню?

Но «девятка» свернула к «выгону» - огороженному лужку, где в дни редких семейных сборищ парковали машины. Ее собственная, вернее, принадлежащая холдингу, черная «ауди» стояла в гараже. Сама Эсфирь Ароновна машину не водила, для этого имелся шофер Миша.

«Девятка» пристроилась в углу «выгона», из нее вышли мужчина и женщина. Приглядевшись, Эсфирь Ароновна поняла, кто это. Внучка Светка, дочь Кирилла. Тощая, вечно растрепанная, в дурно сидящем голубом платье. И ее новый муженек Никита, отставной солдафон с алюминиевым крестом на шее и такой же алюминиевой сединой на висках.