Хроника двойного контракта

— Скорее — вечностью, которая состоит из бесконечно заканчивающихся жизней.

Любовь Витальевна поставила поднос на столик у кресла и подошла ко мне.

— Эти картины очень дорогие. Саша любил их, как жизнь…

— Эти картины не имеют определения — дорогие и недорогие. Они бесценны… Во всяком случае — вот эта. — Я провел рукой по раме, не смея дотронуться до пейзажа.

Шкурко повернула ко мне голову, и в ее усталых, отекших от тяжести событий глазах я прочитал удивление.

Подойдя ко второй картине, я стер пальцем пыль с одной из вершин.

— Настоящий «Закат» находится во Франции. В частной коллекции. Но эта копия действительно стоит больших денег… Но все-таки давайте вернемся к нашим баранам… Итак, я хочу жить. Расскажите мне, пожалуйста, что-нибудь об этом. И объясните, почему вашего мужа убивают в подъезде не вашего дома и это происходит в тот момент, когда я выполняю свою работу — слежу за ним по вашей просьбе?

Шкурко присела перед столиком на пуфик. Я, не дожидаясь приглашения, снова занял кресло. Глядя за тем, как она разливает кофе по чашкам, роняя капли на довольно дорогую скатерть, я подумал о том, что делиться с кем-то секретом легче, чем становиться его совладельцем. Вот ей сейчас, в ее положении, ничего не стоит взять и что-то рассказать мне. А как быть тому, кому она это «что-то» поведает?

— Любовь Витальевна, давайте определимся сразу — меня интересует только то, что касается или может коснуться меня. Я не желаю быть шкатулкой чужих секретов, тем более когда за них мне могут, как куренку, отвернуть голову. Я частный детектив. Только частный детектив не из фильма, а из жизни. Если бы я знал наверняка, что фильм закончится тем, что за мной никто больше не будет следить и я останусь жив, то я дал бы волю своему любопытству. Я работаю за деньги, а не для ублажения собственного желания знать чужие тайны.

— А я и не собираюсь с тобой общаться как со сплетницей-соседкой. Я беру тебя на работу.

Хорошо, что я не успел взять с подноса чашку с кофе, иначе бы обязательно опрокинул ее от неожиданности на то место, где на брюках находится замок.

— Что?..

— Я беру тебя на работу. В качестве частного детектива.

Я молчал. В такие минуты всегда лучше молчать. Собеседник и без вопросов удовлетворит твое любопытство. Понимая коварность моего молчания, Шкурко попыталась улыбнуться, но вышла не улыбка, а гримаса, предшествующая плачу.

— Ты что, на самом деле думаешь, что я хотела убить Сашу?!

— Вообще-то он мертв…

— Я любила его. И сейчас люблю… — Шкурко отвернулась.

Неужели я ошибся? Если она сейчас играет, то я совершенно, оказывается, ничего не знаю о людской подлости. Если нет, то…

— Сашу убили из-за меня.

Вот это — круто. Осталось выяснить — насколько.

— И ваша ревность тут ни при чем, да?

Она отрицательно покачала головой, глядя в мертвый камин.

— Тогда, наверное, кто-то решил наказать вас за то, что вы впервые в истории этого вида спорта стали президентом футбольного клуба. — Мне делать было нечего, поэтому, потягивая кофе, я начал выдвигать всевозможные версии.

Но я опять не угадал.

— Нет, все не то… — Было впечатление, что затягивание разговора было ей на руку. Любови Витальевне очень не хотелось оставаться одной.

Я снова посмотрел на копию Рериха.

— Скажите, у вас еще есть в доме картины?

— Да, одна. Саша повесил ее в своем кабинете.

— Можно посмотреть?

— Конечно… — Шкурко тяжело вздохнула и так же тяжело поднялась.

По дороге в кабинет мне удалось задать ей еще один вопрос:

— Александр Олегович увлекался живописью?

— Он работал в школе живописи. Преподавал… — Шкурко поднесла ладонь к лицу и дернула плечами.

Черт возьми, эта женщина умеет держаться!

— Я знаю, что в семьях, где есть художник, на стенах квартиры непременным атрибутом являются произведения хозяина дома. Но почему-то я их не замечаю.

— Саша никогда не был хозяином.

— Вам не нравились его работы?

— Просто я не понимаю в живописи.

— Вы — диктатор в жизни?..

Ответить она не успела. Или не захотела, воспользовавшись моментом, — мы зашли в кабинет. Когда я взглянул на картину и все понял, я спросил ее в лоб:

— Вам известно имя — Зигфрид Шальке?

Шкурко на мгновение растерялась и ответила:

— Да… Саша познакомил меня с ним, когда он работал в дипломатическом корпусе в Германии.

— Кто работал? Саша или Шальке? — съязвил я.

— Саша, естественно. Шальке — художник.

— Ваш муж у него покупал картины?

Любовь Витальевна замялась.

— Не стесняйтесь, — посоветовал я, — вы наняли меня. Поэтому — я «ваш», не так ли?

— Да, Саша покупал у него. Но при чем здесь Зигфрид? Мы говорим не о нем.

— Сейчас поймете. А теперь я попробую угадать. Картины отправлялись в Россию дипломатической почтой?

— Да, Саша говорил, что вывозить из Германии картины — это такое же преступление, как и в России. Дипломатическая почта неприкосновенна…

— У него был свой человек в консульстве?

— Был.

— Хорошо. Как вы считаете, ваш муж нарушал таким образом закон?

Шкурко заметно занервничала. Если хочешь что-то узнать о муже — скажи о нем что-нибудь уничижительное в присутствии жены. Защищая его, она всегда перешагнет грань разумного.

— А по-вашему, есть дипломаты, которые не стараются обеспечить свое будущее? Саша вкладывал все средства в картины. Зигфрид ему в этом помогал. Но это не значит, что он совершал преступления.

— Кто? — опять уточнил я. — Саша или Зигфрид?

— Да никто! К чему этот вопрос? К чему все вопросы? Да, Саша отправлял картины почтой, но иначе вывезти картины было бы невозможно.

Я передумал. Что-то подсказывало мне, что начатый мною разговор не стоит продолжать. Во всяком случае, сейчас. Проведя рукой по полотну Фридриха, я повернулся к Шкурко.

— Вернемся к нашему разговору. Вы хотите нанять меня на работу. Я согласен. Но в том случае, если вы не попросите меня найти живую воду. Уж простите, Любовь Витальевна, такие слова… Частному детективу не приходится быть сентиментальным.

— Но уважение к смерти иметь нужно, не так ли?

— Вы о муже?

— О нем.

Ей не хотелось говорить о Зигфриде Шальке, а мне — о ее муже.

— Итак, в чем заключается моя работа?

Пока я наливал остывший кофе в наши чашки, Шкурко открыла дверцу стенки изумительной работы, от которой я тоже бы не отказался, имея такую квартиру, и достала большую шкатулку. О, чудо!.. Из шкатулки появилась тонкая упаковка пятидесятидолларовых купюр и замерла прямо около меня.

— Это вам за ту работу…

Я поднял со столика тысячу долларов, с разочарованием чувствуя, как перед глазами появляется положение из моего «Устава» — не брать незаработанных денег. В моем кармане в данный момент лежала смятая купюра в десять рублей. Последняя. Не обращая внимание на то, как президент Грант подмигивает мне и беззвучно шепчет: «Тэйк ми, тэйк ми, фул!» — Я надавил на его бороду пальцем и пододвинул банкноты к Шкурко.

— Я не возьму.

Она с легким удивлением бросила на меня взгляд и снова занялась своей шкатулкой.

— Почему?

— Я не выполнил работы.

— Но ты и не мог ее выполнить… — Она вытащила руку из шкатулки, и мне показалось, что у меня двоится, или даже троится в глазах. Десятка в кармане от стыда сморщилась, как не по размеру подобранный фиговый листок. На столе, как наваждение, возникла новая стопка валюты. — Я хочу, чтобы ты нашел убийцу моего мужа…

— Давайте деньги — он сидит в машине перед вашим домом! — Я усмехнулся, подумав о том, что женщина, наверное, просто сошла с ума.

— Не перебивай. Я хочу, чтобы ты нашел убийцу моего мужа. Если ты его найдешь, то ответить на мой вопрос — за что? — тебе будет легко. Здесь — десять тысяч. Можешь взять эту тысячу как аванс.

Я задумался. С одной стороны, стать обладателем десяти тысяч — дело хорошее. С другой — усугублять свое и без того сложное положение в расцвете жизненных сил не хотелось. Я встал и подошел к окну. Партия покера в «Тойоте» продолжалась.

Поняв, что сдвинуть машину с места одним взглядом не удастся, я вернулся к столу. Как бы невзначай поинтересовался, прикуривая сигарету:

— Как дела в клубе?

Шкурко подошла к стенке, поставила шкатулку, села на пуфик и только потом ответила:

— В футболе я понимаю столько же, как и в живописи.

— Почему же стали президентом клуба?

— Я не стала. Меня «стали».

— Даже так? А почему, например, меня не «стали»?

— У тебя нет жены-депутата.

— То есть теперь у вас не осталось шансов руководить клубом? Извините, может, это опять цинично, но теперь вы не являетесь женой депутата…

Шкурко явно что-то недоговаривала, а меня это не устраивало.

— Любовь Витальевна, уж коль скоро я согласился на вас работать, то давайте начнем выяснение причин гибели вашего мужа с вас. Каким образом может быть связан перспективный футбольный клуб с депутатом Шкурко, его женой — президентом этого клуба, которая не знает, сколько ворот должно быть на поле, и убийством? Все это тянет не на детектив, а на — я сделал пальцы «веером» — «чисто русскую разборку». — Потихоньку распаляясь из-за того, что Шкурко с упрямством безумца тупо смотрит в пол, я уточнил: — Вы будете отвечать или мне потребовать с вас еще штуку за подкуп членов команды клуба?

— Саша залез в неприятную историю. Как это бывает в десяти случаях из десяти, он стал должен.

— Так. — На мой взгляд, это слово в нужный момент является поддержкой.

— Чтобы расплатиться с долгами, ему предложили выступить гарантом, как депутату, чтобы привлечь дополнительные инвестиции для клуба. Этот вопрос он должен был решить в Москве, в одном из банков… — Шкурко сорвалась: — Я же говорю, он никогда не был хозяином! Он всю жизнь был размазней! Даже когда ему сказали, что гарантией его согласия станет мое назначение, он не возмутился. Он не возмутился, когда со мной поступили, как со шлюхой! Я сама была гарантом того, что он договорится.

— Ничего не понимаю… — честно признался я.

— Что ты не понимаешь?! Мой муж должен был кому-то огромную сумму денег! Меня взяли как заложницу до тех пор, пока он не возьмет в московском банке кредит для развития клуба. Поскольку Саша — депутат, то он в состоянии будет решить вопрос о погашении кредита из бюджета городской казны. На самом деле он рассчитывался с личным долгом! Это тебе понятно?

Это мне было понятно. Мне было непонятно другое.

— Тогда зачем его убивать?

— А кто сказал, что убийцы — Сашины кредиторы?

Мне порядком надоел этот разговор. Все, что можно было от нее узнать, я узнал. Пора говорить «до свидания», брать деньги со стола и ехать к Якушеву.

Уже в дверях я обернулся.

— Когда Александр Олегович стал должником?

— Давно. Он тогда еще работал в консульстве.

— Последний вопрос. Извините за бестолковость… Как его долг связан с футбольным клубом?