Квазимодо

Квазимодо и в самом деле бестолково суетился вокруг, радостно вынюхивая давно забытые, но такие дорогие ему запахи военной службы — оружейной смазки, армейских сапог и бронежилетов, боеприпасов и взрывчатки. Он даже ухитрился заскочить в кабину «хаммера», чем до смерти перепугал дремлющего там водителя, решившего сквозь сон, что это кто-то из приятелей шарит у него по карманам в поисках сигарет. Несчастный только продрал глаза, чтобы шугануть назойливого стрелка и сразу уткнулся в оскаленную белозубую пасть там, где рассчитывал встретить привычную товарищескую ухмылку.

«Да это… — выдавил из себя Василий, после того, как дикий вопль водителя смолк, прокатившись по ущелью. — Мы это… с собакой, значит… в Бейт-Асане…»

«А! — хлопнул себя по лбу лейтенант. — Ну конечно, с собакой… Вообще-то утром тут уже собачка бегала. Ничего не нашла. Так теперь новую прислали, пошустрее? Ну давай… А чего ты не в форме? Милуим?»

«Мм-уху…» — неопределенно промычал Василий.

Лейтенант сочувственно заулыбался:

«Дернули, небось, прямо с работы? Бывает… Значит так: езжай все время прямо, до мечети. Там повернешь налево и дуй до самого обрыва. Крайний дом.»

На площади перед мечетью стояли несколько джипов, «хаммеров» и бронемашин. Солдат в красных ботинках, каске и бронежилете сделал Василию знак остановиться.

— «Куда?»

— «С собакой…» — снова попробовал Василий непонятное ему самому, но отчего-то действенное заклинание.

— «Да хоть со слоном, — грубо отвечал парашютист. — Проезжай дальше. Эта улица закрыта. Как тебя вообще сюда пустили, такого трепетного? Голову этим салагам оторвать…»

Василий заехал за джип и остановился. Ему было решительно непонятно, что делать дальше.

«Ну, Квазиморда, что теперь?»

Но пес, похоже, не испытывал никаких сомнений. Нетерпеливо повизгивая, он рвался наружу, в знакомую армейскую обстановку.

«Ладно, — вздохнул Василий. — Только чур — на поводке. А то начнешь тут опять по джипам лазать…»

Он пристегнул поводок к собачьему ошейнику.

Улицы деревни казались вымершими; трисы и ставни немногих выходящих на улицу окон наглухо закрыты, ворота заперты. Ведя на поводке настороженно озирающегося Квазимодо, Василий прошел чуть вперед и свернул налево, в сторону вади, как советовал молоденький лейтенант. Минут через пять они уперлись в край высокого обрыва. Глубокое ущелье лежало перед ними, окаймленное округлыми глыбами холмов. По склонам, на коричневых ладонях террас зеленели оливковые деревья, издали казавшиеся пушистыми шариками. В самом низу, белея каменными позвонками сквозь невысокий кустарник, лежал скелет мертвого ручья. Поверху, в подрагивающем от жары воздухе плавали коршуны, плавные и скупые на движения, как скейтбордисты.

Василий восхищенно выдохнул, сдвинул на затылок свою новую соломенную шляпу, широко раскинул руки.

«Ты смотри, какая красота, псина! Давай и мы полетаем? Что скажешь?»

Квазимодо, брезгливо сморщившись, обнюхивал угол каменной ограды. Он явно не разделял романтического настроения хозяина. К массе неведомых запахов, неизбежно сопутствующих любому новому месту, примешивался какой-то очень отдаленный, но тем не менее знакомый, и более того — чрезвычайно важный запах. Пока что он был настолько слаб, что Квазимодо не мог связать его с чем-то конкретным, и это раздражало пса. Продолжая рыться в памяти, он потянул Василия вдоль обрыва, туда, где, как ему показалось, можно было найти разгадку. Он шел, не торопясь, работая верхним чутьем и время от времени фыркая, чтобы выгнать из носа лишние, мешающие запахи. Ничего не понимающий Василий тащился следом на поводке. Вдруг Квазимодо остановился, как вкопанный. Загривок его вздыбился, и тихое, но отчетливое рычание встопорщило верхнюю губу, обнажив передние зубы. Он узнал этот запах, он вспомнил. Даже не опуская голову к земле, он знал, что там есть след, хороший, свежий след, по которому можно и должно идти. Идти, чтобы настигнуть и убить.

Василий

Пес все-таки совсем сбрендил на природе. Вырвался на свободу. Свежий воздух, запахи. Тут ведь наверняка полно всякого зверья — лисы там всякие, шакалы, барсуки… Вот и сходит с ума собака. Может, он охотничьим был, пока мы его не подобрали? А что — вполне… он ведь умница. Так что неспроста псина сейчас так старается. Наверное, нашел какой-нибудь след и теперь радуется, дурачок. Ладно, пусть себе радуется… в городе-то на барсука не поохотишься. Эй, Квазиморда! Зачем тебе барсук? Молчит кобель, только знай себе носом землю роет… да куда ж ты под откос-то?! Ах, мать твою…

Квазимодо и в самом деле уверенно тащил Василия вниз по склону. Сначала тот упирался, но потом решил подчиниться собачьей воле. В конце концов, у него самого не было никаких особенных предпочтений, так что не все ли равно? А пес, в свою очередь, выглядел таким целеустремленным… зачем же тогда расстраивать друга неуместным упрямством? Да и вообще — начерта они сюда приперлись? — Искать, правильно? Вот Квазиморда и ищет… не Мишку, так барсука. А может, все-таки — Мишку? Может, он… как это?.. — взял след? Вот будет номер!.. Да ну… чушь это все, братец. Какие из вас, бомжей, сыщики? Настоящие сыщики — они, небось, там, наверху. Что-то там варится… узнать бы — что? Только ведь хрен узнаешь. Нагнали целую армию… одних джипов на площади штук десять, и бронетранспортеры в придачу. И Шабак наверняка здесь. Вот эти действительно ищут. Завтра в новостях скажут, а пока — терпи. Терпи, о раб, влекомый Квазимордой!

Слава Богу, ботинки хорошие купил. В сандалиях-то с камня на камень особо не попрыгаешь. Впрочем, Квазимодо вел его на удивление гладко. Временами даже казалось, что они следуют какой-то почти незаметной тропке; во всяком случае, до них тут ходили и даже нередко. Взять хоть эту, неожиданно кстати оказавшуюся здесь плиту — ну чем не ступенька?.. Или этот уступ, явно отполированный многими опиравшимися на него руками… Так что, Вася, непохоже, чтоб за барсуком вы шли, ох непохоже… Отчего ж непохоже? Что, не может барсук по человеческой тропинке пройти? Люди, понимаешь, протоптали, а барсук ходит. Короче, ты губу-то не раскатывай, сыщик-прыщик. Посмотри лучше, какая красота вокруг, сколько света, сколько стройности в прихотливом сплетении линий…

Они уже спустились на дно вади, и Квазимодо, дав хозяину передышку, принялся сосредоточенно исследовать камни высохшего русла. Василий присел на выбеленный солнцем валун и закрыл глаза. Он чувствовал странную радость, совершенно несовместимую с нынешними его обстоятельствами. Он чувствовал ее уже давно, с самого утра, а может, даже и со вчерашнего вечера, или даже с того момента, когда сел в алексову крохотную «пежопку», и включил зажигание, и залихватский голос с захлестами запел «виновата ли я…» Чувствовал, но не осознавал, не знал за собою этого чувства. А теперь вот вдруг осознал, как будто только здесь, на берегу мертвого ручья, сидя верхом на белом валуне, он смог рассмотреть самого себя, глядя на свое отражение в кристально-чистых несуществующих водах.

Собственно говоря, это была не просто радость, а скорее, ожидание чего-то… Да-да, ожидание открытия, чего-то важного и красивого, чего-то такого, что растишь внутри себя в течение всей жизни или, по крайней мере, в течение самой лучшей, сильной ее части. Оно живет в тебе, как птенец, а ты даже не подозреваешь о его существовании. Ты ходишь себе, думаешь о всякой чепухе, ешь, спишь и трындишь то с теми, то с этими… а внутри тебя что-то ворочается, обрастает нежным пушком, пробует раскрывать клюв. А ты так и не знаешь ни о чем, дуб-дубарем, пока наконец не понимаешь вдруг, что вот сейчас, или через минуту, или через час — неважно когда, главное, что это обязательно случится — распахнется настежь твоя грудная клетка и оттуда, расправив неожиданно мощные крылья, вылетит, блестя белоснежным оперением, вверх и в небо, вверх и в небо, что-то ослепительное в своей торжественной красоте.

Надо же, как тебя повело… и ведь трезв, как стеклышко. С чего бы это так? Квазимодо осторожно, но настойчиво натянул поводок. Василий открыл глаза. Пес стоял, напружинив ноги и пристально вглядываясь в заросший кустарником склон. Всем своим видом он приглашал продолжить движение. Что ж… Честно говоря, прогулка начала уже слегка утомлять Василия, не привыкшего к подобным переходам. Может, отпустить собаку? Нехай себе шастает по кустам… надоест — сам вернется. А ну как не вернется?.. Да и потом — без Квазимодо Василию в жизни не отыскать ту, в общем-то, очень удобную тропинку, по которой они спустились на дно ущелья. Как-то не улыбалось ему карабкаться одному в месиве кустов, оползающих круч и невысоких, но крутых скальных стенок. Так что делать нечего… пошли, псина, черт с тобой… влеки меня дальше на аркане, как половецкого пленника. Вверх-то тащить, небось, потруднее будет, а?

И снова почти неразличимая тропинка вела их, на этот раз — вверх по склону, по жужжащему раю стрекоз, по охотничьим угодьям острых ящериц и быстрых змей с узорчатыми треугольными головами. В вышине медленно кружили коршуны, и дробно стучал невидимый вертолет.

Пещера открылась неожиданно. Заросшая кустами, она была совсем не видна с тропинки, и если бы не Квазимодо, Василий так и прошел бы буквально в шаге от входа, совершенно не заметив его. Но пес решительно ринулся прямо в гущу ветвей, таща за собою чертыхающегося хозяина. Всего лишь ценой нескольких царапин они оказались внутри прохладного полумрака, резко контрастирующего с яркой и пышной жарою, раскинувшей снаружи свои потные телеса. Пещера была пуста. Только относительно свежие окурки выдавали недавнее человеческое присутствие. Пока пес озадаченно обнюхивал пол, Василий уселся у входа и закурил, глядя сквозь путаницу ветвей на желто-зеленый склон горы напротив, на оливковые рощицы, на крутую петлю шоссе в дальнем конце ущелья.

Эта радость, это ожидание счастья — откуда они? Нет, не так… неправильный вопрос. Радость и счастье всегда были здесь, под самым его носом — только руку протяни, только зачерпни горстью световые пятна из вихрящегося желтого солнцеворота, только наполни уши шелестом и шепотом жизни, только насыть глаза улыбкой любимого рта, хрупкой линией запястья, легкими детскими локонами на подушке. Вот же оно, вот! Надо бы спросить по-другому: как же он так долго этого не видел, не замечал, а когда замечал — убегал сломя голову, как от огня? Почему называл это шелухой, мелкотравчатым мусором, пестрой поземкой ярмарочного конфетти? Почему он так боялся оторваться от своей черно-белой параллельно-перпендикулярной геометрии прямых линий? И почему именно сейчас — вдруг — прозрел?

Квазимодо сдержанно фыркнул, призывая его двигаться дальше. Подожди, псюха, дай докурить… дай понять… Да уж, загадка на сто миллионов. А может, он просто так поздно повзрослел? Может, в силу какого-то странного уродства сознания гражданина Василия Смирнова, процесс его взросления задержался на семнадцатилетнем уровне и, не сдвигаясь, продержался на одном и том же месте без малого двадцать лет? Лежал же Илья Муромец на печи… вот и он так же… Они выбрались из зарослей и продолжили движение тем же порядком.

Перевалив через гору, Василий взглянул на часы. Они шли уже не менее четырех часов, а его вожак и мучитель Квазимодо все еще не выказывал никаких признаков усталости.

«Нет, Квазиморда, так не пойдет, — объявил он, останавливаясь. — Ты меня совсем загнать хочешь, что ли? Когда назад-то?»

Пес нетерпеливо повернул голову и поскреб почву передней лапой. Он явно не собирался уступать. Василий огляделся. Внизу, по ходу движения лежало шоссе. Скорее всего это было продолжение того самого виража, который он видел из пещеры пару часов тому назад.

«Вот что, пес, — сказал Василий решительно. — Не знаю, как ты, а я спускаюсь к шоссе и иду по нему назад, как и положено двуногому существу, любящему жизнь и комфорт в ней. Понял? Хочешь — давай со мной, не хочешь — продолжай бить ноги по кочкам. Тебе легче, у тебя их четыре. Ты меня только донизу доведи, и все, отцепляюсь. Идет?»

Квазимодо проворчал в ответ что-то невежливое. Он тщательно принюхивался, высоко задрав голову, чтобы лучше поймать ветер и, видимо, совершенно не собирался принимать в расчет мелкие капризы хозяина.

«Экое заносчивое животное… Ну ничего, отольются пёске Васькины слёзки,» — подумал Василий, снова устремляясь вниз по склону вслед за собакой. Такими темпами они должны были добраться до шоссе не более чем через полчаса. Ну и ладно. Сегодня ничто не могло испортить его замечательно праздничного настроения.

Отныне все должно пойти решительно по-другому. Праздник бомжам он, конечно, устроит — не разочаровывать же людей… Но это будет прощальный банкет. Ага. Про-щаль-ный. Он проверил в памяти номер телефона… нет, не забыл. Позвонит и скажет, что все теперь будет иначе, что он — уже другой, не такой безнадежный дурак, которого она знала прежде, что он научился жить. И пусть это заняло целых двадцать лет, но зато его наука — не чета прочим. Быстро ведь только кошки родятся. Он теперь по жизни — Илья Муромец, вот кто. И черт с ними, с двадцатью годами — зато теперь у них такое счастье начнется — закачаешься! И она поймет, точно поймет, как понимала всегда. И дети…

Василий остановился вслед за неожиданно замершим Квазимодо. Они стояли примерно посередине склона. Вечер уже серебрил восточный край горизонта; небо меняло цвет, отражаясь в голубоватой ленте шоссе, по которому медленной букашкой полз патрульный армейский джип, вращая оранжевой мигалкой. Мир был красив и огромен. Мир был прозрачен, прост и чудесен, и Василий понимал его весь, до самого конца, насквозь проникая в его плавную текучую геометрию, становясь ее частью, ребром, плоскостью, объемом. У него захватило дух. Если до этого, оперируя своим прежним убогим подходом, он получал совсем неплохие результаты, то какие же открытия он сможет совершить теперь, вооруженный этой новой, цветной и многомерной геометрией! Ну все! Держитесь, нобелевские премии! Я иду! Василий выпрямился, сорвал с себя шляпу и, широко раскинув руки, закричал… и громовые раскаты его великанского баса, прыгая по склону, камнепадом скатились на дно ущелья. О-го-го!.. О-го-го-го!.. Я иду!..

Автоматная очередь ударила его в грудь, и он упал навзничь, не понимая — почему? Мир продолжал светиться вокруг своими чудесными красками, правда основной его объем теперь занимало небо, становившееся все огромнее и огромнее. А посреди всего этого сидел на камне Илан, и огромный пес, по имени Оскар, примостился рядом, и странным в этом было не то, что они так спокойно сидели там, прямо посреди неба, потому что — где же им еще сидеть?.. а то, что Василий совершенно точно знал, как их обоих зовут. Илан покачал головой и спросил:

«Как же ты так, брат?»

«Как?» — спросил Василий.

«Ничего, — сказал Илан. — Чифуля с ним рассчитается, уж попомни мое слово. Знал я, что он его найдет, ма?ньяка. Так и вышло. Правда, Оскар?»

Пес задрал к хозяину большую умную башку и зевнул.

«Какой Чифуля?» — спросил Василий.

«Ну как… — сказал Илан. — Чиф. Квазимода по-вашему.»

«Аа-а… — понял Василий. — Так его Чифом зовут! А мы-то не знали… а он, пес, молчал. Ладно, теперь будем правильно звать.»

«Нет, — сказал Илан. — Теперь уже поздно.»

«Почему?» — спросил Василий, но отвечать было некому. Не было ни Илана, ни Оскара, большой овчарки. Да и небо отчего-то погасло. Тогда Василий закрыл бесполезные уже глаза и умер.

Абу-Нацер

Абу-Нацер положил автомат и осторожно выглянул из-за камня. У него еще оставалась последняя надежда на то, что солдаты в джипе не услышат выстрелов, проедут мимо. Такое иногда бывает — у них там оглушительно трещит рация, да и двигатель у бронированной «суфы» ревет, как недоенная корова, особенно на подъемах… Ну?.. Нет, черт, остановились. Дерьмо! Он снова нырнул за камень, сел на землю рядом с оружием. Такого невезения с ним давно не случалось.

А ведь как хорошо шло поначалу! В Бейт-Асане он сделал все, что планировал. Теперь никто не мог рассказать ничего — не осталось ни одного свидетеля, точка. Да еще и чисто так сработано — вот вам жертвы, вот вам убийцы, все на месте, всё в наличии, всё под рукой для уважаемого господина следователя. Даже нож им оставил, орудие убийства, чтобы лишний раз порадовались. Вложил его в мертвую руку Хамдана. А о мотивах пусть сами думают. Трое родных братьев перебиты — зачем? А черт его знает зачем. Может, кровная месть — почему нет? Поди свяжи самого Абу-Нацера с этим делом. Он тут совсем ни при чем. Во-первых, никто его в эту ночь в деревне не видел, кроме, конечно, мертвецов. Но мертвецы, скорее всего, промолчат, из скромности. Во-вторых, Хамдана с Махмудом он взял к себе недавно, месяца не прошло. Ни на какие дела еще вместе не ходили, так что откуда Шабаку знать, что это люди Абу-Нацера?

Вот и получалось, что никак на него не выйти, нет причины. Могли, правда, пустить собак по свежему следу, но в том-то и вся загвоздка, что собаке надо показать, кого искать. Так-то на тропинке всяких следов полно, даром что потаенная… А кого искать — неизвестно, вот так. Обрубил концы Абу-Нацер, как есть обрубил! Но осторожность никогда не помешает, и поэтому он все равно просидел до раннего полудня в пещере на противоположном склоне вади. Просто для того, чтобы убедиться, что все в порядке. Так оно и оказалось. Он даже различил дальний собачий лай и немного поднапрягся — а ну как все-таки возьмут след? Нет, не взяли… покрутились по окраине деревни, да и убрались восвояси. Ах, молодец, Абу-Нацер, ах молодец! Это у него жизнь которая? Восьмая? Или не в счет?

Дальше Абу-Нацер шел быстро, без остановок. Одному всегда легче, особенно с его-то опытом, с его быстротою, с его ловкостью и чутьем. Он не спал уже больше суток, но все равно ощущал себя свежим и сильным, как матерая пантера. Куда там до него молодым, всем этим хамданам да махмудам! Хотя у Махмуда все-таки был шанс, был… не повезло парню. Что ж, везение — часть этой игры. Нету у тебя семи жизней — не суйся. Или скольких там?.. десяти? И все-таки в укрытие он тоже не пошел сразу, напрямик. Сделал широкий полукруг, на всякий случай, чтобы успеть потом услышать идущих по следу собак, если, не приведи Аллах, все же зацепятся.

В большой пещере стоял запах мочи. Заложник лежал без движения там, где они его оставили, надежно связав по рукам и ногам и приковав за ошейник цепью к вбитому в стену кольцу. Абу-Нацер подошел и пнул его носком ботинка.

«Ну что? Как ты тут без родителей? Надул в штаны? И не стыдно — такой большой мальчик… ай-я-яй…»

Пленник шевельнулся и что-то промычал через нос. Рот у него был заклеен липкой лентой, для надежности несколько раз обернутой вокруг головы.

«Пить, небось, хочешь? Нет, дорогой, сначала наружу. Мне тут с тобою еще неизвестно сколько сидеть, так что гадить внутри запрещаю. Понял? Еще раз увижу — начну резать… пальчик за пальчиком, пальчик за пальчиком… у тебя их пока двадцать, надолго хватит.»

Абу-Нацер открыл замок и удлинил цепь, так что теперь ее хватало на то, чтобы выйти наружу и даже отойти метров на десять от пещеры.

«Давай, пес, пошел вон, — сказал он, развязывая заложника. — Вставай, говорю!»

Человек с трудом подвигал одервеневшими конечностями и стал подниматься, держась за стену, медленно и мучительно, в несколько приемов. Абу-Нацер, повернувшись к нему спиной, рылся в мешке с одеждой.

«Не вздумай снимать скотч со рта, — предостерег он, не оборачиваясь. — На-ка, смени штаны. Хамдану они больше не понадобятся…»

Выгуляв пленника и бросив ему флягу с водой и сухую лепешку, Абу-Нацер снова укоротил цепь. Что делать дальше? Это должно было выясниться в ближайшие сутки. Если не произойдет ничего непредвиденного, то вполне можно следовать первоначальному плану… конечно, с некоторыми изменениями. Прежде всего, надо залечь и не высовываться недельку-другую. Слава Аллаху, пещеру они оборудовали так, что можно без проблем продержаться в ней несколько месяцев. Вода, хлеб, консервы, курево… всего навалом. Патронов и гранат столько, что за всю жизнь не перевести. Одежда. Медикаменты. Короче — все. Даже студия для съемок. Хотя теперь неизвестно, когда снова снимать начнем.

Абу-Нацер вздохнул и посмотрел в дальний угол пещеры, где располагалась «студия» — предмет его особой гордости. Нечего говорить, тут они потрудились на славу. В жизни не догадаться, что дело происходит в пещере. Стол. Стул. На беленом картонном заднике развешаны флаги и портреты шахидов. Даже пол умелец Махмуд выложил плиткой — комната и все тут. Свет на батареях. Все тип-топ, не подкопаешься. Неужели впустую? Ну нет… Абу-Нацер так быстро не сдается. Мы еще по вашим си-эн-энам погуляем…

Помощников, конечно, надо новых, это верно. А иначе — как кассеты передавать? Где газету свежую брать для съемки? Да и воду хорошо бы сменить… свежая-то, она получше будет. Ну помощники не проблема, найдем. Одного телефонного звонка хватит. Не впервой. Но это все потом, через две недели. А пока — залечь и не дышать. Кстати, и поспать не мешало бы. Абу-Нацер связал заложника, лег и мгновенно заснул.

Проснулся он через несколько часов, рывком, как от удара. Кто-то спускался по склону прямо над ним. Причем делал это, нисколько не таясь, если судить по многочисленным мелким камешкам, скатывающимся сверху на площадку перед пещерой. Абу-Нацер схватил оружие и выбрался наружу. Собака! Это и в самом деле была идущая по его следу собака. Уткнув нос в землю, она сейчас в точности повторяла ту же самую большую петлю, которую Абу-Нацер предусмотрительно сделал перед тем, как войти в укрытие. Но что это за чучело тащится за ней на поводке? Соломенная шляпа, светлая бородища чуть ли не до пояса, футболка, драные джинсы, туристские ботинки… Откуда тут взялся такой на мою голову? Абу-Нацер присмотрелся — нет, вроде бы безоружен… даже рукоятка пистолета не топорщится за поясом… может, на голени?.. нет, непохоже. Просто гуляет? Он-то, может, и да, но вот собачка у него — точно не просто так землю носом роет. По мою душу собачка идет, верное дело — по мою… Так что мимо они не пройдут, даже не надейся…

Так. Теперь — чем их брать-то? Мужик, видать, здоровый… метра два, не меньше. С ножом против такого опасно. Хотя можно было бы и с ножом, да вот собака все дело портит. Вцепится в ногу или куда еще и все — пока с ней разбираешься, уйдет мужик, выкатится на шоссе, а там — машины, джипы патрульные. Абу-Нацер взглянул на шоссе, и сердце его упало. Крутя нелепой под ярким еще солнцем мигалкой, по дороге медленно полз зеленый армейский джип. Вот ведь накликал! Что же делать-то, мать твою… ах ты, черт, жалость-то какая! И надо же, чтобы все так по-идиотски сложилось — и джип, и собака, и чучело это соломенное, и все — в одно и то же время!

Мужик с собакой приближались. Они находились уже в каких-то тридцати метрах. Вдруг собака остановилась и, подняв голову от следа, посмотрела прямо на Абу-Нацера, вернее, на заросли кустарника, закрывавшие площадку перед пещерой. Она уже почуяла его, сволочь! Она уже точно знала, где он, видела его своим проклятым носом сквозь все камни и кусты. Она стояла, напружившись, натянув поводок и скаля передние зубы. Она смотрела прямо в его глаза. Рука Абу-Нацера непроизвольно дернулась к лицу, к шрамам. Он поднял автомат и навел его на лохматую собачью шею. Стрелять сейчас или немного подождать? Подождем… может, джип тем временем отъедет…

И тут этот гад сорвал свою дурацкую шляпу и завопил во все горло, размахивая руками и явно сигнализируя о чем-то… кому? — джипу, кому же еще?!. О чем? — ясно о чем… Заткнись, сволочь! Абу-Нацер рывком перевел автомат на широкую грудь в темной, неопределенного цвета футболке и нажал на спуск. Возможно, очередь была чересчур длинной, патронов шесть, не меньше. На этого клоуна хватило бы и двух. Может, тогда бы и в джипе не услышали? Но уж больно неожиданно он заорал… вот и сорвалось… черт.

Мужик упал за камень, собака тоже куда-то делась, во всяком случае теперь Абу-Нацер не видел ни его, ни ее. Но он был уверен, что попал, причем всеми шестью. Сейчас его больше интересовал джип. «Суфа» какое-то время постояла, будто раздумывая. Затем мотор ее снова взревел, и она неуклюже развернулась лицом к склону. Затем одновременно распахнулись бронированные двери, и под их прикрытием солдаты, по одному с каждой стороны, выставили в сторону Абу-Нацера стволы своих автоматов. Засекли… если не его самого, то общее направление уж точно… На всякий случай Абу-Нацер переменил позицию. Но солдаты не стреляли. Теперь они будут действовать наверняка. Вызовут подмогу, вертолет, мать его!.. оцепят, прочешут…

Абу-Нацер выругался. Теперь-то уж точно сериала не получится. Надо уходить. Эх, жалко!.. такую студию отгрохали, такое убежище!.. и все прахом! Проклятый Зияд! С него все началось, с пса поганого! Еще и то жалко, что времени на него не осталось, умер, подлец, легкой смертью. Ну ничего… дети у него еще дышат, и жена — тоже… он мне еще с того света должок вернет, сволочь! Абу-Нацер перевел дыхание. Ярость слепила его. Стоп, стоп… сейчас не время. Сейчас надо уходить и побыстрее. Убить заложника и — вперед…

Он еще раз посмотрел на дорогу. Джип стоял все в том же положении, отражая клонящееся к закату солнце своим пуленепробиваемым ветровым стеклом. Стволы М-16 торчали из-за его распахнутых дверей, как чересчур длинные плечики из-за створок платяного шкафа. Нужны вы мне… суки… Абу-Нацер подобрал автомат и аккуратно переместился в пещеру. Так… что берем с собой? Пояс с рожками — это само собой… флягу… нож… пару лепешек… мобильник… нет, два мобильника… все. А, нет, не все. Заложник. Ну, это мы быстро… Абу-Нацер перевел автомат на одиночный, повернулся к связанному пленнику и… не выстрелил. Громкое — в звонкой тишине пещеры — рычание заставило его обернуться.

Собака стояла у входа в пещеру — в той же позе, в какой он видел ее несколько минут тому назад — напружившись, опустив голову достаточно низко, чтобы прикрыть горло от зубов врага, щеря передние резцы под дрожащей от глубокого утробного рыка верхней губой. Она смотрела ему прямо в глаза, ловя и вычисляя каждое его движение. И тут Абу-Нацер понял, кто это. Рука его снова дернулась к шрамам. Вот оно что… Она снова пришла за ним. Нашла его. Как? Неважно… не задавай смерти вопросов, Абу-Нацер. Смерти? Нет уж… много я вас таких видал, смертей! Много у вас на меня смертей, да у меня на вас жизней больше!

Он рывком вскинул «калач» и выстрелил. Пуля впилась в землю — проклятая тварь успела прыгнуть вперед и вбок. Их разделяло совсем немного — метров пять, но Абу-Нацер смог выстрелить еще не менее трех раз, все мимо. «Как тогда, в Эйяле, — мелькнуло у него в голове. — Сейчас вцепится в ногу. Тут-то я ее…» Но на этот раз получилось иначе. Собака прыгнула, он услышал страшный лязг зубов. Правая рука взорвалась болью; Абу-Нацер попытался удержать автомат и не смог.

Квазимодо

След был свежий и ясный, как весеннее утро. Квазимодо шел, не сбиваясь и ни разу не потеряв запаха. Временами он даже позволял себе переходить на верхнее чутье, особенно после пещеры, где враг зачем-то задержался довольно-таки долго. Эта глупая задержка лишала его последних шансов запутать погоню… если, конечно, он и дальше продолжал сражаться честно, пешком, а не улизнул на автомобиле. Впрочем, какие могут быть автомобили здесь, в горах? В общем, все шло как надо, вернее — почти все, потому что хозяин, честно говоря, ужасно мешал.

Мало того, что приходилось тащить его за собой в гору, понапрасну тратя силы, которые ох как могли пригодиться в будущей неизбежной схватке. Мало того, что он усаживался отдыхать при первом возможном случае, вытаскивал свое несносное курево и принимался дымить прямо в квазимодин нос — действие совершенно недопустимое в разгар преследования, когда нос должен работать тонко и точно, непрерывно фильтруя и анализируя запахи. В дополнение ко всему этому, хозяин постоянно демонстрировал явное желание прервать погоню, и это в конечном счете подрывало квазимодову уверенность в себе.

Собака не имеет права атаковать человека просто так, только потому, что он ей не нравится. Даже угроза собачьей жизни не является достаточным основанием для преследования людей. Достаточным основанием может быть только приказ хозяина, его желание, выраженное явно или неявно — в зависимости от обстоятельств. Хозяин решает, хозяин определяет — кто враг, а кто, наоборот, друг. Чей друг, чей враг? Конечно, хозяина. Но с того момента, когда хозяин решает объяснить это своей собаке, его друзья и враги автоматически становятся друзьями и врагами также и для нее. Все просто. К примеру, люди из зеленых фургонов не являлись врагами. Убийцами — да, но врагами — нет. От них можно и нужно было убегать, временами дозволялось даже куснуть или сбить с ног, если они преграждали путь… но преследовать и убивать — нет, ни в коем случае.

Вот и теперь, идя по следу, Квазимодо очень нуждался в этой уверенности. Не то чтобы у него возникали чересчур большие сомнения. Он точно знал, что перед ним враг. Однажды он даже держал его за горло, и только необъяснимая случайность, неведомая, налетевшая сзади сила спасла врага, дала ему уйти, заставила пса забыть о недобитом противнике. Но сейчас выяснилось, что Квазимодо ни о чем не забыл. Запах врага цепко сидел в его памяти, и сегодня, едва почуяв его след, пес уже точно знал, что следует делать. Сколько раз они проделывали это с Иланом на тренировках! Ах, если бы Илан был здесь вместо нового хозяина, то все, конечно, выглядело вы совсем иначе…

Новый, другой хозяин… означало ли это, что и враги отныне были другие? Нет, навряд ли… А вдруг все-таки — да? Это были плохие сомнения, и Квазимодо всеми силами гнал их от себя. В момент схватки, когда исход решается быстротой реакции, нельзя сомневаться. Сомнение приводит за собою смерть и что еще хуже — поражение. Оставалось надеяться, что ближе к концу погони, увидев врага лицом к лицу, хозяин прояснит ситуацию.

Увы, дальнейшее лишь подтвердило худшие собачьи опасения. Квазимодо специально не пошел к врагу напрямую, хотя мог бы сделать это сразу, немедленно, когда они еще находились непосредственно над пещерой. Вместо этого он продолжил идти по следу, повторяя длинную идиотскую петлю, которую враг заложил в наивной попытке сбить его с толку. Пес делал это исключительно для того, чтобы предоставить хозяину дополнительное время для принятия решения. Всего-то и требовалось, что отстегнуть поводок и скомандовать «вперед!» или даже не скомандовать, а просто легонько подтолкнуть и, может, еще немного приободрить ласковым поглаживанием… хотя последнее — уже роскошь… не излишняя, но роскошь. Всего-то! Потому что все остальное Квазимодо брал на себя.

Однако хозяин продолжал вести себя так, как будто еще окончательно не определился. Вокруг все буквально кричало: «враг!», «враг!», каждая ветка, каждый камень, каждая складка почвы, но хозяин не обращал на это никакого внимания. Недоуменно оглядываясь, Квазимодо видел, что Василий даже не смотрит в его сторону. Он вообще почему-то смотрел все больше вверх, в небо, или вдаль — на другую сторону ущелья, или на вьющееся внизу шоссе… куда угодно, только не туда, куда необходимо было смотреть: на след, на землю под ногами, на приближающиеся заросли кустов, истекающие миазмами вражеского запаха.

Не доходя до зарослей, Квазимодо остановился. Хозяин должен был решить здесь и сейчас. Идти дальше означало буквально наступить на автомат залегшего в засаде врага. А то что враг вооружен, ясно следовало из доносившегося характерного запаха оружейной смазки. И еще… только теперь Квазимодо различил еще один запах, и это окончательно повергло его в смятение. К запахам врага и его оружия отчетливо примешивался запах Мишки! Как же так? Мишка вместе с врагом?.. Это могло означать только одно: Квазимодо ошибался, а прав снова оказывался хозяин! Прежний враг действительно перестал быть врагом… кто ж мог знать?

Ага, теперь «кто ж мог знать»! Сколько раз тебе говорили: не умничай, пес, не надо! Никому твоя инициатива не нужна. Твое дело — лохматое, делай что говорят, и точка. Квазимодо нерешительно переступил с ноги на ногу и с покаянным выражением на морде обернулся к Василию. Но хозяин снова не смотрел на него. Он сорвал с головы шляпу, раскинул руки и закричал, очень громко — по-видимому, выражая таким образом радость от предстоящей встречи с Мишкой. А потом раздалась автоматная очередь, и все решилось само собой, так просто и явно, что не оставляло места никаким сомнениям.

Квазимодо сразу понял, что хозяин умер — по тому, как он упал, по стеклянному блеску обращенных в небо глаз и главное, по особому запаху смерти, всегда сопровождающему ее, безотносительно от того кто умирает, человек или собака. Поводок был намотан Василию на руку, и поэтому, упав, он рывком потянул на себя и пса, сдернув его с тропинки. Квазимодо подполз к голове хозяина и лизнул его в щеку, прося прощения за то, что не смог защитить его вовремя. Прав все-таки оказался он, если теперь это еще имело какое-нибудь значение. Враг оставался врагом вне зависимости от перемены хозяев.

Пес попробовал высвободиться — бесполезно. Мертвая рука хозяина крепко сжимала конец ремешка, как будто Василий твердо решил мешать своей собаке даже после собственной смерти. Квазимодо лег на живот, зажал поводок между ног и принялся перегрызать его, стараясь сделать это как можно быстрее. На привязи он был совершенно беззащитен против огнестрельного оружия. Если противник не дурак, то он должен подойти прямо сейчас, и тогда… Но противник не шел, и шансы Квазимодо возрастали с каждым перетертым кожаным волокном. Он вообще сделал сегодня много глупостей, этот противник… Наконец при очередном рывке ремешок лопнул. Теперь — быстрее!

Квазимодо сразу же взял максимальную скорость. Он вынесся из-за камня, двигаясь молниеносным зигзагом, чтобы обмануть пули. Но выстрелов не последовало. Быстро преодолев расстояние, отделявшее его от кустов, пес решительно проломился через колючие ветки и оказался на небольшой площадке перед входом в пещеру. Площадка была пуста. Где же он?.. Квазимодо принюхался и вошел внутрь. Враг стоял к нему спиной, нацелив оружие в лежащего на полу… Мишку! Ну конечно! Они не могли быть вместе! Можно было атаковать немедленно, но пес предпочел сначала зарычать, отвлекая внимание врага от беззащитного хозяина.

Враг обернулся. Точно. Это был он, тот самый. Только тогда он защищался ножом… Квазимодо смотрел ему прямо в глаза, ловя и вычисляя каждое его движение. Ну, начинай… он увидел, как дернулся автомат и резко прыгнул вбок и вперед. Пуля взрыхлила землю в шаге от пса. Квазимодин зигзаг, натренированный на долгих занятиях с Иланом, действовал безотказно. Попасть в него можно было только случайно, а поскольку Абу-Нацер стрелял одиночными, то это еще больше уменьшало его шансы.

Но все-таки автомат оставался автоматом, и поэтому Квазимодо не поддался соблазну сразу вцепиться в горло. По правилам сначала требовалось обезручить противника. Пес подскочил сбоку и высоко подпрыгнув, коротко цапнул врага выше правого локтя. Абу-Нацер выронил автомат, рука его повисла как плеть. Развернувшись бешеной юлой, Квазимодо сделал быстрый круг по пещере и, набрав скорость, прыгнул врагу на грудь. Абу-Нацер упал навзничь. Он стукнулся затылком о плитки «студии», столь красиво уложенные Махмудом. Он даже не успел поднять руки к шее, чтобы защититься, чтобы хоть ненамного продлить сопротивление. Страшные зубы уже рвали его горло, кровь толчками выплескивалась из разодранных артерий. «Вот и все, — подумал Абу-Нацер. — Кончились жизни. Сколько их там всего было?..» Чтобы отвлечься от боли, он начал считать свои жизни, но успел насчитать только одну.

Мишка

Они живут в Эйяле, в том самом доме. Квартплата низкая, потому что, кроме Мишки и Квазимодо, желающих снимать тут пока не находится. По нечетным дням недели Мишка принимает в местной поликлинике, а по четным объезжает на бронированном микроавтобусе окрестные мелкие поселения. Квазимодо в его отсутствие доблестно дрыхнет дома, причем — и по четным, и по нечетным. Иногда, правда, он спускается в ущелье поохотиться на мышей — просто для поддержания формы, а также чтобы лишний раз напомнить о себе всяким обнаглевшим шакалам.

Вечерами они молча сидят на балконе, глядя на желтую луну, сонно вплывающую в небо, словно зевающая купчиха в горницу. Зловредный минарет из Бейт-Асане каждый раз так и норовит ухватить лентяйку за ее соблазнительные округлости, но она уклоняется с неожиданной ловкостью и, молодея на глазах, лихо запрыгивает наверх, в строгие звездные выси. Тогда Мишка гасит последнюю сигарету и встает, и Квазимодо за ним. Они выходят на опоясывающую поселение дорогу и идут себе, не торопясь, дыша горьковатым самарийским воздухом, замешанным на сухой траве, оливках и солнечной пыли.

Они идут по дороге, по жесткой каменистой земле, в ночи, полной теней и вздохов. И вместе с ними идут их вздохи, их тени. Рассеянно поглядывая в небо, отмеривает широкие шаги бородатый геометр Василий. Едет на своем велосипеде Илан, и огромная овчарка Оскар неторопливо трусит следом, низко свесив длинный розовый язык. Чинно, под ручку прогуливаются Вадик с Лизой. Захлебываясь смехом, бежит четырехлетний Юрка, и ослепительно красивая Маша, присев и раскинув руки, смеется навстречу мальчику зеркальным отражением его смеха.

Все тут, все на месте. Вернувшись, Мишка заваривает чай с мятой, а Квазимодо без лишних сложностей лакает воду из миски, долго и шумно, разбрасываясь веселым веером брызг. «Экий ты все-таки свинтус, Квазимодо, — говорит Мишка. — Подтирай тут за тобой… не можешь воды напиться по-человечески! Смотри — выгонят нас отсюда к чертовой матери за твои безобразия. А кстати, не купить ли нам этот домик, как ты думаешь? Главное, что и просят-то совсем немного. Вот подкопим деньжат, и… А?.. Что скажешь?»

Квазимодо удовлетворенно слизывает с морды лишние капли и улыбается.

апрель-август 2004, Бейт-Арье.